я никогда не видел таких сильных, как ты

Арена: ЮЭфСи Апекс

(Лас-Вегас, США)

— … Интересно, сколько членов побывало в его заднице? Ох, если бы это был я… Я бы ебал его до тех пор, пока он не начнёт скулить, ты бы подержал сладкого мальчика за руку, да? — Сука, ты подавишься каждым, блять, словом, произнесённым в его адрес. На старом телевизоре помехи. За дверью крики, ор толпы и бессвязный вой. Сону зарывается пальцами в светлые пряди и откидывается спиной на диван в надежде, что тот поглотит его, как глотают пилюли душевнобольные. В животе крутит, словно на аттракционах, тянет, под рёбрами глухо стучит сердце и хочет вырваться прямо через глотку наружу. Сону его не держит, но. — Подавись, блять, выблядок. Пальцы дрожат до кусающего ледяного спазма у самой кисти, сидящий рядом мужчина средних лет всё равно ни черта не поймёт, как их не выкручивай. Он одобряюще улыбается, шрам на коже зияет у самой скулы и, кажется, что у страха глаза именно такие — чернеющие и бездонные.

«я никогда не видел

таких сильных, как ты»

Шум не бесцветен, пестрит перед глазами ядрёным неоновым оттенком; фиолетовые всполохи на сетчатке, на коже бледной, почти что хрустальной, на окружающем октагон купале. Если считать с закрытыми глазами ступеньки, то можно не споткнуться, унять дрожь в теле и громыхающие глубоко внутри органы. Там на дне бултыхается волнение и выпитое минутой ранее соевое молоко, совершенно безвкусное. Сону людей не отпихивает, расступаются, пропускают чужое хрупкое естество вперёд, словно что-то знают. Вероятно, они и знают, слышат, как молодой высокий японец зовёт его и улыбается, вжимая в свои крепкие объятия. — Кумихо! Не думал, что ты придёшь, но теперь я уверен, всё будет в порядке, — голос его звонкий, ладони, обхватывающие плечи, большие. — Этому придурку стоило предупредить меня, а то я так распереживался, что он с цепи сорвётся. Тот китаец хорошенько по тебе проехался. Сону улыбается Коте и принимает бутылку воды, стараясь не вспоминать о недавней встрече двух оппонентов. Привычная практика перед боем — задеть за живое и подогреть интерес публики, а Сону, вероятно, самое яркое пятно в жизни Нишимуры. Отвратно от того, что желчь на языке не даёт спокойно вдохнуть. Вдыхать то и нечего: пахнет сигаретами, потом и немного кровью, той самой, стекающей с чужих пухлых губ иной раз, когда Рики не рассчитывает и пропускает чужие удары. Они, вероятно, не так больны, оставляют лишь ссадины на коже да кровоподтёки, но бороздят его собственное сердце. Сону смотрит на Коту и поджимает губы, чувствуя, как лопается кожа, там малиновая вмятина, неровный надрез от зубов и боль. — Я не мог не приехать. — Верно, — кивает. — У О́ни скверный характер, когда тебя нет рядом. Наверняка был тяжелый перелёт, как там в Окаяме? — Сону по сторонам оглядывается, пытаясь в толпе перед выходом на ринг знакомые лица отыскать, но тщетно. Услышав вопрос, обратно к Коте поворачивается и улыбается одним краешком губ, подмечая то, как выцвели на концах его русые волосы. — И кстати о птичках… До начала десять минут, где он шляется? — В Окаяме… — Завались, Кота, — подходит совсем незаметно, бесшумно, оглядывает своим вмиг потеплевшим взглядом чужую фигуру. Невероятно красив и хорошо сложен из-за соответствующего образа жизни, а ещё высокий, намного выше его самого, что с какой-то стороны не честно, но. Сону соврёт, если скажет, что оказываться в его крепких объятиях неприятно и чувствовать большие ладони на коже — тоже, особенно вес чужого тела на своих бедрах, пока пальцы удерживают дрожащие ноги до белеющих вмятин, а на дне чернеющих омутов плещутся глубинные воды. Впрочем. От его прихода толпа гудит и звоном в ушах отдаётся каждое произнесённое его имя, каждый стук его сердца — грохочет, дребезжит, как посуда на антресоли, словно нет ему места в груди совсем. Протяни руки, Очарование, и оно твоё, оно твоё по праву, по первому вздоху, по вымеренной кем-то всевышним судьбе. Оно. Твоё. На Ники только спущенные по бледные бёдра шорты и перчатки в руках, уши пусты — лишь следы от колец и булавки. Такая же у Сону на ухе — талисман счастливый, который тот из рук в руки принимает и до самого конца боя носит не снимая. Волосы черны и влажноваты, глаза не отрываются от оголённых белых ног с шортами по колено, а татуировки привычны, одна из них тонкой тканью на бедре скрыта — его имя. — Пусть скажет спасибо за то, что существуют правила, иначе он никогда не смог бы больше раскрыть свой блядский рот в его сторону, — ладонью по прядям волос, собранных в тугой хвост сзади, проходится, а затем неторопливо разминает кисти рук, пока пухлые губы сжимаются в тонкую полоску. И взгляд его, осматривающий толпу, не выражает ничего, только лёгкий интерес, исчезающий через жалкие пару секунд. — Полегче, ты бы попридержал эмоции для ринга… Всё же, противник силён, — Кота серьёзен, и Сону видит, как напрягаются желваки на его лице. — Да, да… Хочу курить, почему ты спиздил все мои сигареты? — слова разнятся с действиями, не слушает чужие причитания о здоровье и подходит к Сону, бросая перчатки куда-то в сторону. — Блять, ну потому что дышать надо? Нормально! — Я дышу. Дышу. Дышу. Как астматики новой порцией аэрозоля, как киты, всплывающие на поверхность. Им. Коснуться чужого тела, обнажённых выпирающих рёбер под самым сердцем, невзирая на шум и крики