Когда ветер качает вереск

      Время: неизвестно. Место: Ирландия.              Осень в этих местах была особенной. Наверное, потому что само место было особенным. Или потому, что оно имело особое значение для него. Или потому, что Чимин сделал это место особенным для него. Или по любой другой причине, но факт оставался фактом — осень здесь была из совсем другого мира, понятного только ему. И время здесь шло каким-то своим чередом, отличаясь от остального мира.       Тэхён не мог сказать сколько времени провёл здесь. Иногда, казалось, годы. Иногда — тысячелетия. Иногда — секунды. В те моменты, когда становилось трудно дышать и боль возвращалась вновь. Не зная, куда идти, где теперь его место и было ли оно вообще, он обчистил все свои заначки с деньгами и поехал сюда. Это казалось правильным решением. Единственным, на самом деле. Добираясь самолётом, автобусом, а потом и на машине, он остановился среди поля и стоял неопределённое количество времени, просто глядя на окружающую его природу, на сколько хватало глаз и не имея сил пошевелиться. Порог дома, о котором Чимин рассказывал ему, Тэхён переступил далеко за полночь и, не имея ни сил, ни желания шевелиться, просидел прямо там, у двери, до следующего вечера.       А потом началась вереница смутных, непонятных дней, наполненных алкоголем и одиночеством. Он почти не ел, отвратительно спал, забываясь в каком-то пьяном бредовом полудрёме там, где придётся. Пол, старый просевший диван, кровать с пыльными чехлами. Дни слились в одно размытое лишённое всякого смысла пятно, в проблесках которого он всерьёз задумывался над тем, чтобы пустить пулю себе в лоб. Тэхён видел странные тени, призраков прошлого, слышал голоса, навеянные его воспоминаниями. Он мог бы вспомнить имя каждого, кого лишил жизни собственными руками, если бы когда-нибудь забывал. Как заезженная пластинка, в его голове звучали эти имена. Все. Кроме самого важного. Сознание, намеренно или нет, обнесло всё, что было связано с Чимином, метровыми, свинцовыми стенами, словно он был ядерной угрозой, а любое упоминание грозило взорвать реактор, являя миру радиоактивный гриб, видный на многие километры.       Тэхён падал вниз, каждый раз пробивая дно, хотя казалось, что дальше просто некуда. Доходил до самой преисподней, не наблюдая выхода назад. И ментально укладывал новый слой свинца вокруг воспоминаний о Чимине. Иногда ему казалось, что он защищал себя. Иногда, что его… то, что от него осталось. Защищал от ядовитого воздействия своей сути, оберегая от разъедающей смеси боли и сожалений. Лёжа на холодной земле, глядя на звёздное небо, высокое, как Чимин и говорил, вливая в себя очередную бутылку бурбона, Тэхён надеялся на то, что боги сжалятся над ним и поджарят до хрустящей корочки, запустив в него молнию. Прямо здесь. Потому что, очевидно, не годен даже на то, чтобы прекратить свое существование. Он кричал им, находясь в пьяном мареве, во время бури, разыгравшейся под конец лета. На самом деле их было много, но запомнил он эту. Потому что проснулся под утро на берегу моря, в мокрой одежде, но всё ещё крепко сжимая бутылку бурбона, в которой янтарная жидкость перемешалась с солёной водой и песком. Он не сразу понял где находится и когда приподнял разрывающуюся от боли голову, то увидел волны, набегающие на его ступни, словно жидкое одеяло.       А потом в щёку прилетело горячее мокрое дыхание и он резко повернул голову. Уставился в глаза, один тёплый карий, другой тёмно-серый, обрамлённые густой шерстью. У него ушло несколько секунд на то, чтобы понять — перед ним сидит пёс, тоже мокрый. Тэхён кое-как принял сидячее положение, не сводя глаз со зверя, и тогда тот громко гавкнул, махнув хвостом. Тэхён поморщился от громкого звука и проворчал себе под нос какое-то ругательство. Похлопал по карманам в поисках пачки сигарет, достал и хотел вытащить одну, заглянув внутрь, нахмурился. Перевёл раздражённый взгляд на пса, вздёрнул бровь и перевернул пачку, из которой тут же полилась смесь из морской воды и испорченного табака. Встал, поплёлся в дом, чтобы раздобыть ещё бурбона — его единственную пищу. А когда понял, что зверь весело бежит за ним, тормознул, развернулся. У них снова завязалась перепалка одними взглядами, в которой терпение Тэхёна проиграло.       — Вали нахер, — наконец проворчал он, развернулся и больше не оглядываясь, зашёл в дом.       Когда снова вышел, со свежей бутылкой и новой пачкой сигарет, одну из которых зажал зубами, пса не было. Ким довольно и злобно усмехнулся. Но он рано радовался, потому что пёс появился снова. На следующий день. И ещё через день. И снова. Тэхён кричал, матерился, говорил, чтобы он проваливал, кидал в него бутылки и камни. Не прицельно, а лишь чтобы спугнуть. Но неизменно встречал спокойный взгляд и взмахи хвостом. Он злился, потому что не хотел, чтобы здесь был кто-то ещё. Ни одно живое существо не должно было находиться рядом с ним, потому что это всегда заканчивалось одинаково — смертью. И, к сожалению, не его.       Единственный, кому было позволено никуда не уходить, стал паук, раскинувший свою паутину в одном из старых навесных кухонных шкафов. Тэхён окрестил его Фергюсом. У них была договорённость: Фергюс не попадался ему на глаза, обитая в своём крошечном мире и поедая мух, а Тэхён не покушался на его жилплощадь. Иногда Ким ловил себя на том, что разговаривал с ним и это даже веселило. Но паук не собака. Он не смотрел на него своими пронзительными, понимающими всё глазами, не выглядел так, будто знает, что происходит с Тэхёном. А этот пёс был раздражающе спокойным и выглядел, как всезнайка. Ну или Тэхён допился до состояния, в котором конкретно протекал бак.       Пёс приходил и приходил… и приходил, допекая своей настойчивостью, будто не просто так набрел на пьющего как не в себя отшельника. Был ещё один момент, который чертовски раздражал Кима, правда он не сразу понял почему. Этот пёс был точно таким, как в рассказе Гука. С мелкими рыжими и чёрными пятнами на морде, которые «совсем как твои родинки, блядь» и серыми, чёрными и коричневыми пятнами на белой шерсти во всех остальных местах. С одним торчащим и одним оттопыренным в бок ухом, с длинным высунутым языком и выражением на морде, ясно читающимся как: «И че ты ноешь, сопляк? Давай ноги в руки и соберись!».       