Бостон, Юнити-стрит, 6

Ночь была так темна, что густая сырая взвесь, затуманившая улочку, была совсем не видна, хоть и явственно ощущалась кожей и лëгкими. Впрочем, из-за неë ещё с сумерек дальше, чем на десять шагов, ничего нельзя было увидеть. Что-то желтело сквозь мутный мрак. Если посмотреть немного выше, можно было разглядеть очертание черной крыши и тогда только понять, что это светится окошко. Полночь уже миновала, и другие окна улочки, застроенной похожими один на другой одноэтажными домиками на две двери, выходящие прямо на улицу, давно потухли. За горящим окном находилась небольшая и чисто выметенная вытянутая комната. В одном углу стояла узкая железная кровать, в другом письменный стол, к которому жался старый шкаф, покрытый потертым и потускневшим лаком. На окне стояла керосиновая лампа, а на стоявшей тут же табуретке, забравшись на неë с ногами и навалившись переплетынными руками на некрашеный деревянный подоконник, сидел Петр Степанович Верховенский. Он сидел так уже давно. Бог знает каким образом, от Кириллова, что ли, ему перешла привычка ночного чаепития, так что около часа назад он привалился с чашкой к окну темной комнаты, наблюдая, как гаснут один за одним светлые прямоугольники на другой стороне улицы. Когда же не осталось ни одного, мрак комнаты слился со мраком ночи, и Верховенскому стало казаться, что из темноты к нему тянутся и уже пробираюся в дом сырым холодком чьи-то тонкие черные пальцы. Тогда он зажег лампу, и за окном появилась комната, такая же, в какой сидел он, только чуть прозрачнее и сташнее, и вместо дальней стены - ночь. Прямо за стеклом, навалившись на подоконник, на него смотрел в упор ещё молодой человек с неаккуратно подстриженными светлыми волосами в очень широкой рубашке из грубой ткани под темным полинявшим халатом, который он три года назад, не думая носить, утянул из-под носа отца, просто чтобы узнать по реакции старика, стоящая ли вещь. Петр Степанович перебрался в Бостон, где теперь и находился, более двух лет назад, после того, как из России ему пришло письмо от Эркеля. Тот писал, что правительству "всë дело стало известно" и что его, Верховенского, "могут теперь запросто выдать", что "нужно укрыться", и что самого его везут на каторгу, и он с большим трудом добился возможности отправить письмо, и ещё исписал листка два, но дальше читать смысла не было. Петр Степанович получил у одного знакомого поляка фальшивые документы гражданина Соединенных Штатов на фамилию Шатский (тогда это показалось очень забавным) и отправился в Новый Свет. В детстве рядом с имением господина, приходившегося кем-то там Степану Трофимовичу, где Петруша провёл довольно долгое время, расположился цыганский табор. Цыгане были яркие, звенящие и улыбчивые, они пели странные песни и жгли в поле большие костры. Он тайком бегал с крестьянскими ребятишками посмотреть на них и почему-то всегда терял на этих вылазках то пояс, то платок, то ещё какую-нибудь мелочь. А однажды у одной из господских деревень появился эшафот, и нескольких молодых цыган, а сними и какого-то крестьянина, стали за что-то вешать. Крестьянин то ругался, то молился, а цыгане курили. А потом все они повисли рядком. Не было крови, не было криков боли, только люди, повиснув на веревках, все равно отчего-то умирали. После этого табор уехал, а Петруша, пораженный увиденным до глубины души, ещё долго не мог забыть этих людей. У него не укладывалось в голове, что можно сначала стоять и курить, а потом повиснуть, и умереть, и уже больше никогда не курить. Со временем всë забылось, но письмо Эркеля против воли воскресило воспоминание. Только почему-то в петлях безжизненно болтались не те цыгане, а он сам, Эркель, Виргинский, Толкаченко... В Бостоне он первым делом обратил внимание на то, что все вокруг чему-то улыбаются: с улыбкой встретили его оборванные торговцы безделушками, окружавшие каждого, сошедшего с парохода, улыбались господа в каретах и их извозчики и вообще почти все, кого он встретил по дороге до ближайшей гостиницы. Он быстро нашел неплохое жильë, завëл несколько полезных знакомств, но уже через пару недель обнаружил, что деньги его стремительно кончаются. Новые знакомые, мило улыбаясь, наотрез отказались давать в долг, и тогда Петр Степанович решил написать в Россию. Вот только кому? Отцу, что