вокруг, словно уснуть под котацу особенно холодным осенним днём. Рики губами к плечу напряжённому тянется, к краснеющей у самой скулы коже, вероятно, от жара и воздуха колючего, пока пальцами по тёплой коже, по выступающим ровным позвонкам, рёбрам, животу ведёт. Носом в чужую шею зарывается, и Сону доверчиво ладони на плечи кладёт, вжимает в свои тёплые объятия, чувствуя, как покрывается мурашками влажная от горячего дыхания кожа. — Рики, — Сону шепчет, пока пальцы на талии, рёбрах сжимаются сильнее, в нежелании отпускать. — Пора. Что может случиться за те жалкие пару секунд, что Рики вжимается губами в чужой лоб и касается взмокших волос на затылке? Вероятно, ничего. Ничего и никогда, но запах Сону, с примесью обычного геля для душа из отеля исчезает, а касания ощущаются фантомно на оголённом от съехавшей светлой толстовки плече. Шоу начинается. Кипенно-белый свет от софитов, громкая музыка из колонок и огромный экран с уверенным в себе японцем, что обнажает белый ряд зубов ровных и скрывает их капой, в своей стихии находится, пока к сетке идёт и спиной на неё опирается, раскидывая руки в стороны. Мышцы и бёдра крепкие холодным воздухом обдаются, а толпа гудит, приветствуя, и есть в этом то, что помогает ему духом воспрячь из раза в раз, не считая светлой макушки за пределами ринга. — Он справится, будь уверен, — Кота по светлой макушке треплет и идёт следом, поближе к октагону. Проблема не только в этом. Сону не любит это чувство, ощущение, как под слоем из вен, костей и кожи разгорается топка, и до леденеющих пальцев не доходит тепло, оседая в жгущей грудине. Живот скручивает от спазмов, а тело дрожи предаётся — начало боя, тяжёлый спёртый воздух, аромат пота и соли. Первый удар ногой, расстояние два шага и захват, порождающий судорожный вздох. Сону следит за тем, как ладони, до этого нежно касающиеся его тела, пропускающие меж пальцев прядь за прядью его светлые, словно скошенная солома или отцветший на поле лён, волосы, агрессивно вцепляются в чужое тело до синеющих на коже кровоподтёков. Точные удары болезненны, касание кожи о кожу — хлёсткое, грузно оседающее в пустом желудке. Зажмурить бы веки до белых, красных, жёлтых кругов и заткнуть уши, но этого не достаточно, вероятно, собственному спасению не быть — глаза широко раскрыты. Кота у самого ринга кричит, руки его сетки касаются и звук его голоса разрывается, как протянутые над широкой проселочной дорогой провода. …В Окаяме снег. Хрустящая трава под ногами, покрытая инеем. Здесь же — рука его вверх поднимается, ознаменуя победу нелёгкую, пот по вискам течёт, и грудная клетка дрожит, пока Сону взглядом по синякам на теле скользит, от икр, где зияет излившейся кровью кожа, до рассечёной брови и обратно. Люди ликуют, поздравления в след уходящему бросают, а кто-то и без оскорблений не обходится, пока противники всё ещё на одной «сцене», но это привычно. Руки никто не жмёт, всё и без слов понятно. Противное под кожей свербит, когда китаец на Сону свой взгляд скользкий, заплывший от крови бросает, и сразу вспоминаются чужие, сказанные в порыве (а может и нет?) слова, только вот на дне чужих зрачков ничем не прикрытая похоть и внезапное чувство, что оголён каждый напряжённый нерв. Подходящий к краю ринга Рики закрывает своим телом Сону и мужчина уходит, едва ли теперь смея взглянуть на него снова. Пот ледяными каплями по вискам течёт, да рассечённая бровь саднит слабо, но Рики игнорирует её, как и мутную дорожку крови, стекающую к острой скуле бледной. Соль и горечь с губ вспухших слизывает, опираясь на сетку ринга; возвышается над чужой хрупкостью и воспоминаниями к первой встрече возвращается, там он на него глазами другими смотрел. Дышит рвано, грудная клетка ходуном ходит, и губами в прядь взмокших чужих волос на лбу вжимается. — В порядке? — До скрежета в зубах хотелось стереть с его лица эту ублюдскую улыбку. Сону ничего не говорит. Остаётся рядом с Котой, пока к Рики подбегают девушки, в руках сжимающие бумагу и ручки. Одна из них просит расписаться на груди, с недовольным прищуром на него поглядывая, и Сону, ожидаемо, раздражённо выдыхает. Они все знают о нём, знают, что неизменно во сне Рики касается именно его кожи, что только ему даруется шанс видеть на его лице искреннюю улыбку и утопать в несвойственной чужому естеству нежности. Она не получает роспись на груди и поцелуй в щёку — тоже. Только лукавую улыбку Сону и понимание, за что в узких кругах его нарекли Кумихо. Лисы они по своей натуре жуткие собственники. Верно? … Сону проезжает задницей по столу и впечатывается в чужие бёдра своими, не сдерживая в груди слабое хныканье, когда пальцами скребётся по медовой влажной коже, покрытой синяками и ссадинами от недавнего боя. Он разгорячён и растянут, потому как ещё рано утром Рики брал его на кровати в отеле, прижимаясь грудью к выгнутой спине и заправляя пряди волос за ухо, пока член неторопливо скользил внутрь. А теперь сжимает распухшие от поцелуев вишнёвые губы и терпит вбивающиеся по самые костяшки длинные пальцы, да только пухлые бёдра дрожат и напряжением искрятся, отмеченные чужими ровными зубами на фарфоровой, бледной коже. Она у него тонкая, но по-медовому сладкая, как если бы Рики вкушал только-только сорванные с дерева плоды или тёплое топлёное молоко. — Я готов, — вздох сорванный. — Но мне нравится чувствовать тебя изнутри