Когда закончились все запасы алкоголя, сигарет и какой никакой еды, Тэхён, протрезвев до приемлемого состояния, сел за руль и поехал в ближайший город, расположенный километрах в тридцати. Возвращался по темноте. Начался один из тех ливней, во время которых думаешь, что кое-кто решил устроить второй всемирный потоп. Когда Ким подъезжал к дому, свет фар выхватил уже знакомый силуэт. Пёс сидел под проливным дождём и ждал. Тэхён долго смотрел на него, пытаясь понять, чего ж он так прицепился. А потом осознал одну вещь. Не важно была ли у этого зверя причина или он просто пытался выжить. Важно то, что он день за днём приходил, спокойно реагируя на вспышки гнева и раздражения со стороны человека. Говорят, собаки чувствуют плохих людей. По мнению Тэхёна, он — один из худших представителей человечества.       Но пёс всё ещё здесь.       Ким вышел из машины, прихватив пакет с покупками, подошёл к собаке, тот не моргая следил за ним взглядом.       — У меня нет ни единого шанса избавиться от тебя, да? — хриплым от долгого молчания голосом спросил мужчина. Пёс, глядя вверх, наклонил голову в бок и что-то проворчал. Тэхён невесело усмехнулся. — Пошли, накормим тебя. — Обошёл пса, направился к дому, а возле двери оглянулся. Пёс сидел на том же месте. Тогда Ким закатил глаза и развёл руки в стороны. — Тебе, нахер, особое приглашение что ли нужно? Быстро ко мне! — рявкнул строго.       Пёс, гавкнув в ответ и подпрыгнув на месте, побежал к мужчине.       В ту ночь Тэхён впервые зажёг камин, так похожий на тот, о котором ему рассказывал Чимин, сидя на полу душевой кабины и держа его дрожащее тело в своих руках. Зажёг не для себя, а для пса, потому что стоял сентябрь и ливни были ледяными. Они молча поужинали. Он сухими крекерами и горьким кофе, пёс тушёнкой. Ким, молча поедая картонные на вкус крекеры, не моргая смотрел на довольное животное и всерьёз раздумывал над тем, какую кличку ему дать, а когда придумал, тень улыбки тронула его губы. Впервые за долгое время. В ту ночь он не притронулся к бурбону. В ту ночь он снова спал на диване, убаюканный треском поленьев и тихим сопением живого существа, спавшего у его ног.       Со следующего дня началась новая глава. Тэхён убрал бутылки в кладовую и начал разгребать хлам, которым был завален старый дом, попутно подмечая что и где нужно отремонтировать. Он снова поехал в город, привёл в порядок документы на землю и недвижимость, собираясь вступить в право наследования на законных основаниях, сделав над собой усилие и вынуждая себя говорить с людьми. Потом он поехал в магазин строительных материалов и закупился на приличную сумму, следуя списку, который составил тем утром. Последним пунктом был зоомагазин. Тэхён купил всё необходимое для пса, раз уж решил, что тот останется, и заказал гравировку на адресник. Пёс, к слову, сопровождал его на всём пути, демонстрируя исключительную воспитанность и сдержанность.       А после начались дни, занятые ремонтом. Оказалось, что заменить нужно было почти всё и Тэхён, не жалея сил, с особым остервенением принялся за работу, заменив алкоголь тяжёлым физическим трудом. Он вставал с рассветом и ложился далеко за полночь. Работа на свежем воздухе и физическая нагрузка немного прояснили его сознание, давая возможность спать несколько часов без кошмаров, которые все равно пробирались к нему в голову в предрассветные часы. Пёс стал его единственным другом и собеседником. И Тэхёна это устраивало. В следующую вылазку в город он купил всё необходимое для дома. Несколько комплектов постельного белья, вещи, полотенца, нормальную посуду. Хотел купить турку для кофе, а потом понял, что та, которую он откопал в недрах дома, лучше всего, что может предложить современность.       Тэхён построил небольшой сарай, в который сложил всё, что не хотел выкидывать. И восстановил каменный забор в тех местах, где камни обрушились. А когда перебирал хлам в доме, нашёл несколько фотоальбомов со старыми фотографиями, которые отложил, решив, что сейчас не готов к тому, чтобы познакомиться поближе со своими предками. Также в копилку находок отправился серебряный медальон с моховым агатом, похожим на лес, спрятанный в капле смолы. Женское массивное кольцо с таким же камнем и широкое серебряное кольцо с гравировкой, буквы на которой были стёрты от времени в некоторых местах. Покопавшись в коробке с найденным, он определил, что медальон и кольцо с камнем, похоже, принадлежали его бабушке, тогда как широкое плоское кольцо с гравировкой — его деду. А до них родителям деда. А до них… и так далее. Даже удивительно… дом так долго стоял без присмотра, а здесь ничего не тронуто.       К зиме всё было готово, и они встречали её в теперь уже тёплом доме, наполненном мягким светом от керосиновых ламп, которые Ким нашёл на чердаке. Сидя долгими вечерами возле камина, Тэхён пытался понять, почему его мать уехала отсюда. Разумеется, ему не узнать настоящей причины, но никто не запретит ему строить предположения. Он нашёл целую коробку с письмами, но не читал, поняв, что их автором была Кэйлин. Потому что это та часть жизни, с которой он не был готов знакомиться. Он выбирался в город один раз в две-три недели, начал ходить на охоту, но чаще просто чтобы нагружать свое тело. Хотя пару раз, когда дороги замело, а запасы закончились, охота давала возможность не голодать. Пёс оказался отличным компаньоном в этом деле. В какой-то момент Тэхёну подумалось, что животное не австралийская овчарка, а просто помесь.       