я принёс тебе жёлтые подсолнухи

      — Хосок сказал, что может полностью тебя просканировать через три часа. Сейчас у него пациент, который ложится на операцию, там нужно время на обследование. — Тэхён окидывает взглядом болезненно-бледного Чонгука и чуть морщится. — Продержишься?       — Все совсем хуево?       — Я бы попросил не выражаться, мы в рабочем кабинете, а не в моей квартире. Но да, честно, выглядишь хуже среднего.       Тэхён опять опускает в тетрадь, записи в которой изучал до прихода Чонгука, глаза и читает про себя. Непривычно сидеть в одном помещении и не выяснять отношения. Просто молчать. Странно.       Надо что-нибудь сказать.       — Что думаешь насчет того, чтобы не откладывать разговор? — все-таки предлагает Тэхён, все ещё увлеченный делом.       — Только не в больничном кабинете. Эта обстановка давит на меня.       Чонгук оглядывает идеально стерильный и в меру обставленный кабинет. На одной стене диплом врача и другие о повышении квалификации, грамоты и несколько благодарственных писем. На другой стене несколько полок с профессиональной литературой, стакан с цветными карандашами и стопка листов. Третья стена ограждена. Чонгук не стесняясь встает и заглядывает за плотную штору. Стол и два стула, кушетка.       У психиатров свои причуды.       Он поворачивается к полкам и сзади книг разглядывает одну единственную тонкую рамку со стертым краем. Торчит только кусок от нее. Чонгук не спрашивает, вытаскивает рамку целиком. Смотрит секунду, за которую острая стрела болезненного осознания успевает прострелить его насквозь. Рамка падает из рук и разлетается на маленькие осколки. Чонгук наклоняется, поднимает фотографию, стряхивая стекло.       На ней три счастливых человека по-дружески приобнимают друг друга. Чонгук знает каждого из них, но по факту не знает никого. Он смотрит завороженно, вглядывается так, будто первый раз видит этих парней.       Почему так полоснуло по сердцу? Это же просто фотография… фотогра… фот…       — Ты не поранился? — Тэхён подбегает и оглядывает Чонгука. Не ругает, не злится — бесполезно. Но тот на него никак не реагирует. — Чонгук! Дай посмотрю.       Он потряхивает его, берет за руки и насильно крутит, от чего фокус с фотографии спадает, и Чонгук поднимает на него изучающий взгляд.       — А ты всегда был очкариком или это чтобы умным казаться? — выдает он, Тэхён замирает. — Тебе и без идет. — Чон кивает на фото.       Тэхён не хочет смотреть на эту фотографию. Тэхёну больно на нее смотреть.       — Ты не догадывался, что, если что-то спрятано, это не хочет доставать и видеть тот, кто спрятал? — Ким глубоко выдыхает и отпускает чужие руки. — Новых царапин не обнаружено, только старые ранки, но уже и они почти затянулись. — мягко приулыбается. — Сейчас я вызову уборщицу, а потом мы пойдем в более уютное место для беседы, чтобы ничего на тебя не давило.       — Туалет к кабинету прилагается? — резко меняет тему Чонгук и отходит на два шага, не давая заметить, как его потряхивает. От Тэхёна пахнет медовыми и травянистыми нотками, а у него от этого в носу свербит и по всему телу тоже. — Хочу припудрить носик.       — За ширмой дверь. Жду тебя, и пойдем.       Чонгук незаметно прячет фотографию за пояс и поворачивается в указанном направлении. Он не шутит насчет «припудрить носик». Быстро скрывается в туалете и достает из внутреннего кармана плотный мини-кошелек. Если он не примет, то даже из здания не выйдет, просто рухнет. Первым делом он включает воду на самый мощный напор, чтобы скрыть лишние телодвижения. Из кошелечка выуживает короткую тонкую трубочку и продувает несколько раз. В пакетике уже отмерена ровно одна доза для поддержания сил. Чонгук высыпает содержимое прямо на край раковины — стерильно же — и формирует дорожку. Наклоняется, подносит трубочку к носу и махом втягивает беленькую. Отсчитывает три секунды, растирает пазуху для лучшего проникновения и убирает лишние следы. Несколько раз машет головой в разные стороны, чтобы прийти в себя. Естественно, идет в туалет, нужно же для приличия. Умывается, стараясь не цеплять раненные места. Из губы иногда выступают красные капельки, не затянулась. Вероятно, останется шрам.       Он еще с минуту любуется своим отвратительным отражением и выходит прочь, чтобы больше его не видеть. У Чонгука в принципе проблемы с отражающими поверхностями, от одного в них взгляда от хочет изуродовать себя ещё больше. Проще не смотреться.       Чонгук открывает дверь и чуть не сбивает Тэхёна, который уже собирался стучать. Тот подозрительно его оглядывает, но ничего не говорит. Они не разговаривают и по дороге, видимо, экономят слова для «взрослого разговора двух серьезных людей».       Смешно.       Страшно.       Что Чонгук сегодня узнает? Что ещё способно сделать ему больнее, чем смерть Джина и все, что он проживает каждый день?