своими пальцами. — Ты… Худые ноги с массивными гриндерсами на плечах крепких оказываются, и Ники поцелуями по внутренней стороне бёдер скользит, до вспухшего отверстия доходит, где смазку, стекающую по пальцам, растирает и языком внутрь вбивается, вырывая стоны и всхлипы слабые. Сону ничего не остаётся, кроме как тихим быть — за дверью всё ещё куча персонала и не до конца опустевший октагон, и пальцами кожу ласкать, мять и царапать. Он чувствует крепкую хватку на лодыжках, и слабой дрожью тело пронизывает, пока чужая голова меж ног пропадает и пальцы вплетаются во влажные волосы на макушке. Звук хлюпающей смазки и взбивающейся слюны пах до напряжения скручивает, и истекающий член к животу мягкому прижимается, пачкая ткань и кожу разводами. Внутри жарко и мокро, а по бёдрам вниз течёт, и Сону голову откидывает, заглушая скулёж в собственной ладони, в отместку оттягивая пряди чужих волос в собственных пальцах, будто делает этим хуже, но нет. Комнату звуки пошлые наполняют, но из-за музыки за стеной не слышно совсем стонов и всхлипов, порождённых чужим языком, вбивающимся в мокрую промежность. Чемпион UFC голову склоняет, слизывает с нижней губы слюну и прижимается щекой к доверительно подставленной руке, которой Сону по коже его ведёт, прямо к острому подбородку. Пред Рики чужая хрупкость, острый разлёт ключиц и тонкая талия, скрытая растянутой майкой, что прилипла к влажной коже, и очерчивает каждый изгиб его тела, бледного, раскрытого, нужного. Он и сам весь такой, Рики на него смотрит, не в силах взгляд отвести, словно поверить сам себе не может, что прикасаться разрешено, а в ответ неподдельное желание и мутная плёнка в чужих глазах. Он сглатывает, отрываясь, и покрывает каждый сантиметр тёплого тела поцелуями: от щиколотки, пухлого бедра и до места над пупком и оголённой тонкими пальцами груди, а затем поднимается с колен и стягивает шорты вместе с нижним бельём до бёдер, прижимаясь набухшим членом к влажной промежности. — Только нужно быть потише, лисёнок. — Это ты притащил меня сюда после боя, ещё и требования какие-то выдвигаешь, — Сону ёрзает на жёсткой поверхности, чувствуя под кожей неприятную липкость. — У меня был выбор: пойти свернуть тому ублюдку шею или трахнуть тебя, как видишь, шея у него ещё цела. — Придурок. Утягивает в поцелуй несдержанно, сжимая пальцами прижавшиеся к столу бёдра, и языком скользит по потрескавшимся губам, кровоточащим от ран свежих, лижет, исцеловывает до сорванного дыхания, до громыхающего в грудной клетке сердца. В шею влажно вжимается следом, губами утыкаясь мягко и трепетно, словно крыльев бабочки касается, до одури хрупких и невероятно красивых, как острота чужих плеч и ключиц, не скрытых тонкой тканью. На пробу в растянутое нутро толкается, придерживая в руках дрожащие ноги, и резко к груди прижимает, открывая виду чужое смущение и пульсирующее отверстие — по бёдрам вязко течёт, прямо к лакированной поверхности стола. — Ох, ты течёшь, такой красивый, мой Сону. Но придётся немного сжать свои зубы, жаль не на моем плече. Ты бы оставил на них свои маленькие следы, верно? Ответить бы что-то, но перед глазами цветные круги маячат. Сону вниз смотрит, чувствуя крепкую хватку на плюшевых бёдрах и прогибается резко, прижимаясь спиной к поверхности жёсткой. Стон из груди немой выбивается, когда член заполняет его целиком, растягивая горящие стенки до онемения в ногах, прижатых прямо к телу. Только видно, как вздымается его грудная клетка от несдержанных стонов, глубоких судорожных вдохов, упрямо тонущих в пышущим жаром лёгких. Он прячет скулёж, содрогаясь от удовольствия и слабой боли в изгибе плеча, пока хлёсткое звучание кожи о кожу не заполняет комнату. Толчки Рики — быстрые, попадающие прямо по набухшей простате, а дрожащие, исписанные жаром бёдра Сону — краснеющие и оттого в паху вяжет, а слюна по подбородку стекает прямо к выемке ключиц. Сону нравится это чувство, нравится чужая сила, длинные тонкие пальцы, врезающиеся в кожу и вес его тела, до того хорошо, что кажется, будто сейчас расплачется. Целиком заполняет, с упоением поглядывая, как исчезает в покрасневшем, припухшем отверстии его член и сильнее к бёдрам прижимается, пока влажность и липкость оголённый лобок холодит. Сону — раскалённое золото, его плечи исцелованы солнцем, напитаны светом, и оттого они светлые, покрыты родинками, поцелуями и исписаны фантомными прикосновениями чужих ладоней. Рики сглатывает скопившуюся слюну и вбивается хлёстко, дрожащие ноги сжимая крепко, точно небывалое наслаждение получает от чужой хрупкости. Пот по вискам течёт, а тело саднит слабо, но желание затапливает естество, и оттого толчки резкие становятся сорванными, а на чужих щеках влага проступает, и Рики слизывает её, касаясь чужого члена до оглушающего всхлипа. Прижимается всем своим телом к его, скрывая за широкими плечами, пока Сону посильнее ладони сжимает и шепчет что-то неразборчиво прямо в покрасневшую кожу, по лопаткам ногтями ведёт и скребёт, мнёт, желая поскорее избавиться от напряжения, разлившегося в паху. Поддаётся толчкам ускоренным навстречу, ловит своими губами чужие и лижет, кусает, сталкивается с горячим жаром, утопая в истоме, подкатывающей к телу. Спермой пачкает живот напряжённый и чувствует, как с его бедра, мокрого, влажного, стекают подтёки белёсой жидкости прямо на лакированный стол.