К концу зимы он понял, что ему нужна работа. Обычная. Проснулся рано утром с мыслью о том, что хочет заниматься деревом. Мебель, посуда, что угодно. А учитывая местность, в которой он жил, людям больше нравилась ручная работа, выполненная из натуральных материалов. Он не нуждался в деньгах, но хотел работать. Поэтому рядом с сараем выросла ещё одна постройка, которую он обустроил под мастерскую, закупив всё, что было необходимо. И здорово удивился, когда первую пару стульев, оставленную им для продажи в одном из магазинов, забрали к вечеру.       А потом пришла весна, сменившееся летом и Ким впервые с того времени, как приехал сюда увидел, действительно увидел, всё, о чем Чимин ему рассказывал. Сознание, больше не затуманенное бурбоном и саморазрушением, начало воспринимать всё вокруг с утроенной силой. Краски казались ярче и глубже, запахи сочнее и богаче, звуки чётче и громче. Он жил один, не считая пса, на многие километры вокруг и сполна ощутил силу всех стихий. Его видение мира изменилось и стало глубже. До каких-то невидимых, едва ощутимых и таких простых, но при этом важных истин. Он начал медленно, болезненно, но решительно вспоминать о себе другом, понимая, что так или иначе двум его ипостасям придётся сосуществовать. Понял, что Тэхён не будет жить здесь, это место не для него. Это место принадлежало Лукасу, который оказался на удивление живуч.       В июне он впервые назвал своё имя. Милой пожилой женщине, в мясной лавке мужа которой закупался обрезками для пса. Он первый раз заговорил, сказав: «Добрый день». Она тепло улыбнулась и ответила: «Добрый день, молодой человек. Вам как обычно?». «Как обычно?», — не поняв, переспросил он. «Да, вы всегда берёте одно и то же». У них завязался разговор, в течении которого мужчина чувствовал себя странно. Не разговаривая год ни с кем, кроме пса, казалось бы, отвык от общения с людьми, но терпеливая и понимающая женщина быстро взяла все в свои руки. Удивился тому, что они запомнили не только список его покупок, но и его пса. Женщина не приставала с ненужными вопросами и быстро его отпустила, лишь спросив как его зовут. Ким замялся на секунду, а потом ответил: «Лукас. Меня зовут Лукас». «Какое чудесное имя. А я Мэйф», — получил он в ответ. «Хорошего дня, Мэйф. И… спасибо».       С того дня, каждый раз, когда он приезжал в город, обязательно заходил в лавку, даже если ему было не нужно. Их разговоры не касались личного и всегда были непродолжительными, но внезапно начали значить для него что-то важное. Наступила осень. Вторая с тех пор, как он перебрался в Корк и первая, которую он осознавал и видел по-настоящему. Было трудно, чертовски трудно найти смирение в душе и ему редко это удавалось. Как и то, что он начал принимать ту часть себя, которая была темнее, чем он хотел бы признавать. Его часто мучили головные боли и яркие вспышки, похожие на свет от фонарика, светящего прямо в глаза. Они всегда появлялись резко и неожиданно. Точно так же и пропадали. Несколько раз ему приходилось съезжать с дороги, чтобы переждать, иначе рисковал попасть в аварию, на короткие промежутки времени потеряв возможность разглядеть дорогу. Он часто уходил на далёкие расстояния, исследуя землю, принадлежавшую ему и ту, что находилась за пределами его владений. И, наверное, можно было бы сказать, что был… не счастлив, нет, но почти спокоен. Это больше, чем он надеялся получить.       За исключением тех дней, когда в особо дождливую погоду он оставался дома и сидел на пороге, открыв дверь, наблюдая за разбушевавшейся стихией, одной рукой перебирая шерсть пса, а в другой держа кружку с горячим кофе. В такие дни голос из прошлого, его голос, начинал анализировать и перебирать последние дни в Нью-Йорке. Он и так не мог поверить в то, что Чимин на самом деле умер. Всё ещё не мог. Но в такие дни убеждённость в том, что всё это какое-то недоразумение, подкреплялась шёпотом в его голове. «Ты не видел его мёртвое тело». Конечно не видел, потому что свалил из больницы сразу же, как узнал, что его больше нет. «Шервуда не должно было быть там. Почему он сообщил о его смерти, а не врач, оперировавший Чимина? Если Шервуд в чём-то замешан, если он где-то появляется, то всегда ищи подвох и двойное дно». Всё это, конечно, так, но…       Но.       Он не знал, как объяснить это. Часть его не верила. Не верила настолько, что иногда он ловил себя на том, что разговаривает с Чимином. Мысленно или вслух. На том, что вместо одной чашки кофе наливал две и тогда несколько дней не решался убрать эту лишнюю кружку. На том, что видел его силуэт где-то вдалеке, гуляющий среди вереска. На том, что слышал его голос или представляет, что бы парень ответил на ту или иную фразу. Он, кажется, спятил, и не хотел признавать причины, по которым это произошло.       Его жизнь стала напоминать жизнь единственного выжившего на Земле. Он выл в подушку ночами от боли, когда не мог отстраниться от всего. Его разрывало на куски и каждое утро он старательно склеивал себя вновь, даже не понимая такого упрямства. Он не был ни задумчивым, ни загадочным, ни все вот эти романтизированные образы человека, переживающего кризис. Он был четвергом в три ночи… неудобным, неуместным, раздражающим, как гребаное сломанное окно в феврале… дыркой в единственной оставшейся паре носков... Он был. Он старался. Правда. Старался как-то это пережить. Найти выход из лабиринтов своего тысячу раз сломанного Я. Он просил прощения за свою странную грусть у мира, окружающего его, чувствуя, что должен.       И он вставал с рассветом, засыпая далеко за полночь.       А потом была зима и снова весна, встреченная им с всё той же тихой грустью. И снова лето. Походы и ночёвки под открытым небом. Разговоры с псом и костёр в два часа ночи.       После одного из таких походов в июле они возвращались к дому, пёс убежал далеко вперёд, а Ким издалека увидел припаркованную машину. Не его машину. Он остановился, вглядываясь в мужской силуэт, сидящий на крыльце его дома. Силуэт, показавшийся ему знакомым. Когда он подошёл достаточно близко, чтобы увидеть широкую, нахальную улыбку незваного гостя, его ноги вросли в землю. Он выдохнул. Ладно.       — МОДЖО! — крикнул, рыская взглядом по периметру перед домом. А когда нашёл пса, несущегося к нему со всех ног, перевёл взгляд на Дэйва, с удовольствием отмечая, что улыбочка агента сошла на нет, уступив место недоумению, а потом возмущённому недовольству.       — Назвал собаку в мою честь? — саркастично поинтересовался Дэйв, — Очень умно.       — Что поделать, — пожав плечами, ответил Ким, подходя ближе, — я, оказывается, сентиментальный, — усмехнулся, протягивая руку. Дэйв с подозрением посмотрел на неё, а потом всё же ответил на приветственное рукопожатие.       — Какими судьбами? — спросил Ким, проходя мимо Дэйва, отпирая дверь и пропуская пса вперёд.       — Тэхён… я… — Дэйв замолчал, уловив напряжение, исходящее от спины Кима. Затем мужчина повернулся и молча качнул головой. — О… вспомнил таки? — неловко улыбнувшись, спросил агент. — Рад это слышать… Лукас. — Ким растянул губы в дежурной улыбке и кивком пригласил агента в дом. — Ого. Да у тебя тут хоромы. Сколько лет этим стенам?       — Сто сорок пять… или около того, — ответил мужчина, скинув с себя объемный рюкзак и включая газовую плиту. — Кофе?       — Ирландский? — широко улыбнувшись, уточнил Дэйв.       — А то.       Ким оставил агента ненадолго, уведя пса в ванную и помыв ему хотя бы лапы. Всё остальное смоет позже. К моменту его возвращения кофе дошёл до нужной кондиции, и он разлил его по двум кружкам, замерев на секунду перед тем, как наполнить вторую, испытав мимолётное сомнение. «А Моджо точно здесь или это очередная фаза моего безумия?». Они вышли на крыльцо, уселись прямо на ступени и какое-то время молчали, закурив и наслаждаясь кофе. Пёс носился по территории перед домом, то гоняясь за своим хвостом, то гоняя листья.       — С какой стати ты назвал его моей фамилией? — недоумевая и хмуро наблюдая за глупыми проделками пса, поинтересовался Моджо. Лукас усмехнулся.       — Он появился внезапно из ниоткуда, отказывался уходить, преследуя меня на протяжении многих дней и, наконец, имел наглость занять диван. А ещё… кажется, он спас мне жизнь.       — Кажется?       — Я не очень помню тот период.       — А, вон оно что…       — Зачем ты приехал, Дэйв? — немного помолчав, задал вопрос.       — Соскучился, — язвительно ответил агент, встретив скептический взгляд мужчины. — Ладно…       Он начал говорить. О том, что судебный процесс над Форестом почти завершён и ему грозит именно то, что потребовала сторона обвинения — смертная казнь. Немного помолчав, тихо рассказал о том, что на Лэндона повесили ещё одно преступление. В ходе расследования выяснилось, что он прибегал к услугам наёмного убийцы. Целью был Джейкоб. Он попал в поле зрения бывшего сенатора, потому что продолжал искать информацию. С момента, когда Джейкоб взял на руки маленького сына Кэйлин О'Нилл, Лэндон Форест стал его одержимостью. Коп не смог оставить дело. Шли годы, Лукас рос, Лэндон продвигался по карьерной лестнице, получая все больше власти, и продолжал убивать. Но Джейкоб не перестал следить за ним, надеясь получить доказательства.       Лукас долго молчал, когда Моджо закончил выдавать детали. Пытался осознать тот факт, что и мать и мужчину, ставшего ему отцом, убил один и тот же человек. Но в конечном итоге отложил это до того момента, когда останется один. Поэтому, когда он произнёс: «Что-то ещё?», Дэйв послушно продолжил.       Кейси Фореста посадили на пожизненное. Тео давала свидетельские показания против обоих и справилась на отлично, оставаясь спокойной и собранной, даже когда Кейси начал выкрикивать мерзкие подробности того, что делал с ней. Чем, кстати, и подписал себе пожизненное. Моджо высказал предположение, что она так хорошо справилась лишь благодаря Чонгуку, не пропустившему ни одного заседания суда и оказывающему молчаливую, мрачную поддержку.       Чону вырезали кусок мышцы на ноге, потому что из-за ранения и какого-то косяка врачей мышечные ткани начали отмирать. Поэтому пришлось пойти на такие меры, чтобы не пустить заразу дальше. Реабилитация всё ещё идёт и у него есть отличные шансы восстановить способность ходить нормально, но это чертовски больно. Так что теперь Чонгук хромает и ходит с тростью, а Юнги зовёт его доктором Хаусом и отказывается называть по имени. На прошлый Новый год Мин подарил ему трость с черепом и скрытым клинком, сказав, что даже хромой Хаус должен уметь защищаться. Чонгук его тогда чуть по стенке не размазал, доказывая, что и без всякой тупой трости может надрать ему зад.       Юнги уезжал на какое-то время из Штатов, но довольно быстро вернулся в Нью-Йорк и стал… спасателем. Да. У него практически незапятнанное прошлое в отличие от остальных. Ну и плюс Дэйв посодействовал. Так что теперь Мин работает на официальной работе по сменам, спасает жизни и рискует собственной.       — Спасибо, — тихо поблагодарил Ким.       — За что? — вглядываясь в бушующее море, находившееся в ста метрах от дома, уточнил Моджо.       — За то, что помог ему.       — На самом деле это был не альтруистический поступок. Если бы я ему не помог, я бы от него не отвязался. Так что это был чистой воды эгоизм.       — Да, конечно, — сделав вид что поверил, согласился Лукас.       Моджо ничего не ответил, а спустя минуту продолжил говорить. Он рассказал о том, что группировка Дона Косински сидит за решёткой. Вся, за исключением мелкой шушеры, которая в конечном итоге тоже отправится в тюрьму. Они сели надолго и знали это. Он рассказал о том, что Якудза практически уничтожила себя собственными руками. После смерти Мацуо началась делёжка власти и более молодое поколение попыталось свергнуть остатки старого. Их междусобойчик залил кровью улицы города, но теперь, кажется, всё закончилось. Как и существование Якудза.       