🌻🌻🌻

      Они сидят друг напротив друга, но все равно очень близко из-за узкого стола, в самом углу заведения. Официант принес напитки: Тэхёну холодный черный чай с лимоном, а Чонгуку воду с газом, есть он отказался, порошок работает исправно.       Тэхён все никак не соберется с мыслями, отводит взгляд в окно и крутит стакан, в котором скоро растает лед. Чонгук заебывается ждать, ненавидит это всей душой, отбивает нервный ритм по столешнице.       У них не получается быть приятелями. Нервно. Ненавидеть и игнорировать проще.       Чонгук уже собирается встать, чтобы уйти, но Тэхён останавливает его, удерживая за руку.       — Ладно. Садись, я начну. — так обреченно говорит он, будто стена, огораживающая его от этих воспоминаний, падает и придавливает. — Я расскажу тебе нашу историю не как врач, а как человек, который почти всю жизнь дружил с Джином и Юнги.

🌻🌻🌻

(дальше будут воспоминания Тэхёна от первого лица)

DEAR MY FRIEND — AGUST D       Я помню то лето, когда мы познакомились в парке на детской площадке. Безумно красивый ребенок с надутыми губами сидел, сложив руки на груди, и хмурился.       — Ты чего надул свои губехи, они и так здоровенные. — без стеснения я показал на него пальцем. Мне тогда было всего четыре года. — Мама говорит, что нельзя таить обиду, а то жизнь быстро пройдет! — я тыкнул палкой, которой игрался, в точку между его скрещенных рук. — Иначе тут будет болеть.       — А ну не тыкай его! — налетает на меня другой ребенок, мрачный и с суровым нахмуренным личиком. — Джин, почему не ударишь его?       — Фатит вам! Юнги, ушпакойся, он зе профто подофёл поиграть. — сказал надутый мальчик. — Я — Джин, это Юнги. А ты?       — Меня зовут Тэхён. А что у тебя случилось? — не унимался я.       — Вот же любопытный… — ворчал тот, которого представили Юнги.       Джин приподнял голову и открыл рот, демонстрирую скол и отсутствие половины переднего зуба.       — Щуб выбили. — жалобно сказал он.       — Не расстраивайся, ты и без него красивый, вон какие губы! — я со всей добротой, на которую был способен будучи ребенком, взял двух новых знакомых за руки и улыбнулся. — С этого дня давайте играть вместе!       В шесть лет мы пошли вместе в школу.       В семнадцать лет выпустились вместе из одиннадцатого класса.       Каждый — своеобразная и сложная личность, но вместе мы всегда чувствовали себя непобедимыми. Мы были рядом друг с другом, когда Джин потерял родителей, когда моя мама бросила семью, а отец страшно запил, когда Юнги ввязывался в незаконные авантюры. Мы всегда были рядом друг с другом и оказывали любую поддержку, на которую были способны.       Но… В какой-то момент, я даже сам не понял до конца, в какой, все повернуло не туда.       Мы поступили в один университет, но учились на разных факультетах: Джин на факультете искусств, Юнги на экономике, я на врачебном деле. Мы также виделись, проводили время вместе, но что-то все равно было странно. Как будто наша близость и открытость друг с другом начала пропадать. Никто не торопился делиться личными переживаниями. Мы обсуждали девчонок и парней с курса, какие-то мелочи, но не касались сути.       Как позже оказалось, Юнги связался с местными бандитами и предпочел коротать вечера за покуриванием травы и избиениями тех, кто перешел «банде» дорогу. На этом фоне мы с Джином слишком сильно сблизились. Думали, как вытащить Ага из этой дыры, но только глубже её рыли. Я предполагал, что Юнги своим поведением пытался привлечь внимание Джина, так было ещё с детства. Ещё в четыре года он меня не взлюбил, а когда я стал ближе с его лучшим другом, то вообще слетел. Мы с Джином всегда лучше ладили, но в тот момент казалось, что вот-вот и переступим черту. Оба это понимали, но никто не решился, чтобы не портить и так треснувшую дружбу трех. Втроем вообще дружить тяжело.       Постепенно я по уши погряз в проблемах с отцом, ухаживал за ним и работал на нескольких подработках на износ после учебы, чтобы собрать деньги на лекарства. Реже стал бывать с ребятами, закрылся и просто отдалился, упустив очень важный момент. Когда один отходит, двое других начинают общаться ближе. Вот и Джин потянулся опять к Юнги.       Шли университетские годы, Юнги больше не употреблял, как-то избежав момента появления зависимости. Чего нельзя сказать о Джине. Из-за своего характера, рвущегося наружу творчества и желания изменить мир он подсел на запрещенные вещества. Ему буквально не хватало окружающего мира, ему нужно было больше, дальновиднее, глубже. С каким вдохновением он описывал мне мир в тех красках, которые мне были не ведомы. Он обижался, что я его не понимаю, что не вижу самого чудесного и запредельного, что отрицаю тот мир, который можно увидеть за гранью.       