───※ ·❆· ※───

Голые колени обдувает ветер, пока Сону прячет лицо в толстовке и ждёт заказанное ими такси в аэропорт, оттуда — в Окаяму. К бескрайним зелёным полям, где летом затеряться в траве и ободрать все руки в колючих зарослях не составит никакого труда, сейчас же там наверняка всё припорошено снегом и ветер тёплый сменился на тот, что морозит щеки и нос. В воспоминаниях цветы на подоконнике, излюбленная, не только им, но и соседским котом котацу и светлый пол, на котором иной раз Сону засыпал за чтением книги. А особенно жарким днём мочил ноги в холодной воде и поглаживал Хикамару по чистой белой шёрстке, пока тот не убегал обратно к хозяйке, только заслышав шарканье её туфель по дороге. И было в этом спокойствии что-то особенное, отчего нежностью затапливало сердце. — Звоните хоть, не он, так ты, Сону. И не забывай про питание, физические нагрузки, и что через месяц уже можно начинать тренировки. Я постараюсь приехать к этому времени. Рики картинно глаза закатывает на чужую обеспокоенность его состоянием, потому что с внутренними органами всё хорошо, а синяки и ссадины заживут, сцелуются чужими нежными губами и сойдут, как подтаявший первый снег. Главное, чтобы обладатель этих самых губ, которого Рики обхватывает сзади в попытках согреть от внезапно поднявшегося ветра, был рядом и этого, если честно, достаточно. Чтобы выковыривал ему все помидоры из салата, мотал ногами на большом футоне, сбивая постельное в кучу, и на вопрос, какое пирожное ты будешь, всегда отвечал — твоё. Потому что — «то, что ты выбрал для себя — вкуснее, мое невкусное уже априори». По утрам — ромашковый чай, тарелка полная риса и омлет. Поездка по магазинам, долгая остановка у отдела со сладостями и купленный тёмно-зелёный горшок на распродаже. А днём соседский кот будет бороться с тобой за право полежать на его коленях, и от этого никуда не деться. И деваться не хочется. — Да понял я всё, не нуди. Я не собираюсь есть всякую гадость и валяться в кровати до самого утра. — Звучит, как твой план на отпуск, Нишимура. — Я прослежу за ним, Кота, не волнуйся, — Сону улыбается, щурясь от пробивающегося сквозь облака солнца. Погода неладная, то дождь, то неприятная духота, а небо тоскливой серостью заволокло. — Я тебе, конечно, верю, Сону, но, — чужие ладони скрепляются друг с другом в крепкий замок, и Рики оставляет смачный поцелуй на светлой макушке. — Забей. Нет, совершенно не верит. Он познакомился с Рики, когда тот был ещё долговязым подростком, не умеющим держать себя в руках и рвущимся наткнуться на любой встреченный по пути камень или овраг. Сону же стал небольшим, но очень действенным препятствием в его жизни, немного позже, чем хотелось бы. Но быть счастливым никогда не поздно. — Мне пора к собаке и я, если честно, ребята, больше не хочу видеть ваши счастливые рожи. И всё-таки, не звоните и не пишите, пока-пока, — Кота машет и хохочет, пятясь назад, пока Сону пытается достать ладонь из плена и помахать в ответ. — Надеюсь, следующая твоя татуировка будет с ноткой японской мифологии, в роли меня призрачного самурая в доспехах! Исчезает, словно снёсший на своём пути пляжный зонт ветер, и Сону как-то устало выдыхает, склоняя голову вниз и чувствуя чужое горячее дыхание на затылке. Такси приезжает спустя пару минут, и Сону отворачивается к окну, в надежде, что его не укачает за двадцать минут несчастной поездки до аэропорта. В этом они с Рики разные. Тот едва ли не сразу надевает наушники и включает недавний бой, чтобы найти изъяны, слабые места и проанализировать собственные движения. Всегда придирчив к себе, хотя Сону кажется, что это наследственное. От отца к сыну, только вот Рики выбрал совсем другое направление, посвящая всего себя в последствии ставшему заработком единоборству. Мимо проплывают пальмы, льнущие к обочине и скрывающие за собой выглянувшее из-за туч солнце. Здесь жарче, люди шумнее и торопливее, а ранние подъёмы в одном из номеров отеля сопровождались горячей ладонью на тонкой, не скрытой тканью талии и жаром чуть ниже солнечного сплетения — вставать не хотелось, идти куда-то — тем более. Причина поездки нравилась ему намного меньше, чем сама поездка, несколько часов в день, проведённые у тренировочного ринга, и прогулки по вечернему Лас-Вегасу, в одиночестве или же со знакомыми Рики, которые в шутку проявляли к нему больше внимания, чем к своему другу, весь вечер подкладывающему мясо в тарелку Сону. Молчание и ровная езда, без крутых поворотов и торможений, в духе каких-нибудь гоночных состязаний, от которых органы внутри дребезжат и сердце норовит выскочить из груди, убаюкивает. Сону почти засыпает, когда слышит чужую мелодию и привычно грубый голос Рики. — Да? — чувствует чужую ладонь на собственном колене и размыкает веки. — Вы, блять, издеваетесь. Секунда молчания, тяжёлый вдох и Рики как-то странно косится на вконец проснувшегося Сону. Уважительное обращение никак не вяжется с вылетевшими изо рта словами, словно Рики только на подсознательном уровне говорит на «вы», а в остальном мечтает поскорее закончить диалог. Он, конечно, грубоват временами с теми, кто ему не нравится или, вероятно, всегда, но. — Госпожа Ким, я не собираюсь ничего ему передавать и тем более давать ему поговорить с вами. И Сону ожидаемо дёргается, совсем не от страха или брезгливости, это скорее дух прошлого, пронёсшийся смерчем перед глазами, как то, что из памяти никогда не уйдёт и будет с тобой до самого конца. Сону всё ещё в душе называет эту женщину матерью, потому что другой у него нет и уже никогда не будет, вероятно, даже несмотря на то, что родители Рики относятся к нему, как к собственному сыну, это всё равно другое. — Я поговорю с ней, — мягко говорит Сону, перехватывая чужую, крепко сжавшуюся на колене ладонь, и тянет руку к телефону. — Уверен? — Угу. Вдох. Выдох. Это просто, несмотря на то, что пальцы слегка дрожат, и слабая тревога накатывает с головой. Стоит признать, что любые воспоминания, болезненные или нет, они всё ещё твои. — Я слушаю. В телефоне шорох и стук чужих каблуков — возвращается в детство, когда прятался в каморке, поглядывая через тонкую щель на незнакомые лица и фигуры. Столько лет прошло, а в горле ожидаемо хрипит и в груди поселяется что-то отдалённо напоминающее страх. — Сону, дорогой, я хочу, чтобы ты вернулся. Взгляд возвращается к Рики, его нахмуренным бровям и булавке в ухе. Я не хочу. Потому что возвращаться нужно к тем, с кем чувствуешь себя как дома, с кем не важно, где и когда, главное рядом. Тепло оно — одно на двоих и теперь это навсегда. Навсегда, как шрам на колене. Как спрятанная глубоко-глубоко в шкаф школьная форма. Не как «дома», несколько лет назад, когда прийти со школы и застать мать в хорошем расположении духа было поощрением. Холодная еда под плёнкой, закрытая на замок спальня и оставленные на столе бутылки под утро — Сону всё это ненавидит. До скрежета зубов, до грохочущей в ушах крови и дрожащих пальцев рук. — Мы уже это обсуждали, я совершеннолетний и имею право сам распоряжаться своей жизнью, — или? — Тебе не хватает тех денег, что я присылаю? — Сону, — голос её, как лезвием по стеклу. — Я смирилась с тем, что тебе нравятся мужчины, ладно? Видимо, это влияние твоего нерадивого отца, что сбежал от нас и не дал тебе должного воспитания, но… Этот — ужасный выбор, неужели тебе нравится, что он избивает людей на забаву публики? Пожалуйста, вернись домой, я познакомлю тебя со своим знакомым, он хороший, взрослый мужчина, такой же как ты. Зарабатывает прилично и… Неужели ты думаешь, что тот бросит ради тебя карьеру?.. Как будто можно было ожидать чего-то другого. Голова падает на его плечо и Сону прикрывает тяжёлые веки, спасаясь от полыхающего пожара в груди у чужого сердца. — Я и не прошу. И. — Перестань названивать, я не стану раздвигать ноги для тех, кто может тебе за это заплатить. — Сону! И сбрасывает звонок, потому что хватит. Это в семнадцать было важно иметь с матерью не хорошие, но более менее сносные отношения и слушать всю ту ересь, что она несла периодически. Жить как-то и где-то всё же надо было, питаться и учиться, чтобы стать самостоятельным — тоже. Сейчас всё по-другому. Такси подъезжает к аэропорту со скрипом, и духота забивается в салон через открытую пассажирскую дверь. В семнадцать Сону сжигал свои волосы краской и впервые пробовал сигареты. В семнадцать Сону мечтал не вздёрнуться на своём школьном галстуке.

Тогда.