Моджо рассказал о том, что они, совместно с иностранными службами успешно покончили с «Паноптикумом», отловив все ключевые фигуры. Кроме Сабура Мануфа, потому что он не сдался без боя и в итоге был устранён. Для мира «Паноптикум» исчез, но и Моджо, и Ким знали, что это лишь верхушка айсберга. Доэрти начал говорить, но создавалось впечатление, что он ходил вокруг да около, утаивая самое главное. Раст не ушёл из ФБР, просто перешёл в штаб и теперь практически не работает в поле. Оно и понятно, у него с Анной трое детей и четвёртый на подходе. «Кстати, он передавал тебе привет». Так что теперь Дэйв работал с Хосоком, который решил остаться ещё на некоторое время «для обмена опытом». И следующие полчаса Моджо жаловался на «киндер-пиздюка» и «щегла пестрожопого», раздражаясь ещё больше из-за ухмылок Лукаса.       — А теперь, когда ты вылил на меня тонну информации, говори, зачем приехал на самом деле.       — Ничего то от тебя не скроешь, да? — закатив глаза, спросил Моджо. — Не отвечай, сам знаю. — Полез во внутренний карман пиджака. — Бесишь. — Кинул на крыльцо небольшой кожаный прямоугольник. Лукас задержал дыхание.       — Что это? — не моргая, глядя на предмет, глухо спросил.       — Удостоверение, — глядя на мужчину, ответил Моджо. Потянул руку и открыл его. — Твоё.       Лукас резко поднял взгляд и отвернулся.       — Я не заканчивал академию. Убери, — попросил напряжённо. Моджо тяжко выдохнул. Повернулся боком и опёрся локтями в колени.       — Ты хотел знать, зачем я приехал… Из-за Шервуда, — признался он нехотя. Лукас снова посмотрел на него. «Опять этот хренов Шервуд». — То есть меня попросил Мак. А Шервуд попросил его. Я сказал, что расскажу тебе, что он хочет, но уговаривать не стану.       — И чего же он хочет?       — Ему нужны люди. Для борьбы с тем дерьмом, к которому принадлежали кураторы «Паноптикума». Ему нужны такие, как ты. Но даже если ты откажешься, твой статус в Бюро, — он перевёл взгляд на удостоверение, — не изменится. Ты агент. Официально. Ноа потянул за какие-то ниточки и тебя задним числом сделали тем, кем ты себя считал — агентом под прикрытием. Так что…       — Очередная ложь.       — Не совсем.       — Сути не меняет, Дэйв. Я больше не хочу подставных имён, липовых документов и всего остального дерьма. Спасибо. Правда. За то, что попытались, но я больше не хочу в это ввязываться.       — Не хочется это признавать, но… ты нужен здесь, в Нью-Йорке. Хотя отказаться — твоё право, — согласно кивнув, ответил Моджо и перевёл взгляд на горы, виднеющиеся вдалеке.       — «Здесь»? — скорчив гримасу, переспросил.       — Чего? — непонимающе нахмурившись, пробормотал Дэйв, повернувшись к нему лицом.       — Ты сказал: «Ты нужен здесь, в Нью-Йорке».       — Я сказал «там».       — Нет, ты… — замолчал, нахмурившись. Видимо показалось. Моджо снова перевёл взгляд, теперь уже на море.       — Здорово здесь. Нет ни шума, ни цивилизации, я кое-как нашёл это место.       — Людей здесь тоже нет.       — Как и его, Лукас, — тихо заметил Дэйв. Мужчина встретился с ним взглядом.       — Его нигде нет, — в конечном итоге ответил с решительностью фаталиста и Моджо почувствовал укол вины, насильно заставляя себя замолчать потому, что есть вещи, которые он не может рассказать. Не сейчас.       — Спасибо за кофе. На удивление вкусный, — поднимаясь, поблагодарил он.       — Уже уезжаешь? — приподняв брови, удивился Лукас.       — Да, эм, тут, конечно, миленько, но моя избалованная натура не потянет схватку с природой.       — Что ж… — мужчина тоже поднялся. — Был рад тебя видеть, — сказал и понял, что это действительно так.       — Взаимно, мужик… кто бы мог подумать, — усмехнувшись, согласился агент. — Кто бы мог подумать…       Развернулся и неспешно направился к машине. Лукас смотрел ему вслед и ещё долго не двигался, думая о том, что Моджо рассказал не всё, что хотел. И только отвернувшись от дороги, мужчина понял, что удостоверение федерал так и не забрал.       Мысль о том, что Дэйв рассказал не всё, всплывала в сознании Кима в течении следующих двух месяцев неожиданно и совершенно ни к месту. Как и в этот октябрьский день, когда он, взяв с собой пса, поехал в город, пополнить запасы. Они с Моджо бродили между рядов ярмарки. Множество овощей, мяса и прочей фермерской продукции, заставляли глаза разбегаться в разном направлении. А кучки детей, верещащих и играющих в догонялки наперегонки, вынуждали цепенеть из-за опасения навредить какому-нибудь особенно невнимательному ребёнку. Лукас бродил между рядов, уже купив всё, что было нужно и сбросив покупки в машину, просто так, слушая, наблюдая, разглядывая фигурки из дерева, воска и чего-то, что он так и не определил. Близился Хэллоуин, а в этой стране к этой дате относились по-особенному.       Лукас столкнулся с Мэйф и Патриком, её мужем, случайно, но испытал радость от встречи совсем не поддельную. Они поговорили немного, как всегда, и Мэйф настояла на том, что Лукас просто обязан прийти к ним на ужин в эту пятницу. Он не знал почему, но согласился. Попрощался с парой и ещё несколько минут стоял, наблюдая за тем, как Патрик, оберегая жену от случайных толчков в толпе, аккуратно ведёт её в сторону.       А потом его сердце рухнуло вниз, стремительно поднялось вверх и застряло где-то в глотке, лишая возможности дышать.       Потому что услышал голос, который долгие месяцы слышал лишь в голове. Он резко крутанулся в поисках источника, решив, что это чья-то жестокая шутка. Жадно шарил взглядом по толпе, чувствуя тошноту от ускоренного пульса. И снова перестал дышать, выхватив среди множества людей до боли знакомый силуэт. Несмотря на то, что парень стоял в отдалении и спиной к нему, Лукас был уверен, что не ошибся. Изменился лишь цвет волос, с выбеленного блонда на естественный тёмный. Из ступора мужчину вывел громкий «Гав!» Моджо. Лукас на секунду отвлёкся, глянув на пса, сидящего у его ног, и снова поднял его, но парня не увидел. Кинулся в самую гущу толпы, озираясь по сторонам, перестав замечать людей, и в момент, когда подумал, что упустил его из вида, уловил отблеск заходящего солнца в темноте волос. Стараясь не задеть людей, но всё же задевая, он направился широкими шагами в нужном направлении, а когда завернул за угол, встал, как вкопанный. Потому что вышел к переулку. Пустому. С тупиком. Парня. не было. Нигде. Лукас потерянным взглядом ещё раз огляделся, чувствуя тотальное опустошение. Идиот. С чего он взял, что такое возможно? Совсем крыша поехала.       Он свистом подозвал Моджо и стремительным шагом направился к машине, испытывая острое желание скрыться от людей, не слышать их весёлый смех, не видеть их улыбки. Прочь. В спасительную тишину его дома. Гнал так, будто его преследовали черти. В голове скользнула мысль, что все эти Хеллоуины не просто бутафорские праздники и призраки действительно гуляют по Земле. Он даже засмеялся подобной чуши. Рвано и нервно.       Тормознув возле дома, выпустил собаку и собрав все пакеты с продуктами, пошёл в дом. Кинул все на огромный дубовый кухонный стол, не сбавляя шага дошёл до кладовой и, не думая, достал бутылку бурбона, к которому не притрагивался с того самого вечера, когда Моджо выиграл их неравную схватку. Лукас налил больше положенного в стакан. Не обращая внимания на осуждающий взгляд пса выпил всё залпом и налил ещё, но остановился, глядя на янтарную жидкость, поблескивающую в лучах солнца. «Хватит истерить, идиот», — раздражённо подумал он, вылил содержимое стакана в раковину и начал спокойно разбирать пакеты.       Позже отправился в мастерскую и провозился там до самого вечера, пиля, строгая, шлифуя дерево, успокаиваясь. Вечером, закинув индейку и овощи в духовку, он отправился в душ, смывать с себя остатки этого дня. Слишком долго бездумно пялился на сток, в котором водоворотом исчезала вода, и почти испоганил их с Моджо ужин. Лукас чувствовал, что состояние, из которого он так долго выбирался, снова подняло голову, и всячески пытался этому помешать. Он приложил слишком много усилий для того, чтобы вот так просто снова рухнуть на дно.       Они поужинали. Он и пёс. В полном молчании, хотя обычно мужчина, не стесняясь, болтал с животным. А когда посуда и остатки ужина были убраны, Лукас сварил кофе и отправился на крыльцо, чтобы выполнить их ежевечерний ритуал — выкурить пару сигарет и выпить чашку кофе перед сном, рассматривая звёздное небо.       Но в этот раз Вселенная, видимо, здорово надрывала живот, издеваясь над ним.       Потому что, когда Лукас вышел на улицу, замер с поднесённой ко рту кружкой. Зажмурился. Затем пару раз моргнул, думая, что у него начались галлюцинации. Ничем другим не мог объяснить силуэт парня, движущийся в сторону дома. Совсем как в те моменты, когда Лукас представлял его. Но по мере приближения силуэта, становилось понятно, что никакое это не порождение его воспалённого мозга, а реальный человек. Тот, которого они все давно похоронили. Это был Чимин. С другим цветом волос, но всё тот же Чимин. Он остановился в нескольких метрах от крыльца, улыбнулся робко, а Лукас начал разваливаться на части.       — Я… — парень слегка развернулся назад, указывая себе за спину, — съехал с дороги, так что машину пришлось оставить недалеко отсюда. — Пожал плечами, явно чувствуя себя неловко. — Видимо, ездить по незнакомой местности ночью не самая лучшая идея. — Замолчал, но мужчина не произнёс ни слова. Тогда парень сделал шаг к нему. — Тэхён, я...       — Он выполнил свою задачу и свалил с пятна, — перебил его Лукас пустым голосом. До него никак не доходило. Чимин поджал губы и кивнул.       — Читал книгу?       — Нет. Я фильм смотрел, — зачем-то возразил всё тем же голосом, продолжая не моргая смотреть. Чимин хитро прищурился.       — Книгу ты тоже читал.       — Читал.       Чимин нервно усмехнулся, приложил ко лбу холодные пальцы и посмотрел в сторону.       — Слушай, я…       Замолчал, потому что мужчина, поставив кружку на перила, направился к нему. Сначала неуверенно и как будто сомневаясь, но с каждым шагом всё решительнее. Остановившись на расстоянии в полметра, Лукас поднял руку, дрожащими пальцами прикоснулся к чужому лицу, осторожно, словно проверяя, и когда убедился в том, что Чимин из плоти и крови, прижал ладонь к его щеке.       — Живой… — прошептал на выдохе, не обращая внимание на жжение в глазах и саднящий ком в горле. Парень молча кивнул, накрывая его ладонь своей, прижимаясь сильнее, на его глаза навернулись слёзы. — Ну, здравствуй, моя бесконечная осень, — прошептали губы выдохом.       — Я могу объяснить… — начал было говорить севшим голосом, но Лукас напряг руку, притягивая его к себе.       Чимину не позволили договорить, запечатывая слова поцелуем, в котором было отчаяния столько, что ноги перестали держать. Чимин ответил, подняв руки и скользнув ладонями к затылку. Это продлилось недолго. Мужчина внезапно отстранился, отошёл на пару шагов, глядя на парня широко открытыми глазами.       — Прости, я... — прижал кулак к губам, пытаясь восстановить дыхание. — Прости, я не должен был...       Он посмотрел в сторону, нервно взъерошил волосы. Ему не известны причины по которым Чимин приехал. Он не знал, где тот был всё это время и что с ним происходило. Не знал, чего он хотел. Не знал, что он думал... ну, обо всём. Лукас нихрена не знал. И не дал ему даже слова сказать. Сделал то, что хотел, но его не спросил. Нахмурился, опустил голову и посмотрел на Чимина. Тот стоял, чуть наклонив голову. Молча ждал, не пряча волнения.       Мужчина выдохнул. Раз. Другой.       — На улице довольно прохладно, — начал говорить, — может, кофе?       Да, вроде так говорят в цивилизованном обществе взрослых людей.       Чимин открыл рот, чтобы ответить, но только молча кивнул, пристально разглядывая его лицо. Будто бы пытаясь понять, что он чувствует, представить, как он справлялся всё это время.       В сознании Лукаса не особо задержалось то, что происходило. Он действительно собирался просто приготовить кофе, стараясь не смотреть в сторону неожиданного гостя. Мимоходом сказал куда можно повесить верхнюю одежду, никак не мог собрать мысли в кучу. Лишь краем глаза заметил, что Чимин снял пальто и кинул его на диван. А потом он отвернулся, чтобы заняться кофе. И услышал:       — Я пытался вернуться к тебе.       Он стоял к Чимину спиной, и не обернулся. Скорее почувствовал, чем услышал, что тот шагнул ближе.       — Я очнулся не в больнице, в комнате какого-то дома. Мне сказали, что я пробыл в коме три недели. Почти ничего не помню о том, что происходило перед тем… ну, перед тем, как меня повезли в операционную. Только то, что кровь начала сочиться из зашитой раны, а перед этим заходила медсестра. Мне сказали, что была клиническая смерть. Сердце запустили, но случилась кома. — Говорил торопливо, будто боялся, что его время ограничено. — Я не понимал, что произошло и где я. Всё что меня интересовало — это что произошло с вами. А потом в палату пришёл Ноа…       Лукас не сдержался и громко фыркнул. Ну кто бы сомневался.       — Он сказал, что пока они не поймали какого-то Сабура и пока Якудза не угомонились, мне лучше быть мёртвым. Они сделали новые документы и определили меня в программу защиты свидетелей. Но по факту, я был заложником в том доме. Они не разрешали выходить, звонить или писать. — Чимин опустил глаза в пол. — Никто не знал, что я выжил. — Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Лукас, всё это время стоявший с опущенной головой, поднял её и замер. — Но я пытался вернуться к тебе. Я пытался... несколько раз. В какой-то момент, после очередной попытки, Шервуд пригрозил, мол, если ты сунешься в Штаты, тебя посадят за… ну, за всё.       Пак судорожно вдохнул кислород, чтобы попытаться продолжить, но Лукас не стал ждать, не дал ему возможности, развернулся, уничтожил расстояние между ними, обхватил ладонями его лицо и нетерпеливо поцеловал. Чимин, тихо всхлипнув от облегчения, прильнул к нему, отвечая. Его руки привычным жестом заскользили по мужской груди вверх, обхватили шею, зарылись пальцами в мягкие густые волосы на затылке. Лукас прижал его к себе, перехватив рукой талию, пальцами свободной руки прошёлся по мягкой щеке, утоляя потребность в ощущении тёплой кожи. Они разорвали поцелуй, замерли, соприкоснувшись лбами, шумно дыша.       Парень открыл глаза, чуть отвёл голову назад и Лукас посмотрел в ответ пристальным, цепким взглядом, изучая его лицо. Чимин коснулся пальцами его брови, провёл вниз, остановился у тонкого длинного шрама, которым мужчину наградил Танабэ, невесомо поглаживая его. Снова посмотрел в глаза, мягко отстранился, осторожно нашёл сухую мужскую ладонь, переплетая их пальцы, зашагал спиной вперёд в сторону спальни, не разрывая зрительного контакта. Он не хотел говорить. Лукас — не мог. И последовал за ним.       Они никуда не торопились. Так долго желая этого момента, теперь чувствуя острую необходимость растянуть мгновения. Ни одна родинка не осталась без внимания, ни один шрам не остался без поцелуя. Был и беспорядочный шёпот, украденный у мира, и прикосновения властных рук, поцелуи с невысказанным требованием, тихие всхлипы, сдавленные стоны. Сомнения в цепком внимательном взгляде серых глаз и трепетное обещание в карих. Было всё, что ни один из них не надеялся получить.       Много позже, когда они обессиленные лежали в перепутанных руках и ногах, Лукас, засыпая, подумал о том, что если это какой-то сон, то он не хотел бы просыпаться.       Но пробуждение было.       Резким и внезапным. Лукас, не успев до конца разлепить глаза, повернул голову и замер, увидев пустую кровать. Развороченное сердце начало пускать болезненный яд по венам, выжигая их кислотой. А чего он собственно ждал? Чудесного воскрешения? Так не бывает. Не в его жизни. Он зажмурился, засунув голову под подушку, сдерживая крик ярости. Сколько, сука, это будет продолжаться?       Ему пришлось насильно заглушить свои мысли и вытащить голову, потому что показалось, что он что-то услышал. Слабый укол ненавистной надежды ткнул в грудину болезненной иглой. Скатившись с кровати, наспех натянув спортивные штаны, он кинулся прочь из комнаты, затормозив у выхода из коридора, потому что если бы он выглянул и там никого не оказалось…       Резко выдохнув, будто собрался погружаться в ледяную воду, он сделал шаг в сторону, после облегчённо выдыхая. Чимин никуда не делся. Он сидел на пороге дома, закутавшись в тёплый толстый плед, держа в руке кружку с дымящимся кофе, другой почёсывая Моджо за ухом, собираясь встретить рассвет. Когда половица под ногой Лукаса скрипнула и Чимин, и пёс повернули головы. Парень улыбнулся, а мужчина побоялся даже моргнуть.       — Кофе, — сказал Чимин, указав на ещё одну кружку, стоявшую на столе. — Свитер. — Перевёл взгляд на спинку дивана, мужчина проследил за взглядом и увидел названную вещь. — И ботинки, — закончил, кивнув в сторону аккуратно поставленной обуви. — Иди сюда, — попросил тихо. Лукас послушно натянул свитер, обулся, взял свой кофе и направился к порогу, сверля его цепким взглядом, напоминая маньяка. — Моргать можно, я никуда не денусь, — сообщил громким шёпотом.       — Ага, — проворчал мужчина, садясь, — плавали, знаем. — Скосил взгляд в его сторону.       Чимин спрятал улыбку в складках пледа, упираясь щекой в колени. Затем сел ровнее.       — Так значит… Лукас? — поинтересовался, прищурившись.       — Угу, — глотая самый вкусный на свете кофе, кивнул Ким. Парень тепло улыбнулся, а потом вытащил руку из под пледа.       — Приятно познакомиться, Лукас.       Мужчина нахмурился, возмущенно глядя на протянутую для рукопожатия руку, поднял взгляд.       — Совсем рехнулся? Руку он будет мне пожимать. После такого то…       Обхватил его запястье и потянул на себя, целуя в губы, заглушая смех Чимина.       — Ну ты и зануда, — продолжая улыбаться, сообщил тот, отстраняясь. Лукас прищурился.       — Я бы посмотрел на тебя, проживи ты продолжительное количество времени с Моджо и Фергюсом, — заворчал. Увидел непонимающий взгляд. — Пёс. — Указал на зверя, расположившегося у их ног. — Паук, — ткнул пальцем себе за спину, — но он, знаешь, не особо гостеприимный. — Чимин снова тихо рассмеялся, а потом мужчина стал серьёзным. Он перевёл взгляд выше его плеча и кивнул.       — Смотри. Вот зачем ты вернулся сюда.       Чимин повернул голову и улыбнулся, увидев зарево рассвета. Лукас заметил, как его глаза подозрительно заблестели, потому что тоску по дому никто не отменял. Чимин, не глядя на него, тихо сказал: «Смотри, как красиво!». Он хрипло ответил: «Да, вижу», но смотрел совсем не на рассвет. Он смотрел на Чимина и думал о том, что если это всё же какая-то иллюзия, созданная его воспалённым мозгом, то это лучшая форма безумия, которую он хотел бы получить.       Не та, где была бы жива его мать и его жизнь, возможно, прошла бы иначе. И не та, где был бы жив Джейкоб, молчаливо поддерживающий его. И даже не та, где были бы живы Эмма и Джо, и всех этих лет не было бы, а он, возможно, стал бы похож на Раста или, прости господи, Моджо. Нет. Именно эта форма. В которой он, пройдя весь этот грёбаный путь, сумел собрать себя по кускам, вернуть себе самого себя и в которой Чимин вернулся к нему, выполнив обещание. Пак повернул голову и посмотрел на него без тени улыбки.       — Если моё безумие приняло твою форму, то это лучшее, что я хотел бы получить, — признался мужчина, совершенно не собираясь в этом признаваться.       — Я жив, Лукас. Это не безумие, — ответил парень с грустью в глазах.       — А я? Жив? — спросил нерешительно. Чимин взял его за руку, переплёл их пальцы и поцеловал внутреннюю сторону его ладони.       — И ты жив, но нас здесь быть не должно.       — Где же мы должны быть?       Чимин ответить не успел, потому что Ким почувствовал острую головную боль, выронил кружку, ощутил резь в глазах от яркой вспышки света и не услышал ничерта, погружаясь в вакуум. Прошла секунда… или вечность, он моргнул и боль исчезла так же внезапно, как и началась. Он начал смотреть по сторонам, потому что не увидел Чимина.       — Ну что ты сидишь?! — закричал парень, перекрикивая шум волн. — Пошли!       Смеялся.       Чимин смеялся, будто ничего и не было только что. Более того — находился дальше, чем успел бы пройти за короткий промежуток времени. И это не самое странное. Сам Лукас не чувствовал ни тревоги, ни нервозности. Будто всё так, как и должно быть. Он поднялся на ноги, свистнул собаке и зашагал следом за парнем, усмехаясь непонятно чему.       Они проводили целые дни, наматывая километры пешком. Чимин мешал ему в мастерской постоянными вопросами «а что?», «а как?», не давая работать и Лукас со смехом объяснял и показывал всё, что его интересовало. Часами Чимин молча смотрел за его работой. В этой игре проигрывал мужчина, бросая к чертям инструменты и утягивая парня на любую не захламлённую поверхность. Они вместе готовили, постоянно споря и всё заканчивалось пригоревшим ужином, оставленным на поруки Фергюсу, пока Ким доказывал свою правоту руками. Вечера проводили у камина, глядя на потрескивающие поленья, ночами занимаясь любовью, а утро неизменно встречая сидя на пороге с кофе в руках.       Чимин перестал засыпать на руках Лукаса после того, как однажды, проснувшись, обнаружил у себя над верхней губой «усы Гитлера», нарисованные маркером. Следующим утром Ким нашёл на своём лбу огромный нарисованный член и Чимину пришлось убегать от него по всему дому, громко смеясь. Позже они пытались заняться любовью, но ничерта у них не получилось, потому что Чимин заходился в хохоте всякий раз, когда смотрел на лицо Лукаса. Ведь несмотря на то, что тот провёл всё утро, яростно скребя кожу лба, полностью избавиться от нарисованного «шедевра» ему не удалось. Поэтому, когда Чимин снова расхохотался, Лукас поднял его и перевернул на живот со словами: «Не можешь смотреть без смеха, будешь задыхаться в подушку!», чем вызвал ещё больший взрыв хохота и упал рядом на спину, больше не сдерживая свой смех.       Они приезжали в город и Лукас познакомил Чимина с Мэйф, сказав женщине, что, поскольку она преданно любит Патрика, ему пришлось искать ей замену. И «вот, парень на испытательном сроке». За что получил пакетом по голове от Чимина и вместо сочувствия «так тебе и надо, кобелина» от Мэйф, которая смеясь, напомнила о том, что ужин всё ещё в силе и хитро подмигнула Чимину. Полное отсутствие какой бы то ни было реакции на заявление Лукаса о статусе Чимина со стороны женщины, заставило его сердце растаять в благодарную лужу.       Они гуляли по берегу, убегая от волн, как малые дети и иногда Лукасу становилось не по себе от того, что он вытворял такие глупости, но потом Чимин, поскользнувшись, падал или заходил слишком далеко, не успев убраться подальше, в итоге оказываясь по колено в холодной воде, или, убегая от Моджо, запрыгивал на спину мужчине, вопя о том, что его сейчас сожрут, и Лукаса отпускало.       Они принимали вместе ванну, с лёгкостью помещаясь вдвоём в огромную, чугунную, антикварную ёмкость на резных ножках, оставленную здесь с черт знает каких времён. Чимин мастерил на его голове какие-то конструкции из пены и старался при этом не смеяться.       Они наблюдали смену сезонов вместе. Одни в своём мире. И пусть иногда всё было довольно странно, головные боли и вспышки никуда не ушли, но тени прошлого больше не прятались в смятой, пожухлой листве. И Чимин никуда не исчезал.       Остальное не имело значения.              

***

      

      Нью-Йорк, ноябрь 2020              Юнги наблюдает за тем, как мужчина старше пятидесяти в белом халате и очках в роговой оправе, наклоняется к пациенту, проверяет реакцию зрачков при помощи карманного фонарика, считывает показания прибора, подключённого датчиками к голове пациента, выпрямляется и смотрит в сторону Мина. Поджимает губы, качает головой. Юнги бросает последний взгляд на мужчину, больше похожего на восковую фигуру, и уходит, сжимая переносицу пальцами. С силой трёт лицо, чувствует вибрацию телефона. Отвечает на звонок.       — Привет. — Замолкает, слушая собеседника. — Нет, Гук, никаких изменений, — отвечает мрачно. — Да, я заеду.       Убирает телефон в карман, бросает последний взгляд на палату и уходит, больше не оборачиваясь, сцепив зубы от злости и беспомощности с тем, чтобы завтра вернуться вновь.