Код черный

Иногда друзья — самые последние люди, которым можно доверять. Ирвин Уэлш.

***

И да, этот тот самый нелепый странный момент, когда они с Саймоном Райли… становятся чем-то, что, наверное, максимально приближено к пониманию термина «друзья» в лексиконе лейтенанта. Ага. Потому что тот уровень вольностей со стороны длинного языка МакТавиша, которые Гоуст проглатывает, лишь бросая на него мрачные взгляды, но не отвечая, показывает глубочайшую степень смирения со стороны лейтенанта. Происходит что-то вроде прекращения войны. Точнее, это скорее капитуляция Райли. Потому что МакТавиш почти никак не меняет своего поведения, а кто-то со стороны скажет, что он ведет себя еще более несносно… однако что-то меняется, как меняется давление перед штормом… как электризуются волосы от разреженного воздуха… И несмотря на то, что формально все работает так же — в течение недели после миссии будто наступает оттепель в отношениях 141-й между всеми. И кто-то скажет, что это глупо, что Гоуст абсолютно прав, что даже крохотная личная вовлеченность в личное взаимодействие с сослуживцем несет вред для любого дела и миссии… Соуп считает, что это полнейший пиздеж. Трусливые отмазки циничных бездушных солдафонов с iq 70. Или белых воротничков, написавших эти ебаные правила взаимодействия, прикрывающие их жопы… что бла-бла, служащий должен отступать или наступать по приказу, игнорируя сопутствующий ущерб или минимизируя его. Какой ублюдок так сделает? Брось своего чертова раненого напарника, рядовой, пусть ему вырвут ногти, коль капитану приспичило объявить отступление!.. В каждом из отрядов Джонни становился чем-то вроде «маскота» в положительном дружелюбном смысле этого слова, а не снисходительном шутовском. Тот, кого подсознательно ищешь взглядом во время загрузки самолета. Популярный смешливый чувак, душа компании… О, где же МакТавиш, сейчас он спасет вашу унылую вечеринку новобранцев. Где МакТавиш, он покажет тебе, как надо кадрить цыпочек… сразу как расскажет неприличный шотландский анекдот, который никто не поймет!.. Он знает, как находить ключики к душам людей — если это хорошие люди, заметим — и любит это делать. Но вот чего Джонни не знает, так это что большинству людей он нравился, потому что… он сам был хорошим человеком. Хорошим парнем. Без оговорок. Без всякого хитровыебанного говна в голове вроде вторичной выгоды, лицемерия… С сомнительным сквернословным шотландским акцентом, легким бунтующим ареолом непослушания (в ущерб себе), но при этом с отличными показателями боевой подготовки и готовый выбить дерьмо из любого, кто толкнет его друга в баре. Вы можете себе такое представить? Предположим. Какой-то сопливый засранец пихнул ваш бокал с лагером, так вот Джонни тот, кто подойдет к вам ближе и спросит у мерзавца — какие проблемы? Нет, не с целью набить другому морду, а с целью честно разобраться. Это подкупает, поверьте. И неудивительно, что отчасти поэтому многие хотели бы стать таким другом… Это естественное эгоистичное желание — хотеть чего-то честного, человеческого и надежного в их профессии — не «чего-то», а «кого-то», конечно же. Когда отправляешься в жопу мира на другую часть света, хочется, чтобы некто подобный был твоим напарником. Или человеком, который прикроет тебя. Потому что такие, как МакТавиш — не бросают. Даже если все остальные говорят бросить. И маленькая ремарка: круг людей, которых они не бросают — почти бесконечен. Ведь такие, как Джонни, обладают своеобразной широтой души. Но все же… каково же было удивление Газа, когда в этот круг доверия (да-да, все мы смотрели Знакомство с Факерами) попал… Гоуст. Можете ли вы сказать что-то против подобной душевной щедрости таким сорвиголовам, как МакТавиш?.. Сказать, что членство в этом клубе — для избранных, то есть, для лично вас, и билеты ограничены?! Это монополия. Одиннадцать друзей Оушена могут стать двенадцатью, но не пятьюдесятью тремя?! И вот конкретно Райли — он уж точно не входит в десятку, слышите! — Ты просто ебанулся, мужик, — говорит Кайл Гэррик, выглядя как приглашенный на похороны дальний родственник в гавайской рубашке — скорбно и нелепо. — Мне обязательно идти?.. — Он смотрит на Соупа, который выглядит полностью сбитым с толку. — Нахера ты это сделал? — Чего не так-то?.. — Джонни накидывает кожаную куртку-авиатор на белую форменную футболку. Жетоны на его груди звякают, и он заправляет их за шиворот, прижимает к солнечному сплетению. Помощь приходит, откуда не ждали. — Быть может, это сделает положение вещей лучше, — отвечает Гари задумчиво. — Потому что хуже вряд ли возможно. Падающего толкни и тому подобное… Это удивительное мгновение, потому что даже МакТавиш не ожидает такого смирения от Сандерсона. Тот поправляет солнечные в оранжевой оправе очки на переносице, неуместные пятничным вечером — будто они малолетки, собравшиеся в самый дешевый клуб Белфаста по поддельным правам. Гэррик в идиотской гавайской рубашке, будто они едут в отпуск. — Спасибо, чувак, — говорит Соуп