Звук трения колёс о серпантин, липкий и жаркий воздух, в котором витает горчащий аромат выкуренной совсем недавно травки, укрывает, словно тяжёлое одеяло чужую влажную кожу. Сону сдувает со лба выжженную дешёвой краской прядь и прижимает к своим согнутым в коленях ногам школьный портфель. Наверное, не стоило нестись сломя голову сюда вновь, всё-таки выходящий из здания мужчина чиркает зажигалкой и совсем не обращает на него внимание, словно он невидимка и дымка от сигареты лишь его продолжение. — Да блять. Дождь, идущий почти всю неделю, как некстати настигает их снова, разбивая крупные мутные капли о грязный бордюр. Под тонким навесом Сону умещается с трудом, но всё же умещается, доставая из портфеля серую кофту на замке и укрывая ею свои плечи. — Давай внутрь. Сигарета сгорает под чужой грузной подошвой и Сону заходит в помещение следом, минуя ступеньки и большую прозрачную дверь. Там свежий воздух, аромат пота и соли, а ещё несколько молодых парней, отдыхающих на матах у самого ринга. Сону руки в карманы пихает, нащупывая фантики, и расправляет один из них, окидывая взглядом просторное помещение. Он слышал об этом месте вскользь от одноклассников, увлекающихся просмотром боёв без правил по телевизору, и знает, что здесь вроде как тренируются и оттачивают свои навыки. Но… Куда вообще он влез? Это была случайность, скользкий бардюр и чуть не наехавшая на него машина. Мужчина, выбегающий из неё, оставил лишь свою визитку и брошенную фразу в виде извинений. Он не виноват, но Сону, отчаявшийся и чуть не разрыдавшийся прямо на проезжей части, принял её без слов и пришёл. Теперь только и остаётся, что жевать собственную губу и чувствовать, как голые колени покрываются мурашками от холодного воздуха. Пришёл, чтобы что? Спастись или быть спасённым? — Я похож на того, кто будет водиться с малолетками? — слышит обрывки фраз, подходя ближе. И следом: — Боже, Рики, это ненадолго, его не надо к UFC готовить, только научить паре приёмов самообороны. Шипящее старое радио, приятный женский голос и развивающаяся под кондиционером майка с номером семнадцать — всё, что Сону успевает заметить, прежде, чем шагнуть вперёд. Оказывается, то, что поначалу выглядит страшным, таковым на самом деле не является и потому, Сону облегчённо выдыхает, хоть тело и напряжением сковано. — Да всё в порядке, я справлюсь сам, ты мне только покажи примерно, что делать… Рики натыкается на медленно выходящую из-за чужой спины фигуру и находит там кого-то… Плавные изгибы, округлые бёдра и наверняка тонкая талия, скрытая за безразмерной кофтой — если поднять её вверх, то можно будет увидеть выпирающие рёбра и нежную кожу. Ни грамма мускулатуры, соответствующей спортивному образу жизни, а значит никогда на ринге не был и никаким боевым искусством не занимался, разве что бегом по вечерам, но то недостаточно. Вероятно, слишком мягкий для того, чтобы принимать удары. Смотрит в ответ с недоверием в лисьих глазах, сжимая ладони на лямке рюкзака. — Что это? — Я же тебе сказал, Сону, мальчик, которого я чуть не сбил на машине и которого надо обучить паре приёмов самообороны, что непонятно? Да всё. Начиная от округлых бёдер, хорошего личика и заканчивая макушкой выжженных карамельных волос. Если сдавить эти запястья немного сильнее, то на них наверняка появятся синеющие отпечатки, потому Рики совершенно не понимает. — Почему не Юдзуру? Я на голову выше его и крупнее в разы, а ещё, если ты не забыл, улетаю в штаты на соревнование через две недели. Мне не до нежных мальчиков и непонятно откуда взявшегося желания научиться махать кулаками. — Рики, я покрою всё твоё потраченное время, только… Вероятно, в такой правде нет ничего обидного, но Сону вспыхивает словно спичка, подожжённая близ разгоревшимся пожаром. И становится совсем не важно, что парень перед ним и правда крупнее, а ещё, очевидно, его кулаки умеют оставлять болезненные удары на коже. Впрочем, какая разница, снесёт тебя проезжающей на красный машиной или нормальный такой смерч унесёт вместе с домом куда-то к ледяному океану. — Если бы ты был чуть-чуть повоспитаннее, то узнал, что нежный мальчик просто не хочет, чтобы его ноги раздвигали пьяные мужики, которые приходят в его комнату по ночам, как бы случайно путая её с комнатой матери. Только вот находятся они в разных концах коридора… Да и плевать, спасибо, хён, я как-нибудь сам, — дверью не хлопает, потому что ладонь его всё-таки сжимают до белеющих костяшек и тянут на себя. — Завтра в шесть, ждать не буду. Что-то грохочет в грудной клетке до оглушающего звона. Пальцы его тёплые и сердце, наверное, тоже? …Каждый день в шесть, всученная в руки майка на два размера больше и пара белых невидимок, чтобы отросшие пряди волос в глаза не лезли. Вместо ожидаемых синяков на коже и болезненных ударов Сону получает ничего: его обхватывают аккуратно за талию и с помощью лёгкого движения выбивают из-под ног неустойчивый мягкий мат, ладонь подкладывая под затылок прямо перед самым ударом. Было в этом что-то новое, нежное, то, чего лишённый Сону так долго старался добиться от своей матери, а в итоге получает от незнакомого парня на матах, на которых, вроде как, привыкли калечить. Мать не замечает ничего ни на первый день, ни на второй, а затем и вовсе срывается на неделю к одному из своих перспективных ухажёров и Сону глубоко внутри ликует, завтракая рано утром в одиночестве на кухне, но дверь собственной комнаты по привычке всё же закрывает на засов. Апельсиновая содовая щиплет язык, пока голова облегчённо касается матов, а волосы не рассыпаются в разные стороны; язык по влажной губе скользит, слизывая оставшуюся от газировки сладость, и касается потрескавшегося краешка губ. Стоящий в стороне Рики от телефона не отлипает, прислоняется к сетке голой спиной, да так, что Сону удаётся разглядеть чужие напряжённые мышцы и то, как пот скатывается с шеи по очерченным позвонкам прямо к взмокшей пояснице. На одной из лопаток след от его ногтей — вспухший, тянущийся от выпирающей косточки до талии, оставленный всего лишь от чужой неуклюжей хватки. И от этого во рту сушит, а дыхание сбивается, будто Сону сотворил что-то поистине постыдное. Нет, конечно. Но, когда Рики возвращается на ринг, Сону прошибает