А я что? У меня ужас был, потому что моя вселенная — это пьющий до полусмерти отец, в котором я видел зависимость. Он так сильно запивал свою грусть от ухода мамы, что не помнил себя. Алкоголь — это, конечно, не наркотики, но зависимость не щадит никого. Я наблюдал, в кого превращается мой отец, и вообще не хотел, чтобы в это превратился мой самый близкий друг. Что самое отвратительное, я никак не мог ему помочь. Им обоим. Они просто не хотели принимать помощь и выходить из этого состояния.       К третьему курсу Юнги плотно обосновался в банде и теперь чуть ли был не за главаря. Мы почти не общались, жизненные ценности не сходились. Только иногда пересекались, когда Джин нас обоих звал на встречи. Юнги был хорошим для Джина, потому что поддерживал его, поддерживал его зависимость и вообще во всем поддакивал. Я же был дьяволом во плоти, который противился и читал нравоучительные речи о том, что счастливым можно быть и без этого.       В те дни Джин рассказал, что начал спонсировать бои без правил. Понятия не имею, как он на них вышел, но он говорил, что они его вдохновляют. Его родители оставили приличное состояние и большую компанию, поэтому в средствах он не был ограничен. Потом я от знакомых узнал, что Джин переписал фирму на Юнги, и они открыли подпольный бизнес. Проблемы с отцом не заканчивались, а Джин становился худее и мрачнее с каждым днем. Я разрывался между ними. Когда пришлось один раз откачивать его после передозировки, я принял решение после окончания бакалавра идти в магистратуру уже на психиатра-нарколога. Другого выхода помощь я не видел. Я надеялся, что смогу их спасти, но не осознавал, насколько уже было поздно.       Одним ужасным утром мне позвонил Юнги и сказал, что Джина арестовали. Я помчался в участок, чтобы во всем разобраться. Оказывается, он не только употреблял наркотики, но и продавал их. И не просто какому-то левому человеку, а некоему Крису, главному организатору и куратору тех самых боев без правил. Их поймали вместе прямо во время передачи товара, отговариваться или откупаться не представлялось возможным.       Я носил передачки каждую неделю. Ездил в эту проклятую тюрьму как к себе домой. Не представляешь, что я чувствовал. Во всем винил только себя. Я сожалел, что не отговорил его от этого дерьма. Не остановил ещё в самом начале. Я вспоминал, как при поступлении в университет мы мечтали изменить мир и перевернуть свои жизни, стать крутыми в выбранных сферах. Глупые юношеские мечты, которым не суждено было сбыться.       Реальность была такова, что Джин сидел в тюрьме, а я пытался найти в себе силы поддерживать его и оставаться рядом. Это было тяжело, честно. Там ему стало совсем плохо без доз, он похудел, стал совсем прозрачным.       В последний год отсидки Джин часто спрашивал о том, как идет у Юнги бизнес. А я не знал. Я только был в курсе, что он нелегально открыл фабрику по производству наркотиков, прикрываясь компанией, которую ему переписал Джин. Как же меня это злило. В какой-то период я даже стал ненавидеть Джина за это и задаваться вопросом: «Когда мы успели так поменяться?»       Когда Джин наконец-то вышел из тюрьмы, мы встретились в нашем любимом заведении, я угощал его тофу с раменом. И знаешь, когда я понял, что моего друга больше нет? В тот момент, когда он вышел в туалет, а потом вернулся с огромными зрачками и сумасшедшей улыбкой. Он спросил у меня, не хочу ли я тоже попробовать, чтобы перестать быть таким занудой. В тот день я понял, что нынешний Джин — монстр, а моего самого близкого и особенного друга больше не вернуть.       Это была последняя зима, когда я его видел. Живым.       Почти через год мне позвонили из больницы и срочно вызвали в дежурное отделение. Я тогда уже работал, практиковался и иногда подрабатывал по ночам в неотложке. Мне доложили, что поступил мужчина с огнестрельным ранением, что он не приходит в сознание. Когда я приехал, когда забежал в операционную и увидел его лицо… У меня рухнул мир. Мы делали операцию четыре часа, но Джина так и не удалось спасти.       На следующий день я узнал от полковника Кима, что Джина подстрелили во время наркотической облавы. Тот пытался сбежать, но в какой-то момент, когда его догоняли, раздался выстрел, и Джин просто упал. Многие другие успели скрыться. Джин ещё был в сознании, его скрутили и допрашивали, но ничего не добились. Потом он отключился. Сказали, он бормотал, что опаздывает к своему малому.       С операцией и всеми этими событиями я даже не смотрел в телефон. И какого было мое удивление, когда я обнаружил там сообщение с неизвестного номера.       «Как бы прозаично это не прозвучало, но ты был прав. Кроме своей жизни я угробил ещё одну, совсем молодую. Помоги Чонгуку, Тэхён, пока не стало поздно. Потому что для меня уже не просто поздно, для меня уже конец. Прости, если сможешь»