ли? Каторжному Эркелю? Вспомнив, что от Эркеля он плучал письмо, которое не дочитал и в котором вполне могут находиться весьма ценные сведения, Верховенский отыскал чудом сохранившийся конверт, на этот раз решив тщательно изучить его содержимое. Ох, Степан Трофимович умер... Земля ему пухом. Лизу убили, нехорошо. Жена Шатова и ребëнок... Они-то отчего? Нельзя поподробнее писать?.. Ставрогин... Повесился... Дурак. Этого усадили... Этого тоже... Ага, Шигалев на свободе. Нет, ненадежный это человек, Шигалев. Ещё выдаст. А жить так хочется. Но через три дня Верховенскому пришлось перебраться из прежнего жилья в домишко на Юнити-стрит и продать почти всю свою одежду, так что Шигалеву было-таки отправлено письмо с просьбой выслать какие возможно вещи Степана Трофимовича, раз они тому, по-видимому, уже без надобности. Но ответа не было и не было. Тем временем все знакомства Верховенского как-то сами собой сошли на нет, последняя служанка была им отпущена, а сам он, скрепя сердце, пошел работать. Работа была тяжелая и неблагодарная, но именно она позволила ему сохранить крышу над головой и даже получить возможность изредка выезжать из города на природу. Скоро он так привык к своей новой жизни, что старая стала казаться лишь померещившимся когда-то в полусне призраком. Только по ночам и по воскресньям, когда тяжелая однообразная работа у станка не выбивала из головы все мысли, этот призрак становился осязаемым, принимая облик то Шатова, то отца, то Кириллова, садящегося на уголок кравати и вместе с Верховенским недоумевающим, зачем всë было, что именно было и было ли? Одной ночью, ксжется, проснувшись, Петр Степанович обнаружил, что по всему его телу ползают, перебирая тонкими цепкими лапками, невесомые паучки. Стоило ему их заметить, как паучки исчезли, а сплетенная ими красноватая паутина осталась на руках мелкой сеткой. Подскочив с постели, как ошпаренный, Верховенский понял, что в комнате нечем вздохнуть, а все углы еë оплетены уже обыкновенной, белой паутиной. На следующее утро хозяин соседнего дома рассказывал супруге странный сон, в котором какой-то взъерошенный полоумный иностранец со слезами умолял его на ломаном английском продать или хотя бы одолжить ему веник. Супруга посоветовала мужу меньше курить и больше гулять на свежем воздухе. Недавно, получив оплату очередного месяца своего труда, Петр Степанович на извозчике выехал за город. Скоро дома стали редеть,мостовая сошла на нет, вдали показался лес. Прямая дорога стрелой летела к нему, теряясь где-то вдали. Он медленно пошел по ней, и лес стал приближаться. Обычный, знакомый осенний лес, пахнущий мхом и грибами, вскрикивающий стайками взлетающих птиц. Казалось, какие-нибудь несколько часов иди по нему - и выйдешь к оставленному дому, и холодно-ласковая жена того господина из детства, наверное, постаревшая и надевшая траур, вежливо улыбнувшись, пригласит по старому знакомству зайти на обед. А он ответит: "Thank you, madam... " Нет, не так же... Господи, как давно он не говорил по-русски. Он представил себе, как заходит в давно забытую им залу... Но в ней говорят по-французски. Тогда он представил кухню: вот старая кухарка, а вот еë дочь, и они поют неведомо откуда раздобытые ими песни про Степана Разина, про влюбленных парней и девушек и самые грустные, долгие и цепенящие песни про раненых и умирающих, выдуманных и настоящих воинов. Он закрыл глаза, ему слышалось пение, тысяча песен, тысяча голосов, и он очень хотел подхватить, подпеть хоть одному из них, но не смог. Ему только удалось ухватить одну какую-то строчку и прочитать еë нараспев, вслушиваясь в звуки собственного голоса. - Черный ворон, что ты вьешься?.. Слово за словом, песня вспомнилась вся. А за ней другая, третья... Верховенский не знал, зачем живет, но каждый раз, когда он доставал из письменного стола свой пистолет и подолгу на него глядел, секунды начинали сгущаться, свинцом капая ему в мозг, и он каждый раз, так ни на что и не решившись, падал лицом на подушку. Сейчас пистолет лежал где-то на столе, скрытый густой тенью. Петр Степанович, прислонив голову к холодному стеклу, уже готов был провалиться в дремоту, но тут в зеркальной комнате за окном что-то шевельнулось, и из темноты вынырнуло лицо. Верховенский вскрикнул и, чудом не задев лампу, опрокинулся на пол, гремя табуретом.