холодный пот и жар одновременно, заставляя сжимать чужую кожу ледяными ладонями. Он ничего не говорит и, вероятно, так и надо. Какой смысл переживать о малом, если самое смелое, что можно сделать, ты уже сделал? Сону снова падает на маты и снова не получает боли. Дома теперь появляется всё реже, а зал становится его маленькой тайной. И даже грозный на вид Рики не портит эту атмосферу спокойствия и безопасности, когда вместо того, чтобы делать задания дома, Сону устраивается на полу около ринга (по договорённости с Котой) и решает задачи. Он засыпает, в конечном итоге укрытый собственной кофтой и прижавшись спиной к сетке, пока воздух сотрясается чужим сорванным дыханием и ударами. — Можно сигарету? Десятый час минул, а Сону не дома, раскинулся на матах, пережёвывая шоколадный батончик, а Рики в стороне стоит и к телефону взгляд его приклеен. На чужую просьбу даже голову не поворачивает, только сумку, стоящую рядом, ногой пихает да раздражённо выдыхает, с чужим ребячеством не в силах совладать. — Нет? То, что я тебе помогаю — жест доброй воли, принимай его и рот лишний раз не раскрывай, — сладостью зубы сводит, но Сону упрямо сжимает в руках обёртку. Чужая грубость привычна, но то на словах, в действиях нежность и аккуратность сквозит. Вероятно, знает, как больны могут быть его захваты и потому медлит, осторожничает временами чересчур, лишний раз стараясь не касаться. Сону не фарфоровая ваза, выставленная на аукционе, потому отвечает со всей силы и приёмы отрабатывает до дрожащих пальцев рук. — Я слышал, спортсмены хорошо следят за своим здоровьем, а вы курите, — чужой вздох слышит и к Рики головой поворачивается. — Не курю, стараюсь по крайней мере, тяжело держать себя в руках перед боем, вот и ношу их в сумке, на всякий случай. А тебе вообще даже думать об этом не надо, не порть здоровье и звание хорошего мальчика, конфета. Придурок. — Ладно. Сону закатывает глаза и прячет обёртку от батончика в карман — дурацкая привычка. Радует, что из зала его не выгоняют даже после окончания занятий, а позволяют остаться и наблюдать за чужими тренировками. Дома делать нечего, а домашняя работа в сумке сложена и ждёт завтрашней проверки, да и друзей по пальцам пересчитать — двойняшки Гюри и Саран, что в школе не сойти с ума помогают и Сонхун-хён на класс старше. С Рики спокойно, не нужно строить из себя подобие прилежного ученика с одним единственным недостатком — волосы всё-таки выкрашены или держать дистанцию. Хоть и бывает иногда сложно его понять. — Почему вы начали этим заниматься? — Тебя заткнёт только переехавшая машина? — Не уверен. — Почему дети в наше время такие? — Сону глубоко в душе валится со смеху на спину и демонстративно закатывает глаза, потому что Рики — не многим больше, а на деле всё ещё ждёт ответ и запускает пятерню в отросшие на затылке волосы. — У меня были проблемы с агрессией и ненормальная любовь к спорту, я совместил. — А, ну, по вам видно. — Что? — Я про любовь к спорту, — Рики хмыкает и поворачивается обратно. У Сону тоже много нерастраченных чувств и эмоций, но… Он не тот, кому повезло родиться в хорошей семье и жить такую же обычную жизнь, где вопрос — «Кем ты хочешь стать, когда вырастишь?» родители хотя бы задают. Одно он знает точно — если встретишь Рики на улице или в магазине за прилавком с диетическими батончиками, то обязательно посмотришь вслед. Сону спрыгивает с ринга и тянется к бутылке с водой — в след смотрят уже ему. …Но, что он там говорил? Нет времени? — Где твой отец? — Ого, господин полицейский, не знал, что вы под прикрытием. Быть честным, Нишимура не понимал, зачем вообще потащил ничего не соображающего подростка после тренировки на ужин. Кота и остальные ребята на тот момент уже покинули зал, а в одиночестве идти куда-то не хотелось совсем. Вот и получается: тянется к чужому кусочку мяса на гриле, получает палочками по ладони и шипит дикой лисицей, только глаза сияющие видно. Чистые, яркие, наполненные, к его удивлению, верой в лучшее, людей и в то, что в какой-то момент своей жизни они точно могут измениться, ухватиться за последний данный кем угодно шанс. Иронично, если учитывать, по какой причине Сону вообще с ним познакомился, и что его мать всё ещё не тот родитель, которого можно было бы желать. — Не пререкайся со старшими, — вместо ожидаемого язвительного ответа Сону поджимает губы и крепче сжимает палочки в руках. Как будто довериться человеку, которого знаешь от силы всего неделю, не кажется плохой идеей, потому что после прошедшего времени о нём никто и не вспомнит. Нишимура Рики вернётся к своим привычным будням, возможно, в Японию, и, если представить, будет бродить по узким улочкам, спать на мягком футоне под звук барахлившего маленького вентилятора и не вспомнит совсем о проблемах как-его-там-звали-сону? Для себя самого Сону имеет право быть самым несчастным человеком на земле, даже если никто больше так не считает. — Ничего трагичного или крутого, в духе: твой отец капитан корабля, затонувшего в море, или лётчик-испытатель, он просто… Отец, который не хотел им быть? Ну, знаешь, когда трахаться без презика круто, а вот узнавать, что в её животе маленькое недоразумение — нет. И вздыхает так… Привычно. Не обречённо или с тоской, а как человек, со временем смирившийся и принявший собственную реальность. Мясо тает на языке, жаром обдаёт налившиеся краснотой щёки, и разморённое горячей едой тело привычно побаливает. — Мама часто говорит, что у меня его глаза, но замечала ли она когда-нибудь, что у меня её волосы или родинка на щеке? И что половину из того, что я имею, мне досталось от неё? Я всё-таки ребенок своих родителей и могу убегать от этого, но мне никогда не спрятаться. — Сону откладывает палочки в сторону и смотрит на телефон, в надежде увидеть хоть одно сообщение от матери. И не важно, как сильна его боль, он всё ещё слишком похож на неё — маленькую светловолосую женщину, у которой, вероятно, никогда не было выбора. Рики думает, что у Сону он всё же есть. — Что ты будешь делать после выпуска? Сону поднимает взгляд, встречаясь с чужим глубоким, чернеющим, но отчего-то совсем не страшным, и слабо улыбается. Если доживу? — Уеду. Далеко-далеко, где больше не придётся видеть её лицо и скучать.

