Как тебя покорить?

      В Лимбо было хорошо.       Озарённая тёплым солнцем ярко-зелёная трава, выложенные огромными квадратами печенья дорожки, причудливые сюрреалистичные пейзажи с карамельными горками, безоблачное голубое небо и зависшие над землёй горящие алым цветом яблоки. Когда Плутоний протянул руку, чтобы ухватить одно, то вместо своей обычной человеческой руки увидел большую белую и пушистую лапу, – но почему-то совершенно не удивился. И когда яблоко оглушительно лопнуло в его лапах с лёгким приятным звоном, не удивился тоже. И просто пошёл по цепочке из этих сияющих яблок, лопая их одно за другим – мимо пляжа у недвижимого моря, где отдыхали забавные скелеты на шезлонгах, мимо выкрашенных в красно-белую крапинку танков и бегущих куда-то фигурок солдат, застывших в движении так, будто они играли в игру «Замри».       Он оказался здесь после того, как на ВДНХ явилась правительственная комиссия – председатель Совета министров СССР Егор Молотов в сопровождении Йозефа Гольденцвайга и группы вооружённых солдат. П-3 успел включить на ВДНХ режим учений, о чём его и просил Волшебник, – который сам появился перед комиссией посредством голограммы и вступил с Молотовым в разговор на повышенных тонах. П-3 смирно стоял в сторонке, пытаясь вслушиваться в их диалог и баюкая в ладони затихшего Чарльза.       Молотов ни на секунду не поверил в «учения» на территории Предприятия; кричал, что локальный технический сбой оказался глобальным, говорил о роботах в боевом режиме и массовых человеческих жертвах, а в конце заявил, что постановлением генерального прокурора предстоящий запуск сети «Коллектив 2.0» отменяется, а их всех здесь ждёт полномасштабное служебное расследование. В эту секунду Волшебник попросил Молотова о личном разговоре наедине – и тот, как ни странно, согласился, сказав, что будет ждать его прибытия на ВДНХ в течение пятнадцати минут. Гольденцвайг ринулся в лифт – встречать начальство на посадочной площадке.       Пока они ждали, П-3 почувствовал, что что-то не так. Тревога тяжело висела в воздухе. Он велел членам комиссии оставаться здесь и запереться, рванулся вперёд, чтобы осмотреть территорию – но вдруг перед глазами всё заволокло и побелело, словно весь обзор залили густым молоком, он зашатался, пытаясь руками ухватиться за что-то, чтобы удержать равновесие… а потом он оказался здесь.       В Лимбо.       В Лимбо было спокойно. И свободно. Хочешь – беги за яблоками, исчезающими сразу же, стоило их настигнуть, хочешь – прыгай на кроватях, которые подбрасывали его на несколько метров ввысь, точно батут. Хочешь – отдыхай на всё том же пляже, зарываясь пальцами пушистых ног в песок – ты ведь давно мечтал об отдыхе, майор? Здесь тебя никто не будет торопить и требовать оперативного выполнения заданий, никаких Волшебников и их угодливых секретарей, никаких правительственных комиссий и опасностей. Время здесь будто… замерло.       В Лимбо было тихо. Слишком тихо. Эта тишина не давила, не пугала, была скорее умиротворяющей, и всё же чего-то не хватало.       Плутоний остановился, задумчиво почесал голову – и наткнулся рукой (лапой?) на такое же яблоко, словно прилипшее к его затылку. Всё чудесатее и чудесатее… Потянул, помотал головой – яблоко не отцеплялось, будто было частью его тела. И не лопалось, не исчезало никуда, как другие. Раздражённо рыкнул. Ну, здорово. Он теперь совсем как тот учёный, как там его, о котором пиздел ему Чарльз, когда от скуки в пути решил рассказывать что-то научное… Ньютон, что ли?       Чарльз… Чаррр-ли… Плутоний прорычал это имя, вспоминая. Вот оно! Вот чего ему не хватало! Его родного, красивого, такого нужного голоса.       — Чарррльз… — осторожно позвал он, но из глотки вновь вырвался только животный рык. А, какая разница: они с Чарльзом – единое целое, тот должен услышать его и понять, даже если он будет несвязно рычать или лаять. — Чарррльз, где ты-ы-ы?       Казалось, Чарльз был где-то рядом – неосязаемое чувство, как когда ты точно знаешь, что у тебя в сердце живёт Бог или память о любимой греет душу, когда ты уходишь на войну, – одним словом, тёплое верное ощущение, что ты не один. Но ответом ему была всё та же умиротворяющая тишина. Так ничего и не дождавшись, Плутоний пошёл дальше собирать яблоки: подумалось, если он соберёт их все, это ему как-то зачтётся.       — А где я-я-я? — пришёл в голову новый вопрос.       И вдруг он услышал где-то над собой – и повсюду – задумчивый голос, чуть оттенённый эхом.       «Совершенно сказочная страна, наполненная странными видениями и замысловатыми персонажами. Страна сильнейшего эмоционального прилива и полного освобождения. Здесь ты знаешь всё и в то же время не смыслишь ни в чём. Не беспокоишься, не переживаешь…»       Голос Чарльза!..       Живой, не механический, удивительно мягкий…       «…И можешь делать всё, что хочешь. Чего ты хочешь, майор?»       Плутоний жадно рыкнул; его охватило какое-то непонятное, незнакомое доселе и абсолютно животное желание: хотелось не просто бесконечно слушать этот голос, а осязать его, раствориться в нём, впиться до боли, вгрызться в него, как в живую плоть, как в настоящие – не эти, сияющие – а в самые обычные яблоки, хотелось подмять обладателя этого голоса под себя и…       Он помотал головой. Странные мысли; впрочем, здесь всё странное. Может, если бродить здесь достаточно долго и обследовать каждый уголок, он всё-таки найдёт Чарльза? А потом спросит у него, отчего всё здесь такое… вырвиглазно-цветное, и как отсюда вообще выбраться.       Яблоки вели его цепочкой наверх, всё выше и выше, на громадную, остановившуюся в воде подводную лодку, затем – на застывший в воздухе самолёт задорной красной расцветки в белый горох. Всё это – замершие в беге бойцы, танки, подлодка и самолёты – наверное, было воспоминанием Плутония о войне, но почему и военная форма солдат, и обшивка танков, и корпуса самолётов имели такой неестественно-весёленький раскрас? Война – это точно не про веселье. Или, может, его подсознание пыталось хоть как-то смягчить для себя все ужасы войны, придавая ей окраску детской игры? Это тоже хотелось спросить у Чарльза. Слушать его голос – пусть рассказывает обо всём, о чём угодно, он же так обожает пиздеть, его нейрополимерами не корми – дай только пообъяснять что-нибудь, умник чёртов. Об этом Плутоний подумал почти с нежностью. А вот теперь, когда его объяснения так нужны, его нет! Есть только его голос где-то в вышине, влекущий такой, манящий, зовущий к себе.       Здесь, в Лимбо, Чарльз, конечно, не будет перчаткой – интересно, как он здесь выглядит? Если уж сам Плутоний перевоплотился в белое пушистое существо с дурацким яблоком на голове, то Чарльз, возможно, станет в этой мире какой-то высшей сущностью (сучностью, блядь, хах) или, может быть, жемчужно-чёрным сгустком полимера в форме человеческого тела, в которое хочется вплавиться, вдвинуться, вжаться и стать одним целым, пачкая белый мех его чёрной смолой.       Словно заслышав его мысли, где-то в отдалении вновь зазвучал соблазнительный и слегка насмешливый хрипловатый голос:       «Чего ты хочешь, майор? А главное – как ты этого хочешь?»       Чёр-р-рт…       Впереди замаячила какая-то воронка, похожая на проход, на границе которой подрагивало алое яблоко. Кажется, ему туда? Может быть, если он проберётся в этот туннель, то на выходе его будет поджидать Чарльз – в каком бы ни было обличии? А, была не была – и Плутоний решительно ломанулся в эту трубу, схомякав висящее перед ним яблочко напоследок.       Сознание тут же заволокло молочным туманом, зазвенели в мозгу какие-то колокольчики под странный, тяжело ворочающийся металлический скрип и гул на фоне – а потом через эту мешанину звуков прорвался взволнованный голос:       — П-3, сынок! Ты жив?       …Плутоний болезненно застонал. Белизна перед глазами постепенно рассеивалась, и сначала он увидел начищенные до блеска чёрные мужские ботинки, а потом, подняв гулко звенящую голову – и их обладателя. Перед ним стоял Волшебник, рядом суетился Гольденцвайг, как всегда лебезя и едва не облизывая своего обожаемого босса. Буркнув «Кажется, да, жив», Плутоний поднялся на ноги. Мир вокруг всё ещё казался нечётким, окружающие предметы двоились в глазах и распадались на цветные слои.       — Правительственная комиссия погибла! Тут тело товарища Молотова! — донеслись до него растерянные причитания немца. Что?!       — Что с остальными? Может, кто-то спасся, проверьте, — спокойно приказал Волшебник.       Всё ещё сильно пошатываясь, П-3 подошёл к ним, ошеломлённо оглядываясь. Вокруг лежали трупы, пол был изуродован огромными кровавыми пятнами. Снова трупы, трупы, сколько уже человеческих смертей видит он за сегодня?!       — Что здесь… Как это случилось… Я… ничего не помню… — потерянно прохрипел он. Волшебник обернулся в его сторону.       — Сюда прорвались роботы. Тебе повезло уцелеть.       Прежде чем П-3 успел выразить сомнения по этому поводу, в их диалог вновь вклинился Гольденцвайг и сообщил, что после повторного осмотра территории всё подтвердилось: все члены госкомиссии мертвы, никто не выжил.       — Прискорбно… — протянул Волшебник ровным глубоким голосом. И добавил решительно: — Но это ничего не меняет. «Коллектив» должен быть запущен. А пока… выбора у нас немного. Придётся отдать последнюю дань усопшему, — он опустил опечаленный взгляд на лежащий ничком труп товарища Молотова. И выдал распоряжение двум роботам-близняшкам, всегда неотступно следующим за ним: — Правая, Левая, займитесь.       Перед глазами ещё плясали разноцветные круги и всё двоилось, из-за чего порой казалось, что близняшек не две, а целых четыре, – и всё же Плутонию удалось пронаблюдать, как красивые изящные телохранительницы, двигаясь плавно и синхронно, встали друг напротив друга и принялись исполнять какой-то необычный завораживающий ритуал.       Это был настоящий диковинный танец, цель которого – активировать специальными ключами странное устройство, похожее на огромную ванну. Внезапно из неё вырвался красный, будто бы сотканный из крови, полимерный… человек? Он подплыл к убитому чиновнику, с любопытством завис над ним, глядя на него своим безглазым бесформенным лицом, а затем… быстро и жутко поглотил его целиком, словно втянул его в себя, впитал, скопировал… И так же быстро вернулся обратно в ванну, после этого растворившись в ней. В ванной остались лежать лишь одежда Молотова, ботинки, очки и пугающе-пустой череп.       Любого другого человека на месте П-3 наверняка вывернуло бы от этого зрелища, поистине жуткого даже несмотря на прекрасный танец балерин, – но он, будучи военным и повидав всякого за время службы и конкретно за эту миссию, не дрогнул. Волшебник тоже стоял ровно и смотрел на всё происходящее спокойно, разве что слегка печально.       — Ужасный инцидент… — расслышал П-3 его тихий и мрачный голос.       В этот момент откуда-то снова прибежал встрёпанный и взволнованный Гольденцвайг, и, заикаясь и утопая в своём акценте, сообщил: кто-то подключился к центральному узлу связи и теперь пытается передать информацию о глобальном сбое на Запад. Совершить такое мог только один человек – главный инженер сети «Коллектив», грёбаный предатель, который… который…       — Но он же погиб! Я видел его тело! — воскликнул Плутоний, и немедленно всплыло в памяти: приваленная к стене в углу безголовая тушка, кровавое месиво на полу – всё, что осталось от размозжённой под колёсами погрузчика головы.       — Только тело? — Волшебник прищурился. — А наш предатель – это прежде всего голова… В которой, судя по всему, и зародился план, как обвести тебя вокруг пальца, сынок, — несмотря на ласковое обращение, в его интонациях сквозили недовольство и угроза. Вздохнув, он обратился к Гольденцвайгу: — Вам удалось отследить сигнал?       — Он запутывает потоки, но я уверен, он находится в одном из научных центров.       После этих слов оба – Волшебник и его заместитель – синхронно, точно балерины-близняшки, повернули головы в сторону П-3.       Ну разумеется. Снова именно ему бежать по следу, догонять предателя, убивать врагов, потому что – ну а кому же ещё? И как всегда, никто не собирается ничего ему объяснять – ни что это был за ёбанный красный монстр, сожравший тело Молотова, ни то, почему роботы перебили всю госкомиссию аккурат в тот момент, когда это было бы выгодно Волшебнику. Да и какие, к чёрту, роботы? По всему периметру лежали только изувеченные трупы солдат, но ни одной сраной раздолбанной железки. Глупо поверить в то, что бойцы специального подразделения, сопровождающие такую большую шишку, как Молотов, не смогли в схватке положить хотя бы одного напавшего на них робота. Сам Плутоний-то вон в одиночку с кучей этих оборзевших агрессивных машин расправляется так, что только винтики летят! Нет, мутно это всё. Почему же он так невовремя отключился…       Вот и сейчас, погрузившись в свои мысли, он не сразу осознал, что к нему обращаются.       — Сынок, ты слышал? Найди его! Действуй!       Очередной грёбаный приказ, брошенный ему, точно служебной собаке. Многое хотелось высказать Волшебнику, накопившееся и яростно бурлившее внутри, – но вместо этого, плотно сцепив зубы и сжав руки в кулаки, Плутоний двинулся к лифту, чтобы отправиться выполнять задание. Исправлять совершённую ранее ошибку. Ловить предателя, который, действительно, так легко и просто обвёл его вокруг пальца, сымитировав свою смерть. А ведь тогда, стоя перед безголовым трупом, Плутоний ощутил укол сомнений, звоночек – что-то тут нечисто – но решил не задумываться и просто пошёл дальше.       Сейчас он тоже чувствует то же самое, только уже не укол – сильнейший удар, и не какой-то там звоночек – сомнения по поводу всего произошедшего оглушительно бьют в набат, разрывая его голову.       — Чарльз! Что это всё сейчас такое было, а?!       — О чём именно вы спрашиваете? — очень осторожно и кротко донеслось из перчатки.       — Ты дурак?! Да вот хотя бы ответь мне, кто перебил госкомиссию? Как я выжил?       — Не могу ответить на этот вопрос. Вы потеряли сознание внезапно, словно вас ударили по голове сзади. Ваше сознание отключилось – и я вместе с ним. Ведь, как вы помните, я неразрывно связан с вашим мозгом и…       — Знаешь анекдот про пиздёж чистой воды? Вот по-моему это он и есть!       — Что вы, майор, я…       — Заткни варежку. Моё сознание не отключилось, а переместилось в… Лимбо. И там…       — Откуда вы знаете, что то место, куда, как вы утверждаете, переместилось ваше сознание, называется «Лимбо»? — шесть усиков Чарльза с голубыми светодиодами на концах выбрались из звёздочки и с любопытством воззрились на него. Плутоний задумался:       — А чёрт его знает! Забавно… я как будто всегда это знал, — он пожал плечами. — Просто знаю, и всё. Так вот: ты тоже там был.       — Я? — светодиоды замигали, словно голубыми глазками невинно захлопали. Но Плутонию показалось, что Чарльз волнуется.       — А кто, сука, рассказывал мне там, что это за сказочная страна, да ещё и вопросы мне всякие задавал? Чего я хочу, да как я хочу? А, Чарли?       Из перчатки спустя секунду молчания внезапно раздался лёгкий красивый и несколько неловкий смех.       — Мм, товарищ майор, видите ли, я никак не мог там быть, — завиваясь проводами, принялся объяснять Чарльз. — Это исключительно ваше подсознание, ваша территория… ваш сон, если так будет проще. А я никак не могу проникнуть в ваш сон и как-то повлиять на вас, даже если переплетён с вашими мозговыми импульсами. Поэтому всё, что вы там видели или слышали, в том числе и я, и эти… ммм… неоднозначные вопросы моим голосом – плод исключительно вашего подсознания, за которое в ответе только вы, — один из шести усиков обвинительно указал ему в лицо.       Ну охуеть теперь! П-3 отчаянно залился краской. Хотел вывести этого мудака на чистую воду – а в итоге его самого выставили каким-то озабоченным пидарасом и ёбанным робосеком! Блядь!       — Знаешь что… — он даже не нашёлся сразу, что сказать. Пришлось зло перевести тему: — Лучше расскажи, что это был за монстр из красного полимера?       — Это нейрополимерный информационный накопитель.       — Накопитель? И что он накапливает? Мёртвые тела? Шеф сказал, что это была последняя дань усопшему! При чём здесь информация?!       — Товарищ майор, советую вам найти предателя как можно скорее и вернуться на «Челомей»: так будет лучше для всех, — лифт как раз доехал до нужного этажа, распахивая перед ними створки. — Я поставил для вас отметку, где может скрываться наша цель – это научный центр «Попов», который изучает радиоволны, обрабатывает радиосигналы и является управляющим органом узла нейросети. Вероятно, предатель где-то там. А пока мы будем до него добираться, в дороге я подробнее расскажу вам про информационный накопитель и введу вас в курс дела по текущей ситуации. А также по вопросам перемещения вашего сознания в Лимбо, если вам так угодно.       — Угодно мне, бля. Пошли!       В дороге Чарльз действительно пиздел ему и про красного полимерного монстра, и про планы предателя, и про радиоцентр, в который они направлялись, – но в курс дела по вопросам Лимбо его, конечно же, никто не ввёл.

***

      Если Нечаев думал, что после вчерашнего ночного секса по телефону в их с Харитоном отношениях что-то сдвинется с мёртвой точки, то он очень ошибался. С утра он записывал сцены с Сеченовым, а позже, когда тот ушёл, к назначенному времени явился Захаров – и, бросив ему какое-то невнятное приветствие, поторопил режиссёра, чтобы они скорее приступили к записи.       Работа закипела. Неозвученных сцен и реплик оставалось не так уж много, финал их плодотворного сотрудничества неотвратимо маячил на горизонте – но, учитывая педантичность Захарова и регулярные проёбы, спотыкания и поиск интонаций Нечаева, несколько дней совместной записи у них впереди ещё было.       Харитон упорно делал вид, что ровным счётом ничего между ними не произошло, не бросал взгляды в его сторону, будто это не с ним они вчера так откровенно общались, смотрел только на экран монитора и читал свой текст. Этот рот, который вчера ночью произносил такие блядские бесстыдные речи, сейчас проговаривал реплики Чарльза – и к концу записи Сергею вообще начало казаться, что он поехал крышей, потому что вчерашнее теперь ощущалось сном в пьяном бреду. Таким же реалистичным и совершенно невозможным, какой снился ему чуть ранее.       Просто сон. Падение в Лимбо. И нет у него никаких доказательств реальности того разговора – так и знал, что телефонный звонок нужно было записать! – а скоро не будет доказательств и того, что они работали вместе, а не записывались по отдельности. Нет, у него, конечно, остались на телефоне те видео с Захаровым, снятые исподтишка, – но там видно только Харитона, а не их обоих. Теперь же хотелось зафиксировать не только в собственной памяти, но и где-то ещё – да, я правда был с ним в одной студии, сидел так близко, слушал его удивительный голос, работал с этой звездой дубляжа…       А ещё эта звезда вчера бесстыдно мурлыкала мне на ухо, как хотела бы взять у меня в рот и как готова получить заряд моей спермы в себя внутрь, – но в реальность этого уже не верю даже я сам.       Сергей бесшумно достал телефон и включил фронтальную камеру, уже не слишком-то исподтишка начиная снимать и себя, и его. «Ну и дебильное же у меня выражение лица», подумал с неудовольствием. Дебильно-влюблённое, разомлевшее под его голосом. А Харитон, как всегда, выглядел прекрасно – немного склонившись к столу, порхал руками, играл интонациями и сиял мастерством.       — Совершенно сказочная страна, наполненная странными видениями и замысловатыми персонажами…       Закончив читать текст, он заметил «оператора» – а может быть, заметил ещё раньше, просто не хотел отрываться от работы – и искоса и хитро посмотрел на него.       — Решили пополнить свой архив, Сергей Алексеевич?       — Архив?..       — Архив видеозаписей со мной.       Значит, и в прошлые разы он замечал, что его снимает скрытая камера. Ну, зараза! Наблюдательный.       — Простите, Харитон Радеонович, — мирно сказал Нечаев. — Просто снимаю вас для истории, на память, ну и для соцсетей. Можно?       — Вообще-то обычно люди сначала спрашивают, а потом делают, — поучительно и жёстко произнёс Захаров. И, довольно пронаблюдав за тем, как сникший и уязвлённый Нечаев пытается убрать телефон в карман, снисходительно разрешил: — Но, так и быть, можно.       — И сфотографироваться с вами можно? Для истории, на память и для соцсетей? — попёр напролом Сергей.       — Да… Если хотите.       — Очень хочу.       Интересно получалось: они разделили на двоих поцелуй, они прекрасно знали, что чувствуют друг к другу, они, блядь, занимались вчера ночью чем-то наподобие секса по телефону – но совместной фотографии у них всё ещё не было. Зато были между ними – формальности, строгие отчества, бесконечные сложности.       В перерыве Сергей попросил режиссёра их сфотографировать – почему-то хотелось нормальную фотографию, а не селфи. Уверенно и твёрдо обнял Харитона за плечи – будто присвоил себе. Очень осторожно, незаметно и неосознанно погладил пальцами его плечо через тонкую ткань бордовой (ну прямо в цвет базовой перчатки в игре) рубашки. И почувствовал, как рука Захарова тоже аккуратно легла ему на спину, немного проведя вниз между лопаток, отчего по спине побежали мурашки не хуже, чем от его голоса.       Если бы им не мешали ручки их не слишком удобных кресел, то они были бы друг к другу ещё теснее, ближе, плотнее, не оставляя между ни сантиметра дистанции. Хотя, пожалуй, тогда в этой фотографии точно было бы что-то неприличное. Сергей обнимал его с кошмарно самодовольным выражением лица, во взгляде горело неприкрытое собственничество: это мой партнёр по записи и моя любовь, мой Харитон, моё, я уничтожу за него любого. И очень старался не разулыбаться во весь рот – но всё-таки открыто улыбнулся на второй фотографии, которая была сделана, когда он убрал руку с чужих плеч и положил её на стол. У Харитона на обоих кадрах улыбались глаза, и губы тронула лёгкая тень сдержанной улыбки, которая, впрочем, тут же погасла, когда «фотосессия с фанатами» закончилась.       Пока режиссёр, вернув Нечаеву телефон, возвращался в аппаратную, Сергей повернул голову к Захарову и интимно-тихо, как бы между прочим, на грани слышимости проговорил:       — Харитон Радеонович, а вы ведь понимаете, что Плутоний помнит всё, что Чарльз навешивал ему в Лимбо? Каждое слово, каждую интонацию… И что сделать вид, что ничего этого не было, не получится?       Захаров прекрасно понял намёк – речь шла не про сцену в игре, а про вчерашнюю ночь. Но, как ни в чём не бывало, невинно поинтересовался:       — А разве он что-то такое ему, как вы говорите, «навешивал»?       — Вам лучше знать.       — Не понимаю, о чём вы, — сухо и жёстко отрезал он. — Оставьте свои дурацкие фантазии.       Это же всего лишь фантазии… это всё равно никогда не станет реальностью…       Сергей неожиданно почувствовал невиданную доселе злость. Харитон играл с ним, с его чувствами, развлекался – знал, сволочь, что с ним вытворяет одним только своим существованием, и садистски смаковал это. Зачем-то дразнил и манил к себе, чтобы потом дать от ворот поворот, всё ближе подталкивая его к грани сумасшествия. Боялся зайти дальше поцелуя и секса по телефону? Или сначала делал что-то… такое, а потом ненавидел себя за это, и пытался сделать вид, что ничего не было? Или просто жестоко и методично сводил его с ума? Что это за ёбанные качели?! Сергей не понимал его мотивов, да и почему-то расхотел понимать. Он вдруг резко от всего устал.       Устал таскаться за ним раненым в сердце псом. Устал от всех этих непоследовательностей и недосказанностей. Устал ломиться в двери, которые сначала обещающе приоткрывают, а потом с грохотом закрывают прямо у него перед носом. Он не собирается бегать за ним, виляя хвостиком, как влюблённая шавка. У него, блядь, в конце концов, тоже есть гордость. И если Захаров постоянно отталкивает его – значит, так тому и быть. Если велит оставить дурацкие фантазии, которые вчера сам же активно провоцировал – у Сергея нет причин его не послушаться. Его фантазии и сны всё равно никогда не станут реальностью.       Хватит. Надо было это заканчивать. Отвлечься, может, переключиться на что-нибудь.       Или… на кого-нибудь.

***

      В научном центре «Попов» предателя не обнаружилось: они спугнули его, и тот, зараза, сбежал, к счастью, не успев послать куда-то сигнал и нагадить по-крупному. Идя по его следу, они проникли в роботизированный театр Майи Плисецкой – мудак оказался грёбаным театралом и выбрал это место своим, сука, последним пристанищем. Плутоний отходил от битвы с «Беляшом» – огромным роботом, встретившим их у входа в театр и не пропускавшим дальше – и теперь мрачно шёл по увешанным афишами театральным коридорам, тяжело топая и чувствуя какое-то неясное смятение.       — Ебучие балерины… — раздражённо пробурчал себе под нос.       Роботы-балерины – почти такие же, как телохранительницы-близняшки его босса, только пониже ростом – были здесь повсюду, и Плутония придавливало странным, тягостным и мучительным ощущением, будто он не может что-то вспомнить. Что-то очень важное. Но надо ли это вспоминать, или оставить прошлое навсегда утерянным?..       — Добро пожаловать в Театр имени Майи Плисецкой! Первый в мире роботизированный театр! — воскликнула механическим женским голосом одна из балерин, красиво взмахивая руками в балетных па и крутясь на подставке, с которой она не могла сойти. Как танцовщица в музыкальной шкатулке. Подумалось, что если бы эти балерины всё-таки могли оторвать изящные ножки от своих постаментов, то они, чего доброго, стали бы женской версией «Вовчиков» и тоже нападали бы на него, пряча в кончиках своих пуантов заострённые лезвия, а ему было бы гораздо сложнее разрубать их на куски – и не потому, что не в его правилах было поднимать руку на женщин, а из-за чего-то ещё.       — Ну, здрасьте… — кисло ответил он ей.       — Заранее приобретайте билеты на наше изумительное представление «Мирный атом: Сердце робота»!       — Да не очень-то он и мирный, по моим наблюдениям.       — По случаю запуска «Коллектива 2.0» мы подготовили для вас особый сюрприз! Вы лично примете участие… — в это время балерина внутри заклокотала, зашипела помехами, а потом разразилась громогласным хохотом голосом предателя: — …в представлении, ха-ха-ха!       — Балерина перепрограммирована, — заметил Чарльз.       — Да как и всё тут. Это я уже понял.       — Вы придёте в восторг от выступления нашей дивы Наташи! Праздничный фейерверк от Наташи – представление, которое невозможно забыть! — продолжала надрываться балерина вновь своим обычным женским голосом, но П-3 и Чарльз уже двинулись дальше.       Под популярную песню из радио будущего «Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть» они исследовали все этажи театра. Балерины, выставляя напоказ все свои металлические округлости, игриво цепляли проходящего мимо них Плутония встроенными в прошивку репликами: «Поговорим?», «Кажется, у вас давно не было женщины…», «Найдём ли мы общий язык?..», а найденные щебетари и послания в «Грушах» с записями сотрудников театра не оставляли сомнений: здешнее руководство превратило театр в сраный блядушник, и роботизированные танцовщицы оказывали некоторым посетителям из правительственной верхушки вполне понятные услуги. А самое мерзкое, что шеф явно об этом знал! И даже более того, учитывая, каких роботов он выбрал себе в ближайшую охрану…       — Тема робосексуалов сейчас на пике популярности среди советской элиты. Робосексуальное лобби стало весьма могущественным, и, по всей видимости, в театре процветала торговля подобными услугами, — подтвердил его мысли Чарльз, стараясь звучать максимально бесстрастно.       В одном из коридоров театра на них напал плющ – неизвестно откуда взявшаяся здесь органическая мутировавшая дрянь, созданная учёными и, вероятно, после сбоя сбежавшая из лабораторий. Отвратительный сгусток кровавых вен и артерий в человеческий рост с длинными конечностями, которыми он, как щупальцами, то и дело пытался добраться до П-3. Победить его было непросто – особенно под сумасшедшие вопли предателя, по громкой связи разносившиеся по всему театру: тот истерично сыпал ругательствами, подстёгиваниями и цитатами из театральных пьес. Но в итоге и этот монстр был благополучно порублен в труху и оставлен на полу за его плечами бесформенным винегретом.       И вот, наконец, финишная прямая – проход до главной сцены, где его ждёт встреча с так называемой «Наташей» – тяжёлым пузатым роботом НА-Т256. Там-то он уж точно доберётся до предателя и раз и навсегда покончит со всем этим. Но в этом коридоре на своих постаментах, подсвеченных мини-прожекторами, вновь застыли роботизированные балерины – а над ними на специальных крюках ужасным образом были подвешены трупы людей, вероятно, работников театра, ранее жестоко убитых роботами.       — Реши мою задачу, П-3! — вновь разнёсся по всему театру полуистерический голос этого чёртового психа. — Нарисуй картины грядущего – и ты увидишь, к чему приведёт запуск «Коллектива 2.0»! Но имей в виду, пол под напряжением, одна ошибка – и ты ошибся, аха-ха-ха-ха!       Пришлось играть по его правилам – нужно было задать балеринам команду, чтобы те встали в определённую балетную позу, отбросив на испачканные кровью стены правильную тень, в которой угадывались бы сцены убийства. Балерина, поднявшая труп над головой. Балерина, проткнувшая острой металлической ножкой тело человека. Балерина, превратившая танец в смерть. Ужасные сцены будущего. Неужели всё это случится, если будет запущен «Коллектив 2.0»? Или у предателя всё-таки действительно окончательно поехала крыша?       Плутоний остро почувствовал, как крыша скоро поедет у него самого – подвешенные над балеринами трупы, вся эта грязь театрального закулисья, которая, как оказалось, здесь процветала, гнетущая невозможность вспомнить, что в его прошлой жизни могло быть связано с балетом… Невозможность вспомнить ни одного названия балетной позы – да и откуда ему, простому солдафону, такое знать?! Перед каждой балериной находился мини-экранчик с четырьмя названиями балетных терминов на выбор – но выбрать наугад было слишком рискованно, если он не хочет корчиться от разряда электричества.       — Режим отладки запущен. Введите команду! — настойчиво потребовала балерина механическим голосом.       — Да не очень-то я в этом как-то разбираюсь… Чарльз, давай ты? Ты машина умная – тебе и разбираться с умными командами.       — Круазе по пятой позиции с руками в третьей позиции, — послушно произнёс Чарльз, и, о чудо – танцовщица сделала плавное движение и застыла в правильном положении, отбросив на стену тень: робобалерина, созданная нести в мир красоту и эстетику, кровожадно поднимает над собой тело несчастного убитого человека, и кровь на белизне стены завершает этот пугающий образ. П-3 перешёл к следующей интерактивной фигуре, и Чарльз со знанием дела проговорил: — Релеве по 5-й позиции в позе эффасе. Высокие свободные руки в аленже!       Плутоний вдруг подумал, что это красиво – нет, вовсе не то, как крутилась перед ним балерина, а то, как все эти слова произносил Чарльз. Как-то одухотворённо, выразительно, легко и чуть-чуть игриво. Короче, так, что с ума сойти можно.       И это был полный пиздец. Балерины красовались перед ним своими соблазнительными формами (на которые наверняка надрачивали многие гости театрального закулисья из партийной верхушки), манили изгибами и изяществом корпусов, перед самым его носом задирали ножки, – а он в этот момент, игнорируя их, терялся в игре голоса Чарльза!       Что ж, значит, он пока ещё не совсем робосек. А может, наоборот, всё гораздо хуже?..       Как бы там ни было, мысли о балеринах тянули его на дно, в вязкую гиблую топь воспоминаний о прошлом, которое ускользало от него, как бы он ни пытался вспомнить. Голос Чарльза же, наоборот, поднимал его ввысь, заставлял биться сердце, уносил к самому потолку этого ссаного театра и выше, выше…       — Аттитюд! Алязгон со свободными руками…       Все четыре балерины были выставлены в нужные позы. Теперь можно было смело идти к дверям, ведущим к главной сцене, но Плутоний очарованно завис, держа на ладони трепетно танцующие проводки и глядя на них туманным взглядом. Чарльз не сразу заметил к себе повышенное внимание, поскольку был занят отладкой балерин, а когда повернул нейроконнекторы в его сторону, то неуверенно протянул:       — Что-то не так, товарищ майор?       — Нет, просто… Уж больно красиво ты все эти мудрёные названия произносишь. Заслушаться можно.       — Что ж… — усики смущённо всколыхнулись. — Заслушивайтесь, — и голубизна светодиодов на концах нейросенсорных контактов на какую-то короткую секунду вспыхнула нежно-розовым.       У Плутония перехватило дыхание.       — Ого… Ты и так можешь? — хрипло спросил он; до этого ему казалось, что огоньки Чарльза горят исключительно лазурным светом по умолчанию.       — Как… я могу? — уточнил Чарльз так, будто бы ничего необычного в эту злополучную секунду не произошло и он искренне не понимает, о чём его спрашивают.       — Да неважно. Скажи лучше, ты что, разбираешься в балете?       — Вы же сами сказали, что я машина умная, майор. Стараюсь оправдывать ваши ожидания, — и снова закокетничал, распушился: — Мне удаётся?       — И даже более того.       Словно в благодарности, Чарльз порывисто переплёл провода с пальцами его левой руки: по проводку на каждый палец, и ещё один, шестой проводок обвил запястье. Сжал теснее, уже знакомо вибрируя. Плутоний, с любопытством и нежностью разглядывая свою окольцованную тонкими проводами руку, почувствовал идущее по руке тепло и подумал о том, что Чарльз со всеми своими шестью нейроконнекторами буквально создан для того, чтобы обнимать его вот так.       Чтобы обхватить пять пальцев и запястье. И не отпускать.       «У вас давно не было женщины, майор… И это заметно!» – неожиданно выдала стоящая неподалёку балерина. И от этих слов – случайных или нет – щёки вдруг остро заполыхали стыдом.       — Ну хватит… нежности тут развёл. Отцепись, бля. Да отцепись, кому говорю! — Плутоний искренне по-доброму засмеялся, встряхнув рукой. — Не время сейчас, — как будто для этого хоть когда-нибудь было бы время. — Этот артист погорелого театра уже совсем рядом. Что посоветуешь?       Чарльз будто бы нехотя разомкнул вязь нежности и отпустил его пальцы, снова собравшись в привычную форму танцующей змейки на его ладони. «Взглянул» в его глаза пронзительно-синими светодиодами, не стал язвительно шутить о том, что вообще-то обычно майор наоборот не нуждается в его советах, а только смиренно произнёс:       — Просто… подготовьтесь тщательнее и будьте осторожны. Вы нужны мне.       Плутоний кивнул. Всё будет хорошо. Пока со мной твой голос, мне не страшны ни предатели, ни огромные боевые роботы, ни призраки прошлого, которое уже не сможет меня догнать.

***

      «Вы не нужны мне», – это отчётливо читалось в каждом движении Захарова, в каждом взгляде, обращённом не в его сторону. На Сергея, ожидающего на диване в режиссёрской комнате, он даже не смотрел, сосредоточенно начитывал реплики Чарльза с балетными терминами – их было не четыре, а целых шестнадцать, учитывая неправильные варианты. Его интонации были самим искусством – проблема в том, что Нечаев заебался очаровываться.       Достаточно. Ну вот дождётся он сейчас, когда Захаров тоже освободится, потом потащится его провожать, пытаясь увлечь разговором или рассмешить тупыми шутками, снова останется один под дверями его дома дурак дураком – нахуя всё это? Зачем снова и снова напарываться на холодность, колкость и высокомерие, если Харитон сам себе не может признаться, чего он хочет? Не может просто, по-мужски, обсудить, что между ними творится? Строит из себя хуй пойми что – ну и пошёл нахуй.       Однако на деле Нечаеву показалось, что нахуй пошёл как раз-таки он сам. Освободившись пораньше, он решил не дожидаться Харитона – нарочно медленно вышел на улицу, прошёлся по тротуару недалеко от входа в здание, остановился, засунув руки в карманы, покачался немного с пятки на носок, любуясь чистейше-голубым небом. Через некоторое время хлопнула стеклянная дверь, выпустив на улицу хрупкую фигурку Харитона. Он увидел обернувшегося к нему Сергея, на миг пересёкся с ним взглядами, секунду помедлил, словно бы не зная, стоит ли к нему подойти – а потом как-то непонятно кивнул – попрощался? – отвернулся и пошёл в сторону своего дома.       В противоположную от дома Нечаева сторону. Ха, им даже домой не по пути.       Вот и всё. Если до этого у Сергея ещё оставались какие-то сомнения, то теперь они рассеялись окончательно. Харитон то ли боялся дальнейшего сближения с ним, то ли просто не хотел.       Такой вот, сука, аттитюд.       Мрачно раздумывая над нелогичностью его поведения и вспоминая озвученные сегодня игровые сцены, Сергей дал волю своим мыслям и своим ногам и до вечера слонялся по жарко дышащим и бегущим московским улицам, прогуливался тихими бульварами, наблюдал за подступившим закатом, распустившимся на горизонте ало-золотым цветком. Он и сам не заметил, как в компании сгустившихся сумерек и мыслей о робобалеринах в театре Майи Плисецкой добрался до роскошного и величественного Большого театра. Он, этот храм искусства, величаво подпираемый восемью стройными колоннами и сияющий в темноте тёплым золотым светом, собирал в круг своего сияния изысканно одетых и одухотворённых ценителей балета, к которым Нечаев себя, увы, не причислял. Конечно, он с удовольствием сходил бы на какой-нибудь спектакль, но если бы Харитон тогда не отказался составить ему компанию на балет и соизволил пойти с ним – то Сергей все три часа смотрел бы только на него, а не на сцену.       Блядь, снова он думает про Харитона. Хватит.       Судя по всему, он пришёл сюда как раз вовремя – в театре только-только закончился вечерний спектакль. У дверей под колоннами толпились люди: публика не спешила расходиться, активно обсуждая увиденное, делясь впечатлениями и не желая подольше прощаться с той магией, которая ещё витала в воздухе. Нечаев сел на ближайшую к главному входу скамейку, любуясь раскинувшимся перед театром фонтаном, но скоро устроился на скамейке полубоком так, чтобы наблюдать за входом в театр. И – удача – когда толпа довольных зрителей у дверей начала редеть, откуда-то сбоку в компании пары подруг и с небольшим букетом цветов в руках наконец появилась она. В лёгком белом платье-сарафане с пояском и разлетающейся юбкой, чем-то напоминающей балетную пачку, с красиво уложенной причёской и с ослепительной улыбкой на лице.       — Катя! — окликнул он её.       Две подруги Муравьёвой, увидев его, многозначительно переглянулись и зашептали что-то ей на ухо – обе одновременно с каждой стороны – а потом захихикали, заставив Катю закатить глаза. До Сергея донеслось «Ой, да ну вас», она в шутку легонько шлёпнула одну из подруг по локтю букетом, после чего торопливо попрощалась с ними поцелуйчиками в щёчку и побежала к Сергею. Он поднялся со скамейки и пошёл ей навстречу.       Катя была чудесная, и он, может быть, полюбил бы её, если бы не одно «но» – кудрявое, ворчливое, терпящее его маты, несмотря на свои принципы, язвительное, высокомерное и оттого такое до одури желанное. Но, может быть, пора перестать сходить с ума по его голосу, умным глазам за стёклами очков, сдержанной улыбке. Пора прекратить вспоминать ночами тот случайный поцелуй. Побаловались немного и хватит, пока не дошло до чего-то большего. И Сергей всей душой хотел бы, чтобы до этого большего дошло – но, видимо, кое-кто из них двоих слишком сильно этого не хочет. А любовь – это когда в процесс вовлечены оба человека и оба делают шаги навстречу друг другу. Оба. Двое. Любовь – это всегда про взаимность. Ещё не поздно развернуться назад, к своей гетеросексуальности, подумать о будущем, посмотреть иным взглядом на Катю – уж если все вокруг их сводят, то, может быть, именно она его судьба? Прекрасная, милая, социально одобряемая невеста, с которой можно будет сыграть свадьбу и завести семью, а не любить украдкой, постоянно боясь за его (не свою) репутацию.       — Привет, Серёжа. Что-то я не видела тебя в зале – а поверь, твою рубашку, да и тебя самого, я в любом ряду бы разглядела, — Катя с улыбкой провела рукой по его плечу, расправляя несуществующие складки на его яркой красной в клетку рубашке. Нечаев хохотнул:       — Да ты что, Кать, разве я в таком виде в Большой театр попрусь? Туда в костюме надо… и с цветами для тебя, — он опустил глаза на покоящийся у неё на предплечье букет, отстранённо подумав о том, что хотел бы дарить цветы совсем другому человеку. Незабудки. Ему нравятся незабудки. — А я так… просто мимо шёл и вот, решил… Ты не сильно устала после выступления? Прогуляемся?       — Давай, — охотно кивнула Катерина, и они, обогнув фонтан, неспешно пошли по улице, оживлённо и непринуждённо разговаривая обо всём, что в голову придёт.       С Катей было легко и весело – в противовес такому сложному, сука, характеру Харитона. Она совершенно не обиделась, что Нечаев не был на том спектакле, на который она давала ему билеты – «Ты прости, Кать, не смог прийти, работы было много» – и с удовольствием рассказала ему либретто сначала той постановки, а потом – сегодняшнего спектакля «Дон Кихот». После этого она вспомнила несколько смешных случаев с репетиций, пожаловалась на своего «нетрадиционного» во всех смыслах балетмейстера Ласточкина, который требует от балерин слишком много во имя искусства, и поделилась мечтами получить больше сольных партий. Сергей не сомневался, что всё у неё получится.       Заговорили о его собственной работе. Катя с таким живым интересом слушала его и так внимательно на него смотрела, что он начал рассказывать всё больше, больше – про техническую сторону работы, про новые детали сюжета игры, про забавные случаи, которые вообще-то тоже случались у них во время записи.       — Ну а в целом как? Сложно? — она повернула голову к нему, поправляя свою непослушную упавшую на глаза прядку волос и заинтересованно глядя на него.       Сам Сергей в продолжение всей прогулки смотрел не на неё: задумчивый взгляд блуждал по прохожим, которые мимолётно поглядывали на них, наверняка видя в них влюблённую пару – красивую девушку и парня, который подарил ей цветы.       — Да нет, нормально. Только в эмоции попадать иногда непросто бывает. Помню, озвучивали недавно, как П-3 по стене ползёт, а там из стены «Бурав» прямо перед ним как выскочит! Ну, представь: бетон кусками летит, рёв ещё стоит, да там, можно сказать, вся жизнь у него перед глазами пролетела. Режиссёр говорит: нужно натурально сыграть страх. А у меня никак не получается! А Харитон такой… — Сергей завис на секунду, нахмурился. — Хотя… Не будем, пожалуй.       М-да. Как-то херово у него получается не думать про Харитона.       Харитон тогда буквально спас его, сказав, что Нечаеву не нужно играть в этой сцене страх, потому что бравый офицер спецназа П-3 не испугается какого-то там «Бурава». Сцену переделали. Но сказал ли это Захаров потому, что действительно хотел ему помочь, или потому, что заебался слушать его неудачные попытки выдать нужную эмоцию?       — Почему не будем? — непонимающе похлопала глазами Катя.       — Да неважно. Кстати, мне тут ещё небольшую роль недавно предложили в одном сериале…       За разговорами они дошли до Катиного дома – обычной панельки с уютным ухоженным двориком – и остановились перед одним из подъездов. Муравьёва кивнула на окна третьего этажа:       — Зайдёшь? — и, увидев явные сомнения на его лице, энергично потянула его за руку: — Да пойдём-пойдём, чаю выпьем!       И вновь резкий контраст с Харитоном: в отличие от него, она сама звала Сергея заглянуть в гости, сама потянула его в дом, даже слышать не желая никаких возражений. В прихожей велела разуться, предложила тапочки и отправила мыть руки, пока сама в кухне ставила цветы в вазу, продолжая о чём-то беспечно щебетать.       В её квартире было мило и стильно. Белый интерьер, высокие изогнутые чёрные вазы на белых тумбочках, на стене – три большие чёрно-белые картины с изображениями балерин в разных балетных позах. Красиво. Сергей залюбовался картинами, пока в голове тотчас вспыхнуло ненужным воспоминанием – «Пассе! Первый арабеск! Батман тандю со свободными руками…» – его голосом, чёрт, его голосом, и он поспешно отвернулся, отгоняя наваждение. К счастью, в этот момент Катерина вышла из кухни, держа в руках вазу с цветами, установила её на тумбочку под картинами и провела его в гостиную, включив свет и кивнув на белый кожаный диван:       — Ты располагайся пока, я пойду в домашнее переоденусь, — и сбежала в другую комнату, при повороте воздушно взметнув белой юбкой.       Гостиная казалась шире и просторнее, чем она есть на самом деле, за счёт стоящего здесь широкого, в полстены, зеркального шкафа, перед которым Катюша, вероятно, в домашних условиях отрабатывала свои танцевальные па. Сергей прошёл по расстеленному перед диваном ковру в чёрно-белый ромбик, уселся на диван и переглянулся со своим отражением в зеркальной поверхности шкафа, тяжело вздохнув. Здесь он чувствовал себя лишним и неуместным. Всё было как-то неправильно.       Катя наконец вновь впорхнула в комнату, уже облачив стройную фигуру в «домашнее» – цветастый топик, подчёркивающий её аккуратную грудь, и неприлично-короткие джинсовые шортики. Она явно гордилась своими длинными ногами, они были её украшением, которое было бы просто преступно прятать под длинными подолами, брюками или джинсами. Да никакое это не «домашнее» – красивая одежда, выгодно подчёркивающая все плюсы её фигуры, хоть и несколько простовато по сравнению с выходным платьем, конечно.       — Шикарно выглядишь, — мучительно выдавил из себя Нечаев, лихорадочно думая, что с ним, блядь, не так. Да что такое? Перед ним стоит красивая девушка с идеальной фигурой, сама пригласившая его к себе домой и явно намекающая, что этим вечером между ними могло бы произойти что-то интересное, стреляющая в него глазками весьма хитро – а он как будто бы забыл, как нужно реагировать на женщину! Неужели грёбаный Харитон так сильно его околдовал, очаровал, заговорил своим магнетическим голосом, что теперь и назад дороги нет?       — Спасибо, — Катя скромно опустила глазки в пол, но тут же вновь подняла их на него. — Ну так что, чай, кофе, потанцуем?       — Я не умею танцевать, — Сергей усмехнулся. Нет, он, конечно, может попытаться, но это будет похоже на нелепые дрыганья, которые ей, как артистке балета, лучше вообще никогда не видеть. — Давай чай, всё-таки на чай звала ведь, стрекоза, правильно?       Она снова опустила глаза и как-то глупо хихикнула.       — Ой, а у меня чая нет… Есть только сок.       — Какой?       — Яблочный.       — Хуяблочный, — фыркнул Нечаев и наигранно запричитал: — Нет, вы посмотрите, что делается, люди добрые! Пригласила на чай, а сама вся настолько в искусстве, что и чая дома нет, и в холодильнике, наверное, мышь повесилась?       — А вот и нет! — так же шутливо обиделась Екатерина, уперев руки в бока. — Вот я сейчас тебе докажу, — и с воинственным видом собралась двинуться на кухню, чтобы принести яблочный сок и полную скатерть-самобранку еды, но Сергей вдруг резко посерьёзнел и остановил её:       — Нет. Катя, подожди… Я и так верю, что ты и хозяйка хорошая, и невеста завидная всем на загляденье. Иди-ка сюда лучше. Сядь.       Муравьёва развернулась, так же серьёзно и слегка растерянно на него посмотрела, но послушно подошла и села на диван рядом с ним.       Волнение расходилось по всему телу Сергея. Он искренне, честно, всеми силами пытался поступить правильно. Правильно – это начать встречаться с обворожительной девушкой, полюбить её, перестать уже добиваться Захарова. Он устал об него разбиваться и раз за разом расшибать лоб об его ледяные айсберги. Катя рядом, она тёплая и открытая, с ней весело шутить шутки и легко разговаривать обо всём, они действительно прекрасно смотрятся вместе, и если они станут парой, их точно будут фотографировать исподтишка и писать о них в сети – «Начинающий актёр Сергей Нечаев и балерина Большого театра Екатерина Муравьёва познакомились во время работы над Atomic Heart» – и все будут счастливы. Сеченов по-отечески будет за него рад, Виктор начнёт спрашивать, когда сможет примерить на себя роль друга жениха на свадьбе, а сам он сможет уверенно смотреть в будущее – за тридцатник перевалило, как-никак, пора заводить семью. Он нормальный мужик, который будет любить свою девушку, носить её на руках и дарить ей свою теплоту и цветы, а эта порочная страсть к Харитону останется навсегда похороненной в этом лете. Так – правильно. Или нет?       — Катя… Можно я тебя сейчас поцелую?..       Он поступает правильно. Или совершает ошибку.       Катя смотрела на него во все глаза, будто не веря в то, что слышит. А потом – несмело кивнула.       Сергей тоже кивнул, точно собираясь с силами и принимая непростое для себя решение. Подсел чуть ближе, взял её руки в свои – что за детский сад, в самом деле! на любимого человека бросаются жадно, голодно, вожделенно, на него даже смотрят совсем иначе – и словно бы заставил себя податься вперёд. Наверное, это было нечестно по отношению к ней – пользоваться её расположением, чтобы исправить баг в своей ориентации и забыть про Захарова. Но он ведь потом обязательно её полюбит, честное слово! А сейчас – нужно её поцеловать.       Игнорируя собственное сопротивление, наклониться ещё чуть ниже к её губам. Почувствовать на своих её дыхание. Совсем-совсем близко. Так – правильно, хотя всё в его душе отчаянно противилось этому.       Нет!       — Нет!       Звонкий женский голосок вдруг разбил мгновение на осколки. Катя, легонько оттолкнув его и порывисто вскочив, перенеслась к окну, отвернулась и упёрлась взглядом в тёмную улицу за окном, зябко обнимая себя за плечи.       — Нет? Что «нет»? — непонимающе посмотрел ей в спину Сергей. — Ты не хочешь?..       — Ты не хочешь, — с обвиняющей интонацией, сделав упор на местоимении, высказалась она. — Ты любишь другого человека.       Вот так новости. Интересно девки пляшут! Нечаев даже опешил, тупо хлопая глазами и чувствуя себя полнейшим дураком.       — Другого?.. Стоп, а ты… откуда знаешь?       — Да знаю уж. Догадаться несложно, — Катя пожала плечами, вздохнула и проговорила ласково, даже как-то сочувственно: — Да у тебя же на лице всё написано, Серёжа.       Его лицо – на котором у него, блядь, всё написано – ещё больше вытянулось от удивления при этих словах. В груди вдруг родилась и затрепыхалась злость: Захаров, сука, так сильно въелся в него, завладел всеми его мыслями, живёт в его голове и не платит аренду – неудивительно, что уже очень скоро его дурацкую влюблённость начнут замечать абсолютно все. Он так очевиден, что это, в конце концов, просто неприлично. Вот и Катя уже догадалась. Но если она знает, почему тогда кивнула, когда он спросил, можно ли её поцеловать?       — Прямо-таки имя Харитона написано?! — бросил он озлобленно, едко.       — Харитона?.. Что?! — Катя резко развернулась, и по её шокированному взгляду с огромными распахнутыми глазами Нечаев понял, что ошибся: об этом она уж точно не догадывалась. — Харитона Захарова?!       — Что? Бляяяядь… — идиот, какой же идиот! Он с глухим стуком хлопнулся лицом в ладони и покачал головой, отнял руки от лица, вскочил и сделал несколько нервных шагов вокруг стоящего у дивана журнального столика, затем уселся на место и вновь воззрился на Катю. — Я думал, ты знаешь! Ты же сказала «другого»!       — Ну конечно, «другого человека», мало ли кто это может быть! Но я имела в виду какую-нибудь женщину! Я и подумать не могла, что ты… ну… этосамое! И что ты, извини меня, любишь этого…       — Этого?.. — уточнил Сергей с угрозой в голосе.       Катя, кажется, и сама почувствовала, что в сумбурности своей речи немного зарвалась. Она оперлась бёдрами о подоконник, опустила голову и, пытаясь, видимо, воззвать к его здравомыслию, тихо-тихо произнесла:       — Серёж, он же старый.       Ну вот, хотела пояснить, что имела в виду, а в итоге только глубже в его глазах себя закопала. Нечаев грозно нахмурился, проговорил обманчиво мягко:       — Так, Катюш, а ну-ка по-хорошему забери свои слова назад. Ничего он не старый, ему всего 49 лет.       — Прости, Серёжа, не хотела обидеть, — она совсем стушевалась, опустила голову ещё ниже. — Я всего лишь хотела сказать, что он ведь старше тебя. Я его, правда, в реальной жизни не видела, но смотрела в интернете, с кем ты работаешь. У него морщинки вокруг глаз и седина на висках, вот я и подумала…       Ну конечно: для Катюши, 28-летней егозы, у которой пока ещё ветер гуляет в голове, всё, что старше 40 – уже старость. Сергей, впрочем, и сам часто задумывался о том, что у него с Харитоном значительная разница в возрасте. Но разве это проблема? Это Сеченов называл его «сынок», так же, как и его игровой герой обращался к П-3, а с Захаровым они на равных: в обычном общении этот возрастной разрыв практически не чувствовался, если не считать склонности Захарова поворчать и пораздавать советы, а в некоторых моментах он и вовсе вёл себя так, будто был минимум на десяток лет младше Сергея, и глаза его лучились лукавым озорством.       — Ну даже если так, то я люблю его седину и готов расцеловать каждую его морщинку, ясно?!       — Ой-ой, Серёж, как всё плохо. Да ты действительно влюбился! — Катя охнула, всплеснула руками и вдруг засмеялась. — Внимание-внимание, у нас тут особо тяжёлый случай влюблённости! Уровень тревоги: красный! Пациент бредит, не ест-не спит, пытается переключиться на другие объекты. План спасения: добиться взаимности, пока не началась хроническая форма.       — Да иди ты…       Её смех и подколы немного разрядили обстановку, возвращая во времена до этого странного вечера – в конце концов, подтрунивали друг над другом они с первого дня своего знакомства. К тому же, кажется, Катя совсем не собиралась отворачиваться от него из-за того, что ей случайно открылось о его ориентации. Нечаев и сам неуверенно улыбнулся вслед за ней, но улыбка вышла какой-то кривой и грустной. Тем более что она действительно его раскусила: он всего лишь хотел на неё переключиться. Для любой девушки это было бы обидно, поэтому он почувствовал болезненный укол вины перед ней.       Не заслужила она, такая красивая, во всех отношениях шикарная и знающая себе цену, всего этого дерьма. Пришлось понуро и тяжело признаться:       — Слушай, Катюша: я правда хотел с твоей помощью забыть о нём. И поцеловать тебя хотел именно поэтому. Это подло по отношению к тебе, я знаю. Поэтому лучше мне больше не напрягать тебя своим присутствием и свалить отсюда подобру-поздорову, — он собрался было уже подняться с дивана, но Муравьёва его остановила:       — Нет-нет, Серёж, сиди. Всё в порядке, я понимаю… Жаль, что не смогу вылечить тебя своим целебным поцелуем, как в сказке: не поможет это, если ты так сильно влюблён, — она вздохнула и тоже прошла на диван, садясь рядом с ним. Но сейчас с неё как будто слетела вся чисто женская кокетливость, исчезло желание понравиться, она просто стала самой собой: такой, наверное, какой была с друзьями, с родственниками и в одиночестве. — И как я раньше не догадалась, что ты по нему с ума сходишь? Ты же сегодня, пока мы гуляли и шли до моего дома, все уши мне своим Захаровым прожужжал.       — Когда?! Не было такого! — Сергей не сдержал искреннего возмущения: он ведь упомянул его всего единожды! А потом задумался: во всех смешных случаях с работы, о которых он рассказывал, всегда присутствовал Харитон; когда говорил о сериале, в котором будет сниматься в эпизодической роли, вскользь обмолвился, что Захаров скоро тоже будет снимать какой-то исторический проект; и даже когда Катя рассказывала о балете, ляпнул: «Я-то в балете не особо шарю, зато Харитон вот говорил, что любит балет, и наверняка разбирается»… Ебучие пироги, какой же пиздец!..       Катя, полюбовавшись, как осознание медленно расцветает на его лице, снова рассмеялась.       — Вот видишь! — торжествующе воскликнула, а потом пытливо вгляделась в его лицо: — А почему тебе так сильно нужно о нём забыть? Он что, предпочитает прекрасный пол и ценит нашу женскую красоту, в отличие от тебя? — поддела она его, легонько ткнув его пальцем в бок.       — Это я, в отличие от него, предпочитаю прекрасный пол! — обиделся Нечаев. — И всё, что надо, я у тебя заценил, не волнуйся, — усмехнулся, взглядом указав на её грудь. — А потом… случился он, как наваждение какое-то! У меня такого никогда ещё не было. Блядь, серьёзно, когда он говорит – у меня просто мозги плавятся. Слушаю его и хочу, чтобы он читал мне всё – от книг до инструкций к холодильнику…       — Так может быть, это вовсе и не любовь? — прищурилась Екатерина.       — А что же это, по-твоему?       — Ну… просто искреннее восхищение его голосом.       — Если бы только голосом… — Сергей обречённо покачал головой. — Нет, Кать, я в состоянии отличить любовь от простого восхищения мастерством своего коллеги. Так что пизда мне полная в любом случае. Потому что я-то этому человеку уж точно не нужен. Только и остаётся, что переболеть или попытаться как-то забыть о нём, вот такие пироги.       Катя задумчиво покусала ноготок на большом пальце своей руки.       — А он знает о твоих чувствах? — получив утвердительный кивок, продолжила: — И он тебе сам прямо так и сказал, что ты ему не нужен?       — Нет, но он дал мне понять.       — Это как? Силой мысли, что ли?       — Типа того. Весь день нос воротил от меня сегодня.       — А… до этого? — Катя чуть смущённо свела бровки. — У вас… вообще… уже было что-нибудь? — вопрос явно дался ей непросто.       — И да, и нет.       — В каком смысле? Что-то я совсем запуталась…       — Ты не представляешь, как я запутался!       Было сложно и странно говорить об этом с ней, с Катей. Было сложно и странно говорить об этом хоть с кем-нибудь – о таком не поговоришь со своими друганами вроде Виктора или Сашки Кузнецова, бесконечно давить в себе, прятать, утаивать, оставаться с этим один на один. Но Катя смотрела на него без какого-либо осуждения, даже наоборот – с любопытством и искренним желанием поддержать, и у Сергея возникла отчаянная необходимость поделиться этим хотя бы с одним живым человеком. Услышать мнение со стороны. Излить то, что уже так давно кипело и бурлило внутри, ежедневно изводя его и сводя с ума. Конечно, без подробностей, вряд ли стоит шокировать и отталкивать её от себя ещё больше, чем есть, – но рассказать хотя бы самую малость, затронуть верхушку айсберга, пока самое тёмное и стыдное кроется под безмятежными чёрными водами.       Как будто догадавшись, о чём он думает, Катя оживилась:       — Так, ну вот что, — она решительно хлопнула в ладоши, поднялась, — давай-ка я всё-таки принесу нам что-нибудь поесть, хорошо? А потом мы поговорим, и ты расскажешь мне подробнее, что там у вас с Захаровым.       — Было бы охуенно, — неловко улыбнулся Нечаев.       Было бы охуенно, если бы он вообще понимал, что там у него с Захаровым.       Решив помочь, он тоже двинулся на кухню вслед за хозяйкой дома. Вдвоём они перенесли в гостиную и расставили на журнальном столике яблочный сок, два гранёных стакана и нехитрые закуски. Катя сидела на строгой диете: как и у многих балерин, её красота и грациозность вытачивались тяжёлым трудом и отказом от некоторых удовольствий, и всё же какие-то вкусности для вечноголодного Нечаева у неё нашлись – например, коробка дорогих шоколадных конфет, которые ей подарили благодарные зрители и которые она сама по соображениям калорийности есть не собиралась.       В продолжение следующих нескольких часов до самой ночи они, удобно устроившись на диване, просто разговаривали. У Кати было к нему некое подобие почти научного интереса, так, что становилось даже неловко; у него – волнение, страх спиздануть лишнего, нежелание показывать свою слабость. Но иногда, забывшись, он всё-таки говорил – не ей даже, а как будто в пустоту – о том, каким прекрасным он видит Харитона, как ему хорошо просто находиться с ним рядом и как сильно он хочет, чтобы эта чёртова прохладная дистанция между ними навсегда уничтожилась.       — Тебе просто нужно быть посмелее и понастойчивее с ним, — наконец, выслушав весь его сумбурный поток сознания, сделала вывод Катя и подмигнула: — Мы, девушки, такое любим.       — Так он же не девушка.       — Если я всё правильно поняла, с ним это тоже сработает. Я на нашего Ласточкина насмотрелась, я знаю, о чём говорю.       Сергей отчего-то сильно смутился. Вряд ли Захаров похож на её манерного балетмейстера, который, по её словам, обожает пурпурные пиджаки и шёлковые шейные платочки. Хотя, если задуматься, даже в мягком голосе и интонациях Харитона прослеживается какой-то едва уловимый флёр манерности.       — Да ну тебя, Катя… И вообще, я его уже два месяца пытаюсь завоевать, а всё без толку.       — Значит, недостаточно пытаешься! Два месяца – не два года. Вот тебе первое задание: ты должен оказаться у него дома. И там, в спокойной домашней обстановке, поговорить. Так же, как сейчас со мной.       — Хах! Звучит, как невыполнимая миссия из игры… — мрачно пробурчал Сергей низким голосом. — Под кодовым названием «А теперь – Храз»…       — Ну, не хмурься, Серёж, улыбнись! Всё можно решить, — Катя потрепала его по плечу и мягко улыбнулась, добившись, хоть и не сразу, невесёлой ответной улыбки. — Вот молодец! А знаешь что, оставайся сегодня ночевать у меня. Ты на часы посмотри, поздно уже куда-то идти, а у меня с подростковых лет не было дружеских ночёвок, я ужас как по всему этому соскучилась. Сейчас включим какую-нибудь комедию, посмотрим, отвлечёмся, конфетки доешь, а потом я постелю тебе здесь, на диване. Всё, возражения не принимаются!       Если у Нечаева и имелись какие-то возражения – под решительным настроем Кати они быстро испарились, тем более что за разговорами время давно перевалило за полночь, а в это время суток Сергей имел склонность поступать необдуманно – и если в прошлый раз он просто позвонил Захарову в неприлично поздний час, то в этот раз, уйдя из квартиры Муравьёвой, мог действительно попереться к его дому, как будто, блядь, прямо сейчас собирался приступить к своей невыполнимой миссии. Нет уж, лучше было в самом деле остаться у Кати.       В итоге они посмотрели какую-то лёгкую ненапряжную комедию, посмеялись от души, а потом Сергей, не добравшись до титров, и сам не заметил, как, сморенный усталостью и переживаниями этого дня, провалился в сон.       Проснулся он от того, что солнце непривычно било в глаза. В его собственной спальне с тяжёлыми тёмными шторами было не так. Разлепив веки, он окинул сонным взором незнакомую обстановку и сразу вспомнил, где находится. Шею нещадно ломило – заснул в неудобной позе; колени были аккуратно укрыты пушистым бледно-розовым пледом – из-за того, что он так внезапно отрубился, Катя не смогла постелить ему на диване, но сделала хоть что-то для его удобства… Катя! Блядь, что же он наговорил ей вчера вечером! Открыл свою постыдную тайну, которой не планировал делиться ни с одной живой душой. Воспоминания о вчерашнем, как это часто бывает после пробуждения, накрыли резкой и безжалостной лавиной, и сейчас, на свежую голову, стало звеняще стыдно. Катя, конечно, умничка, отреагировала адекватно и даже более того, выступила для него поддержкой и настоящим психологом – но легче от этого не становилось. Может быть, она рассчитывала на отношения с ним, а в итоге…       Угораздило же его вляпаться в Захарова. Угораздило же его рассказать всё ей.       Но так – по крайней мере честно. Это лучше, чем врать и лицемерить.       Устало проведя рукой по лицу, смаргивая сон, Сергей достал из кармана джинсов телефон и посмотрел на экран. И тут же вскочил с дивана: ещё немного – и он снова опоздает на запись с Захаровым, и всё, пиздец, тогда уж точно можно больше ни на что и не надеяться! Он ведь, вчера задрыхнув, даже будильник не завёл… Вылетел в кухню – Катя всё в тех же шортиках и топике готовила какой-то, несомненно, здоровый завтрак, пританцовывая под музыку в наушниках, но, почувствовав спиной его появление, обернулась.       — О, доброе утро, Серёж. Завтракать будешь?       — Доброе, попрыгунья-стрекоза, — Нечаев выцепил взглядом стоящий на столе йогуртовый коктейль в высоком стакане, овощной салат с помидорами и огурцами, на плите тихонько шкворчал омлет с зеленью. — Да я бы с удовольствием, но мне уже бежать надо…       — Ну хорошо, — она кивнула. — Тебе и в самом деле лучше уходить отсюда подобру-поздорову, а то скоро мама с дачи приедет меня навестить, и если она тебя здесь увидит…       — Что? Убьёт меня?       Катя засмеялась.       — Женит тебя. На своей одинокой дочке, красавице-умнице, которой пора бы думать о чём-то, кроме своего балета, например, о мужиках. А как такого красавца и спортсмена у меня дома обнаружит, то сразу решит, что мы с тобой отличная пара. Как и все вокруг. Все же так считают? Кстати, Серёж, — хитро улыбнулась она, помахав кухонной лопаткой: — Если после Atomic Heart на тебя обрушится слава, ты станешь известным артистом и в интервью тебя начнут доставать вопросами о личной жизни, можешь для прикрытия смело говорить, что мы с тобой мутили. А потом будешь приходить домой к своему Харитону и зацеловывать его до смерти…       — Катя! — Нечаев отчаянно покраснел. — Да у нас с ним, может, ещё и не получится ничего!       — А нужно работать, чтобы получилось! Буду твоим командиром: выполнишь своё первое задание – приходи отчитываться. Помнишь, надеюсь, какое?       — Задача ясна: стратегически внедриться на личную территорию объекта, обезоружить его своей откровенностью и установить с ним плотный контакт, — по-военному козырнул Сергей, усмехнувшись.       — Хвалю, майор! А теперь – действовать.       Катя проводила его до дверей. Уже выйдя из её подъезда в тихий и пока ещё сонный утренний двор, в котором тенями лучисто играло солнце, он увидел недалеко от подъезда машину, из которой выгружалась какая-то пожилая женщина в повязанной на голове косынке и в одежде неброских цветов, идеально подходящей для дачи, и понял, что покинул квартиру Кати как раз вовремя – у него было всего несколько секунд до полного пиздеца.       Нет, что ни говори, а Катя всё-таки чудесная девушка. И догадалась обо всём сама, дошла до сути своим женским чутьём, остановив его от непоправимой ошибки. Теперь-то он точно знал, как правильно.       Улыбнувшись своим мыслям, он подумал, что отныне будет относиться к Кате исключительно как к младшей сестрёнке – не заметив, конечно, старательно скрываемую тоскливую грусть, разочарованность и безответную любовь в её взгляде.