Hermitober

      Танго видел сон. Он чувствовал запах горячего хлеба, он слышал ржание лошадей вдалеке, солнце слепило ему глаза и мягко обнимало его лицо. Его сном были свет и тепло, и он проснулся раньше, чем всё это превратилось в кошмар.       Танго проснулся в холод. Он знал, что недоедал, и поэтому валился в частый тревожный сон, он знал, что бесконечно уставал, приглядывая за своей не живой, но и не мёртвой крепостью и дышащими подземельями. Подземелья, все эти оледенелые пещеры и мрачные холлы огромного склепа, глубокие заражённые шахты и даже обжигающие ноги магмо-лавовые коридоры, всё дышало холодом и смертью. И голодом. Всё голодало, и Танго невольно голодал вместе со всем.       Он чувствовал, что хотел есть, но пища выворачивала его желудок наизнанку, стопки готового бекона, за которым не нужно было следить, давно превратились в бетон в ледяном хранилище рядом со стаками льда и снега, покрывшимися инеем грудами чёрных кирпичей и загустевшими зельями регенерации, стекло которых тоже было покрыто белым обжигающим узором. Даже вёдра с лавой, стоявшие в углу, покрывались ледяной плёночной. Падая в дрёму посреди рабочей рутины, Танго будто бы проваливался в тепло нескольких одеял. Его внезапно окружал мягкий треск огня из печки, в нос забивался приятный запах лёгкой копоти. Его окружал неразличимый, но звонкий, живительный голос, звучавший энергичнее переливов тихонь, но мягче колокольного трезвона. Колокольный трезвон напоминал о разорителях, и Танго просыпался, замечая, что слишком сильно навалился на рычаг повторителя, и теперь весь редстоун был в очередной раз сбит.       Дыхание разорителей тоже было холодное, мёртвое, эти неуправляемые чудовища подчинялись только пилладжерам. Сколько Танго не пытался, он не мог укротить их сам. Однако они восхищали его также сильно, как и Вордены, "Надзиратели". Их Танго обнаружил совсем недавно, с остальными хермитами, но по отдельной причине те привносили больше комфорта в его жизнь. Тихие и спокойные, пока не трогаешь их, рокочущие, словно большие коты. Их щёлканье, лёгкое недовольство и растерянное ворчание, распространяющее на мили вокруг безвыходную слепоту тоже нагоняли сон.       Вордены всё ещё нагоняли страх вперемешку с комфортом, если Танго слышал во сне их принюхивание, сон шёл не в ту сторону. Сон превращался в кошмар. Он знает, что его сны – это череда перемешанных воспоминаний, своих и чужих, часто идущих не в том порядке, в каком он помнил. Танго уже не помнил, в каком порядке шли воспоминания. Все воспоминания превратились в сны, все трагедии в кошмары со вкусом взрывов и боли, и огня, и дыма, и темноты одиночества.       Но сны были хорошими, их Танго любил. Они сквозили вкусными запахами и счастливым звонким смехом, скрипом берёзовых досок и теплом долгих объятий. Подземелья обнимали колючим морозом, под ногами скрипел снег и лёд, по пещерам разносилось эхо трескающих стен, закрывающих старые проходы и открывающих новые. Цитадель и её внутренности были живыми, разумными точно, коридоры создавали тупики, загоняя вторженцев в неожиданные ловушки, обливали их ледяной водой и замедляли, пытались поймать. Всё это высасывало из Танго жизнь, он чувствовал себя менее живым, чем раведжеры или вексы.       Танго казалось, что в своих снах он на берёзовых досках стоит твёрже, чем на каменном кирпиче цитадели. Пожар горел, пожар жёг, но пожар оживлял, и Танго приходилось дышать дымом, но дышал он глубже, чем кристально-чистым воздухом крепости, и жить хотел он сильнее, чем хотят жить заложники подземелий.       Сны Танго такие же яркие, как отражение в озере, сны Танго такие же зыбкие, как водная гладь. Они размываются от любого движения, но всегда возвращаются назад. Танго выбирается на поверхность из глубин подземелий. Он сидит на заледенелой площадке одной из мрачных башен цитадели, подставляя обмороженное лицо холодному солнцу над снежным островом, и то режет ему по глазам, но Танго улыбается. Он находит старую залежавшуюся пшеницу в полупустом сундуке и печёт себе хлеб. Печки цитадели не понимают такого, и хлеб подгорает, но Танго дышит над подкоптившимся хлебом, он дышит дымом и чувствует себя немного живее.       Танго видит сон и хочет оказаться на маленьком ранчо, где выше по склону шелестит пшеница и раздаётся щебет птиц. Пластинки в старых проигрывателях играют жуткую музыку, которая нравится цитадели, но Танго во снах слушает пение сигнальных рожков и канареек и не хочет просыпаться.