🌻🌻🌻

      — Юнги занимается производством наркотиков? — ровным, как будто безразличным, но на самом деле опустошенным голосом спрашивает Чонгук.       Тэхён кивает. Собирается что-то сказать, но Чонгук опять задает вопрос:       — Он был там, когда Джина подстрелили?       Тэхён сглатывает и некоторое время молчит, потом говорит.       — Да, но он успел скрыться до того, как отряд приехал на место преступления. Мы тогда уже не общались, но он любит говорить, что это я их бросил, когда отказался участвовать в наркобизнесе.       — Ясно. Он мне сказал, что Джина привезли в больницу после аварии, что он попал в нее из-за передозировки. — Чонгук смотрит прямо перед собой, избегая глубокого взгляда Тэхёна. — Что ж, спасибо. Я пойду.       — Чонгук, подожди!       Поздно. КЛАДБИЩЕ — ВЫШЕЛ ПОКУРИТЬ       Чонгук на трясущихся ногах выходит из заведения, прикуривает сигарету, к которой прикладывается крайне редко. Он бредет в непонятном направлении, даже не смотрит на дорогу. Ноги сами плетутся, а едкий дым из-за ветра бьет прямо в лицо.       Он копается в кармане и достает фотографию, которую стащил у Тэхёна.       Три друга.       Чонгук останавливается, смотрит внимательно, будто запоминает все детали. Внезапно тлеющий конец прожигает Юнги. Чонгук усмехается тому, как все интересно получилось и как от красивого лица остается пустое место. Дыра. То же самое остается от этого человека в его сердце.       Чонгук сейчас не чувствует это так ярко, но действие наркотиков пройдет, и он знает, что сдохнет от боли. Задохнется, просто уничтожится и взорвется на мириады атомов. Он так упорно забывал, почему стал зависимым. Забывал, забывал, да не забыл.       Он смотрит на Джина. Как интересно получается. Человек, которого он любил и который, вроде, любил его, врал так много. Чонгук подносит сигарету к любимому лицу, но не трогает его, жжет ниже. В том месте, где сердце. Туда подстрелили. Подстрелили…       Он сделал из Джина свой свет, но тот оказался самой непроглядной тьмой. Бумага тлеет под огнем.       Чонгук смотрит на последнее лицо. Подносит сигарету к губам и сильно затягивается, глотает яд в легкие. Закрывает глаза и сминает обугленный остаток от фотографии в кулаке.       Что же мне сделать с тобой, Ким Тэхён?