***

Вспухшие щёки, пропитанные влагой солёной и искусанные до кровоточащих ран губы, всё ещё терзаемые чужими зубами. Стоит, сжимая в ладонях края собственной промокшей футболки, что задирается и оголяет сползшую с таза резинку домашних штанов; костяшки сбиты до болезненной красноты на коже. — Я ударил его… Шёпот заглушен — отвратной погодой, чужими губами, уткнувшимися в ворот футболки. На улицу выходить без зонта — самоубийство, ещё хуже оставаться стоять на пороге и смотреть на его продрогшее тело. — Что? — Я ударил мужчину, что таскал мать за волосы, когда я пришёл домой. О. Рики поджимает губы и рассеянно кивает, затаскивая его несопротивляющегося внутрь, словно тянет за шарнирные кисти рук — тонкие, болезненную худобу тела выдающие, и садит Сону на близ стоящий у стены стул. Напуган, сомнений нет. От первого удара или же от последовавших за ним действий, результат один — дрожит, пальцами кожу на руках скребёт и чужую чистую одежду с трудом на собственное тело натягивает. Рики не смотрит, но краем глаза цветущие лиловым оттенком пятна на рёбрах выпирающих видит и грудь мерзкой серостью затапливает, словно не всё равно совсем на чужие крупные слёзы, градом стекающие к выемке ключиц. Ему не понять чужой боли, причинённой собственной матерью, потому как у Рики она любящая, дорожащая единственным в семье ребёнком. Всё внимание на праздниках и купленные сладости его, все крепкие объятия, поцелуи в пухлые щёки, колыбельные по вечерам и слова о любви — тоже. Но он может попытаться представить, и тогда боль эта будет терзать и его. — Почему ты… — Она наорала на меня и сказала, что я заслужил всё это, заслужил… Что только и делаю, что мешаю! В чем я провинился, скажи мне! За что она так меня ненавидит! — голос чужой надломленный, а в глазах боль адская. Не тело уродливыми отпечатками покрыто, а души чужие, тянущие за собой в самое пекло. — Не хочу её видеть больше никогда! Никого не хочу видеть! Его руки, крепко сжимающие ткань обычных серых штанов на своих коленях, едва ли не дырявят их белыми пластинами ногтей, а голова от бессилия виснет, и Рики кажется, что нет в мире слов, которые могут помочь Сону, вытянуть его из пучины горького отчаяния. Но он пришёл сюда, чтобы… — Я могу помочь. Спастись или быть спасённым? — Это не что-то нормальное, Сону. Ты имеешь право на помощь. Сону вскидывает голову резко, поджимая губы, и смотрит своими глубокими глазами вновь, в которых и боль, и надежда, и что-то новое, щекочущее под грудной клеткой, глубоко-глубоко внутри. На секунду раскрывает рот, подобно рыбе, выброшенной на сушу, и улыбается одним краешком губ, протягивая дрожащие ладони к чужому, возвышающемуся над ним телу. Нет страха или недоверия, хоть Рики и сильнее их всех в разы. По крайней мере, он не касается с намерением сделать больно и, невзирая ни на что, слушает, трогает мочки ушей, опухшие щёки и запускает пальцы во влажные пряди на затылке. Сону молчит, утомлённый собственным отчаянием, и ничего не говорит, пока время медленно выжигает болью его грудную клетку. — В этом нет смысла, знаешь? — Сону… — Хочу пробить ухо и такую же булавку, как у тебя, а ещё я ужасно голоден, хён. Сомнений нет — застрял где-то между центаврой и ближайшим круглосуточным магазином, а как вернуться назад, в реальность, которую нужно принять, не знает. Прижимается щекой к чужому тёплому телу и дышит знакомым гелем для душа, ладонями касаясь края домашних штанов. Не отвечает, потому что, если представить холодный футон, маленький барахливший вентилятор и никогда не существующий в чужих мыслях Ким Сону. Привязываться страшно, быть привязанным ещё страшнее. — Хорошо. Ничего хорошего. … Через час Сону думает, что прокалывать ухо в пижамных штанах — не лучший вариант, но другого у него нет, а потому приходится мириться и искать в чужих глазах поддержку, когда игла угрожающе замирает над ухом. — А оно не отпадёт? — У меня же не отпало. — Я вообще не уверен, что на тебя как-то распространяются законы вселенной, — Рики закатывает глаза и держит его руку крепко-крепко, до треска и грохота крови в ушах, до скатывающегося по позвонкам жара. — Хён, расскажи мне о чём-нибудь, иначе я умру на месте. Ничего страшного в этом и нет, но Сону упрямо глотает горечь и жмурит веки. Боль пугает его намного больше, чем что бы то ни было в этом мире, но он отчаянно, вероятно, пытается с ней бороться. — Я ломал кости во время боя и получал жуткие гематомы, и это страшнее дырки в ухе. — О боже, правда?! — Мне кажется, ты насмехаешься надо мной? — Что ты, хён, как я могу! Рики вдыхает, продолжая поглаживать большим пальцем костяшки и внутреннюю сторону ладони, так, словно делал это всегда, пока Сону вдыхает прерывисто и облизывает сухие губы. Он думает о том, что мог бы умереть от обезвоживания, если бы продолжил плакать, но слёзы высохли, а его напоили горячим чаем с мятой, чтобы успокоить. — Но страны, в которых я бываю, невероятны, где-то жарко так, что хочется принять ледяную ванную, а где-то часто идут дожди и от холода пальцы сводит… Но когда возвращаешься домой… И Рики впервые рассказывает о себе, о зелёных бескрайних полях, в которых терялся будучи ещё ребёнком, будто трава была не по пояс, а по самую макушку! О маленьких храмах в горах и рыжих лисицах, и о сладких булочках, исчезающих на следующий день после подношения. Сону не знал о нём ничего, потому что Рики, воздвигнувший около себя неприступную стену, казался далёким, но, вероятно, таковым был для него и сам Сону. Незнакомый квартал, сияющая неоновая вывеска и бородатый мужчина, вскрывающий большую иглу так, что Сону невольно боязливо озирается по сторонам — всё белое, цветы на подоконнике и мягкая-мягкая кушетка, а у мастера — маленькая татуировка утенка на руке (рисунок его сына), у Сону в горле — горечь. Отступать уже поздно, и совсем не хочется, хочется потрогать чужую бороду и спросить — не чешешься ли? Но приходиться только стискивать зубы и чувствовать, как большая ладонь сжимает его собственную, как костяшки оказываются в горячем плену и секундная дрожь тонет в мимолётной боли. — Хён, я всегда хотел спросить… — М? — Почему ты согласился на просьбу Коты? — Рики поджимает губы и смотрит в ответ, ровно в тот и момент, когда мастер заканчивает работу, а на ухе сияет маленький белый камушек. Тянется к собственному, снимая привычную булавку, ставшую негласным талисманом, и отдает её Сону в руки, как оставшееся единственное напоминание о нём в будущем. Сону уверен, кажется, не снимет её уже никогда. — Потому что ты выглядел так, будто сейчас расплачешься, — ты выглядел отчаянным — непроизнесённое. Сону улыбается, слабо хихикая, но смеяться совсем не хочется, хочется только свернуться маленьким котёнком на чужих руках и попросить приласкать, прижаться телом к телу, душой к душе, как бывает с людьми, нашедшими своего человека. Тянется, цепляясь тонкими пальцами за кушетку, прямо к чужому лицу и снова облизывает губы в привычном жесте, касаясь ноющего уголка. — Ещё, хён, последнее, — ближе. — Раз уж у меня сегодня день рождения… — У тебя нет дня рождения. — Хён! Можно… — мнётся, сжимая кушетку влажными, вспотевшими ладонями и шепчет. — Поцелуй? Очень-очень хочу тебя поцеловать. Рики недоуменно в ответ смотрит, усмехаясь, пока Сону отчаянно и без возможности вернуться на пару секунд назад, чтобы не произносить смущающие нутро слова, ногами, до пола недостающими, машет и терзает влажные и искусанные от переживаний губы. Он не влюблён — чушь, но так хочется тянуться к чужому теплу, что вот прямо сейчас существует лишь для него одного. — А что ещё? — Да блин! Один маленький-маленький поцелуй, как кошки носами… Скажите ему, господин! — мастер только тяжело вздыхает и уносит использованные материалы в другую комнату, игнорируя чужое жалобное нытьё. — В нос? — Издеваешься? Губы! Вот сюда, тут!.. Он невыносим, думает Рики, укладывая собственную большую горячую ладонь на чужой, мокрый от прошедшего дождя затылок, и тянет, чтобы столкнуться губами. Целует влажно, медленно, глотая вздохи и всхлипы, оттягивая пряди волос, а в ответ — ближе, так, чтобы пальцами по шее, плечам, предплечью и до грудной клетки. Сразу становится ясно, что кондиционер в помещении не работает, а дождь за окном уже давно закончился. Соприкасаются коленями, кончиками пальцев, обмениваются слюной и вдохами. Так, чтобы в ответ тихое, сорванное: — Только у меня герпес, это ничего страшного? — хочется разрыдаться или сжать в объятиях Сону, пока тот мелко подрагивает в его руках и сопит, изредка всхлипывая носом. И ведь каждое его действие всегда говорило само за себя, мол, вот, посмотрите на меня, мне ужасно плохо! Я смеюсь, потому что мне больно, а не потому что смешно! На утро Рики садится в самолёт, Сону — возвращается домой к рыдающей матери, умоляющей о прощении, и к настигшему вмиг одиночеству. Больше некуда сбегать и, в общем-то, никогда и не было.

───※ ·❆· ※───

Окаяма. Сейчас.

— Я тебя сейчас ударю. — Правда? — Угу. Его макушка упирается в чужой острый подбородок и это не шутки. Нишимура Рики рос, как на дрожжах в подростковые годы, и едва ли в этом были виноваты витамины для роста, которые тот перестал принимать почти сразу после ощутимой боли в суставах, а возможно чёртова генетика и всё из неё вытекающее. Сону, к его собственному маленькому сожалению, тем же похвастаться не мог, разве что самим Рики. Мол, смотрите, этот высокий человек мой! Мой от кончиков пальцев до каждой пряди волос, к которым, к слову, я прикасаюсь по меньшей мере несколько тысяч раз в день! А ещё у нас с ним всё настолько серьёзно, что он советуется со мной, сколько овощей нужно взять на ужин! И сейчас, стоя в маленьком продуктовом магазинчике, Сону пытается выпутаться из чужих объятий и пойти дальше по списку закупаться продуктами. Они приехали рано утром и сразу легли спать, утомлённые долгой дорогой. К вечеру осознали, что в холодильнике пустота, а на полках — застой, домик стоял одиноким несколько месяцев, пока бабушка Рики путешествовала по Италии. И теперь, на ближайшее время, он в их полном распоряжении. — Рики, ты тяжёлый, как груша для битья! Пусти! — фырчит и чуть не кусается, пока большие ладони пережимают его поперёк талии и держат поближе к себе. — Я серьёзно сейчас подпрыгну и тебе достанется. — Так нечестно, у тебя есть преимущество. — Преимущество? Это носить твою обычную одежду, как оверсайз и не биться головой о проёмы? — Именно, лисёнок, — Сону раздражённо цокает и вырывается из объятий, впихивая в чужие руки корзину. В магазине почти пусто, не считая продавца и пожилой пары, так что соверши Сону невиданное злодеяние, он мог бы без проблем скрыться, но… Жалко. В этих ста девяноста сантиметрах есть своя польза и, честно говоря, Сону влюблён, так что остаётся только раскрыть всунутый в карман список продуктов и продолжить покупку. лосось пуннопан яйца дайкон несколько бутылок молочного чая и «Хорошо, ты постоянно жалуешься (не всегда), что эти сто девяносто сантиметров — один балл в мою пользу, дальше по списку чемпионство в UFC и недюжинная сила? Себе ты всегда почему-то даёшь один. 2:1 Но, чушь? Несмотря на то, как ты отвергаешь свои преимущества, потому что «недостоин» и всё в этом духе, я их запоминаю, откладываю в памяти и ценю каждый миг, проведённый вместе. Потому что ещё одного такого Сону, ворвавшегося в зал посреди моей обычной размеренной жизни, уже не будет. Потому что больше никто не будет засыпать на полу посреди комнаты, разделять еду на «вкусную» и «невкусную» прямо в тарелке и зачитывать мне понравившиеся строчки из книги каждый раз, когда ему заблагорассудится. Я люблю молочный чай, потому что его любишь ты, я смотрю документальные ролики про убийц, потому что их смотришь ты. И чтобы всё было честно, мне кажется, Нишимура Сону подходит тебе намного больше, а это значит. 2:3 В твою пользу, потому что всё, что есть во мне — твоё, только продолжай любить меня, любить любить любить. Как бескрайние зелёные поля ветер, как огромные киты воду. Даже если ты захочешь уехать туда, где всегда снег и холод, я последую за тобой. Только люби меня. Чтобы я мог целовать твои плечи, щёки, нос, глаза, ладони и всё-всё остальное. По правде, ты намного более смелый, чем сам себя считаешь, потому что, на самом деле.

Я никогда не видел таких сильных, как ты.»

Как забавно. В семнадцать ты знаешь несколько способов безболезненно покончить с собой, а в двадцать три у тебя парень — чемпион UFC и полная уверенность в том, что завтрашним утром ты проснёшься под звук цикад, сжимая его в своих крепких объятиях. Сону не плачет, нет, но по щеке катится слеза, и в груди ворошится громоздкое, тёплое, затапливающее всё его естество по самую макушку и прочные рёбра. Умирать не хочется, и вообще-то давно не хочется, потому что чёртовы сто девяносто сантиметров всё-таки бьются головой о дверной проём.

а ты знаешь, ведь я бывал на боях UFC.