благодарно. Он окидывает комнату взглядом в поиске пачки сигарет. — Не стоит, — отвечает Сандерсон деловито. — Мы поспорили с Джозефом, что Гоуст не придет… на двадцатку. Ты в деле? — он косится на Гэррика. Аллен — предатель. Кайл сразу теряет свое ноющее настроение. Азарт — его слабое место. Как ребенка можно развести на слабо. — Поднимаю до тридцатки, и еще можем добавить сюда Кёнига, — говорит он и лезет в карман, проверить свой баланс на увольнительные. Джонни хмурится. И еще — борется с порывом поставить против них из упрямства. Рациональная его часть предпочитает… не делать безнадежных ставок. Но вторая часть — романтик, верит в людей! — Не будь дураком, Кёниг сам это предложил, — говорит он невинно. Кайла не проведешь и он фыркает: — Кому ты заливаешь, мужик?.. Расскажешь такое старлеткам в баре… — Ну, окей, почти предложил, — сдается Соуп. Если уж совсем быть честным — то оказался не против, если все согласны. И с этим «все» есть некоторые проблемы. Есть летом особенность функционирования части — некоторые шишки все же отправляются греть свои зады подальше от туманного смога города. И горячая пора начинается к концу августа. Сейчас такое время. Затишья. Прошла всего неделя с их последней миссии. Дельта почти полным составом в Челтнеме под Бирмингемом, Чарли и Кило проходят переформирование под руководством майора Робертсона. А Браво (все три группы, и 143-я в том числе)… полтора дня в ожидании дальнейших распоряжений. То есть они ждут возвращения Прайса, что делают остальные — неизвестно, но увольнительную им никто не оформил, чтобы они не съебались по разным уголкам Херефордшира… так что они торчат с четверга тут как дураки, в отсутствии капитана. Не то чтобы они жаловались. Тут как чертова зебра — либо черная полоса дерьма и три миссии подряд, либо затишье перед бурей. Вчера Сандерсон поспаринговал с новобранцами 143-ей (рядовой и младший сержант), ворчливо заметив, что, кажется, качество набора снизилось… Утром же была формальная стрельбовая проф проверка. Где Соуп валял дурака, используя не ведущую руку, и с трудом набрал норматив, хотя это и ни на что не влияло. И по пути в душевые Газ предложил… раз уж чертова пятница… пропустить пивка. Как все нормальные люди делают в уикенд. Что горячо поддержал Аллен. Ну, а позже Саймону Райли Джон сказал обратную вводную, что вся группа намерена собраться на «командообразующем мероприятии», кроме него, и это слиии-ишком странно, ага. Не то чтобы Гоуст выглядит, как кто-то, кто боится показаться слишком странным. Может ли он вообще может иметь в голове определение слова «странный». А еще в Джонни откуда-то взялись канцелярские термины, будто оправдывающие его предложение… те, что какая-то часть Райли должна любить, так ведь? Манипуляции правдой и частичным утаиванием никогда не была сильным его местом, поэтому Соуп постарался быть немногословным. Гоуст смиренно посмотрел куда-то в район его правого колена, а затем пожал плечами. Он явно не выглядел как заинтересованный в командообразовании. И вернулся к сбору своей М-249. Что МакТавиш расценил, как выражение эйфорического восторга — по их прохладной системе отсчета. — Слушай, элти, — говорит он деловито. — Это будет не так уж плохо!.. Твой любимый богомерзкий бурбон… я угощаю… если шотландец угощает тебя… — Не люблю толпу, — бормочет Райли, пальцы его замирают на прикладе собранной винтовки. Джонни затыкается, он удивлен, что лейтенант… как бы это сказать, впервые использует что-то вроде выражения чувств. Как минимум «не люблю» — это уже довольно откровенное признание наличия пристрастий с его стороны. Не прикрытое бутафорскими уставами и т.д. В чем до этого Гоуст не был замечен. Какие тонкие переплетения отрицания, сомнения и упертости, ныне видны как на ладони… — Никакой толпы, у Мэгги в это время никого, — беспардонно врет он — ведь откуда Гоусту знать. — Альфа сейчас на учениях, 143-я состоит из новеньких нерешительных сопляков, а шесть — это детское время по местным меркам… да черт, по любым меркам! К слову. Эта дыра — Mag`s tower — крохотное одноэтажное строение, по соседству с гражданским круглосуточным магазином из старого закопченного кирпича, ничего общего не имеющее с гордым названием башня. Разбавленное пиво, смешанный виски — все особые приметы. Будто пафосное название должно создать связь с собором Херефорда в центре города и оправдать существование этой дыры. И… всем плевать, конечно. Но давайте будем откровенны — лишать специально обученных людей доступа к сигаретам, не продающимся на территории военной базы — такая себе идея. Поэтому в радиусе двух миль всегда есть какой-то магазинчик или паб, где можно пропустить пару пинт, чтобы разгрузить мозги и тело (не обсуждая эффективность этого способа). Спустить пар, почувствовать себя нормальным человеком. Никто же не хочет налаженной системы контрабанды и употребления алкоголя на базе, пробивающей дыру безопасности? Стратегически выгодней вынести это под контроль хозяина паба. И за пределы базы. