КРИМИНАЛЬНЫЙ АДЪЮТАНТ

Светлана Дрочева сидела в учительской и жадно перебирала страницы исписанного журнала, заполняя очередную тему урока, которую не успела записать во время занятия. Глубоко вздыхая, она пыталась не сбиваться, однако мысли путались. «Когда-то без сестры мне было прекрасно, а сейчас, как будто часть меня вырвали» - задумалась она, переписывая с телефона слова, но не вдумываясь в их смысл. «Великая фраза – «Когда теряешь, начинаешь ценить», однако работает ли это с теми, кого мы искренне ненавидели, хотя по природе должны любить? А разве должны ли мы любить кого-то из своих родственников по природе? Наверняка нет. Ведь львы тоже едят своих детенышей. Но это из области биологии. А если так посудить, то в Библии написано, что все люди братья, тогда почему возникают войны? Понятно, что государства порой настраивают одну нацию против другой, однако бывают и междоусобицы. Нет, все навязывается обществом. Даже любовь. Вот, почему, например, я не могу любить свою подругу больше, чем собственную сестру? Конечно, могу. Но почему на сердце так тяжело?». Мысли путались, рука сбивалась, и вот, вместо темы, на поле для ее записи зияло «Маша». Светлана глубоко вздохнула, взяла корректор и начала замазывать написанное: «Тяжесть тоже может быть навязана. У нас, людей, так принято – страдать и сочувствовать. Даже если человек был не очень, вспоминать его нужно добрыми словами. Но Гитлера же никто не вспоминает добрыми словами. Да и как вообще в таком ужасном человеке могло было быть что-то позитивное. Но ведь во всем есть светлое и темное, ничего не может быть просто светлым или просто темным. В мире нет абсолютного зла и нет абсолютного добра. Все серое. А если все серое, то почему я так плохо относилась к покойной сестре, не принимая ее хорошие стороны. Если думать о том, что нет ничего абсолютного хорошего и, в той же мере, плохого, то, конечно, были. Но почему я их не видела? Потому, что она мне их не показывала, или потому что все то, что должно быть белым, стало серым? Потому, что серое теряется среди другого серого? Или потому, что черное больше бросается в глаза, чем белое. Даже лист бумаги, на котором написан текст – всегда белый. Хорошо, почти всегда. Традиционно – он белый. А слова черные. Буквы черные. Мы же не замечаем белый лист, а замечаем черные предложения. Наверное, так и с Машкой получилось. Все эти грязные поступки – это всего лишь черный текст. А что-то хорошее – это белый лист». Дописав тему урока, Светлана спустилась на строчку ниже и продолжила переписывать, погружаясь в мысли: «Все хорошее, что я помню о ней, было только в детстве. Именно в детстве человек получает тот самый белый лист, неиспачканный черными чернилами и словами. В детстве она очень любила собак. Гитлер, к слову, тоже любил собак. Но, это же не делает его и ее хорошими людьми? Нет. Однако, в пропаганде фашистской Германии часто использовали этот факт, чтобы Гитлер казался более… Добрым что ли. Более симпатичным для людей. Неужели такие факты становятся корректором, исправляющим черноту слов, написанных на бумаге? Или же это работает как сигаретный дым, который заставляет на некоторое время потерять пару слов из виду? На листе Маши черным точно было бы написано «шлюха» и «наркоманка». Но… Ведь белым что-то тоже должно быть написано.. Или нет? Нет-нет, куда-то я не туда иду. Тогда лист должен быть условно желтым, а на нем, используя два карандаша должно быть описано и хорошее, и плохое. Тогда, смешавшись это даст не серый. Это, блять, даст коричневый. Цвет говна. Ну, конечно, одно блять дерьмо. Повсюду. Зачем делить мир на белое, черное или даже серое, когда он просто полон говна. И хорошего, и плохого и среднего говна. Метафоричное говно, которое граничит с реальным. Вот она вся наука мира. Мир крутиться вокруг говна и это неимоверно сложно понять. Да, в Маше было говно. И в прямом, и в переносном смысле. Значит ли это, что наша функция – быть мешком с говном? И как понять, что лучше, когда ты полон говна или когда ты пуст от говна? Ведь если наша задача - это носить говно, то наверное лучше, когда его больше? Тогда Маша.. Нет, ну это уже бред какой-то». Светлана снова сбилась, рука вычертила слово «говно» на строчке. Ей снова пришлось достать корректор и замазать слово. «Наверное, не важно сколько говна ты носишь внутри, важно насколько сильно ты показываешь его другим или.. Насколько сильно оно воняет. А сколько говна ношу в себе я? Считается ли то, что я, например, поставила двойку Сидорову говном? С одной стороны – нет, с другой – да. С одной стороны – он правда нихера не знал, с другой стороны – ему прилетит дома. Я нарушила его границу. И снова мы упираемся в общество. Вот оно, ваше «золотое правило морали». В чем мораль, в говне что ли? Все границы – условны. Почему аморальными называют тех, кто просто что-то публикует в интернете? Например, моя сестра – разве она сделала что-то плохое? Посягнула на чужие границы? Нет. Да даже, если бы человек ел говно и выкладывал это в интернет, то ничего бы скверного в этом не было, потому что это не нарушает чьи-либо границы. Но почему тогда за это так презирают? Ничего не понимаю. Да, мне лично есть за что презирать свою сестру. Вспомнить даже то, когда мы жили вместе. Она торчала, мне приходилось постоянно с ней сюсюкаться, чтобы она не сдохла раньше положенного, а потом идти, не выспавшись, на работу. Вот это то, что нарушало мои личные границы. Мои личные границы нарушала она сама, ведь дети видели на вебкаме ее, а не меня. Ее, с таким же лицом, как у их учительницы. И теперь, когда ее больше нет, то и нет физической и духовной оболочки того, кому принадлежало это черное, это говно. Но забавный факт в том, что я выгляжу совершенно также, поэтому это все будто перекладывается на меня. Будто ее никогда не существовало, а была всего лишь я, мое отражение, которое делало это все. А что, если Маши и правда никогда не существовало. Если мы берем концепцию того, что мир можно поделить на черное и белое, тогда я – это белое, а Маша – это черное. Я – это человек, она – моя тень. Я – человек перед зеркалом, она – искаженное и перевернутое представление меня. Тогда чей труп был в машине? Если Маша – это часть меня, мое отражение и тень, то я могу понять, почему она оказалась именно там. Я должна стать Машей». Светлана убрала ручку и журнал, вздохнула и вышла из учительской. Ее светлые волосы спускались по плечам и переливались под солнечным светом. «Дырочкин. Точно, Дырочкин. Только он может знать, откуда появилась Маша в той машине. Про Вафу даже думать не хочу, учитывая его стиль жизни, он точно не скажет правду». Она шла, элегантно переваливая бедрами. «Все-таки мы с Машей совсем не похожи. Только этого никто и никогда не замечал. Я если что про внешность. Кстати... Возвращаясь к границам. Если говорить о каких-то более ощутимых и видимых невооруженным глазом, поверхностных границах, то, по сути, она правда ничего плохого не делала. Но суть человека в том, что он имеет свое собственное «Я», откормленное жизненным опытом. Из этого собирается паззл личности, где одной из граней выступает мораль. Самое интересное, что эта мораль у всех совершенно разная, но совершенно схожая одновременно. Это как корка арбуза, которая видна на поверхности: у всех она зеленая, когда-то она была его центром. Но по ходу роста этого арбуза он начал краснеть внутри. Только задачка то в том, что есть арбузы разные: с косточками, без них и желтые, например. У человека тоже есть сотни маленьких косточек, которые выплевывает едок под названием жизнь. Или, наоборот, проглатывает, веря, что оно прорастет, а на деле – просто выходит с говном и смывается в унитазном водовороте. Кстати, унитаз – удивительное слово. Если посмотреть с одной стороны – это просто унитаз, а с другой стороны – затину». Выходя со школы, Светлана заметила знакомую машину. Из нее вылез высокий мускулистый мужчина, чей взгляд был устремлен ровно на нее. От неловкости она покраснела и отвела взгляд, делая вид, что не узнала своего знакомого. Тогда ему пришлось нагнуться и снова попасть в машину, чтобы громко бикнуть. Светлана вздрогнула и невольно повернула голову, смотря на него. Она прекрасно знала, кто это. Это был главный ее поклонник – Валентин Пизденко. Однако она его предпочитала называть – Валентин Павлович, потому что она была классной руководительницей его сына – Паши. Ей всегда было интересно, почему Валентин назвал сына в честь собственного отца. А еще ей было интересно, куда пропала их мать. После той записки, оставленной у ее двери Пашей, они один раз пообедали. По Валентину Павловичу сразу было видно, как он сиял при виде Светланы. Он был галантен, но не совсем сдержан. Нет, ему не нужен был секс. Он действительно был заинтересован в ее личности, характере. Для него она была ангелом, а не грязной вебкамной шлюхой, которой она виделась школьникам. Они разговаривали о классической философии, восторгались видеороликами о психологических проблемах смешариков и просто говорили о жизни. Единственной преградой для молодой учительницы стало одно – Паша. Она категорически не хотела становиться матерью, но понимала, что это неизбежно, если их отношения зайдут слишком далеко. В ее голове плотно засел Эдипов комплекс и его, как ей казалось, неизбежные проявления. - Светлана, как у Вас дела? - Ничего, Валентин Павлович. А Вы за Пашей приехали? - Ну, не только за ним на самом деле. Не хотите поужинать с нами сегодня? - Ой, Валентин Павлович, у меня сегодня столько дел! Контрольные проверять надо, давайте в другой день! – нагло, но очень правдоподобно соврала Светлана, делая немного грустное, от упущенной возможности, лицо. - Ну, давайте хотя бы прокатимся. Мне бы хотелось с Вами поболтать… - Ну… Давайте, но не долго! Мне еще на маршрутку успеть надо. - А Вы не переживайте, я Вас до дома довезу, Светлана. - А Пашка? - А Пашка не маленький, сам до дома дойдет. - Так значит, Вы не за ним приехали. – с ухмылкой лисы сказала Светлана. - Может и так… - сказал Валентин Павлович и уселся за руль своего нового BMW. Светлана села на переднее сиденье, пристегнулась и глянула на него, затем неловко отвела взгляд. Мотор завелся, и, оставляя за собой кирпичные стены школы, машина двинулась по проспектам, залитого солнцем города. - Мне кажется, что у Вас что-то случилось, - сказал Павлович, глядя на дорогу. – можете рассказать мне все, что Вас волнует. Я попробую Вам помочь. - Почему Вам кажется такое? - Не знаю, честно. Просто чувствую. Неужели это связано с Вашей сестрой? Светлана промолчала. - Знаете, Светочка, когда я был совсем маленьким мой отец тоже умер при странных обстоятельствах. Он работал ментом в молодости, потом его повысили и перевели в особый отдел КГБ. Правда, тогда ни мать, ни я об этом не знали. Ему запрещалось рассказывать об этом кому-либо. Для меня он оставался все тем же папой, который приходил с работы поздно ночью, а для мамы все тем же мужем. Проблемы и вопросы начали возникать тогда, когда он возвращался с работы пьяный. Когда мать в первый раз увидела его пьяным, она сразу же подумала про то, что он ей изменяет, а может даже завел вторую семью. У них была громкая ссора, но позже они помирились. Отец рассказал ей легенду о том, что у его коллеги родился сын. Но с каждой неделей количество молодых отцов на работе увеличивалось и вход пошли свадьбы, дни рождения, крестины. На самом-то деле все оказалось намного сложнее, чем мы думали с мамой. В то время он уже ездил на задания, где сначала впервые увидел мертвеца, а потом и сам убил. Да, это был бандит, но все-таки человек. Понимаешь, он запивал свои страдания водкой, терпел все негодования со стороны матери, но все продолжал работу. И вот, однажды, маме позвонили из похоронного бюро. Сказали, мол, сразу к нам привезли и вся белиберда… Мать была в шоке и не могла адекватно соображать, поэтому сразу отдала все сбережения на похороны. Нам сказали, что он повесился в кабинете. Сначала нам показалось это довольно логичным, но потом мы нашли за антресолью поддельный паспорт и паззл начал потихоньку складываться. - Почему Вы так уверенно говорите о том, что он работал в КГБ, если нашли только паспорт? - Светлана, я еще не договорил. Спустя несколько недель догадок, была найдена вторая зацепка – записка, спрятанная в маленькой копилке-свинке. Там отец признался во всем, но никогда не вдавался в детали своей работы, кроме первого убийства. А вся ситуация с тем самым похоронным бюро, в которое привезли тело отца по, якобы, ошибке, натолкнуло нас на мысль о чем-то странном. Но мы до сих пор не знаем ничего об этом. Я продолжаю думать об этом годами сам. - Это то самое бюро, о котором писали в газетах, где работали бандиты? Неужели вам не сообщили о причинах смерти отца и что это как-то связано. Много лет ведь прошло. - Представьте себе, нет. Сколько раз я пытался давать взятки, все молчат! А знаете почему? Потому что главные бандиты как раз-таки с мигалками, отец и об этом упомянул в записке. - Да… - неловко сказала Светлана, осознавая все, но не понимая, что сказать. - К чему это я… Светлана, Маша разбилась в криминальном районе. Все, что мне удалось узнать – похоронное бюро как-то связано с теми местами. Пока не понимаю как, но связано. - Ну… Может быть мигранты помогали бандитам… В любом случае, не очень вижу связи со смертью Маши. - Маша сама крутилась в таких кругах. Я, конечно, извиняюсь, но проститутки тоже могут много чего знать. И за эти ее знания ее могли устранить. - Надо подумать над этим вариантом. В любом случае, я планировала встретиться с Дырочкиным. - Это тот мальчик, что находился в машине и выжил? - Именно. Машина завернула на вечеревший переулок. Спустя пару маневров колесами, бэха остановилась около подъезда. - До свидания, Светлана! - И Вам не хворать, Валентин.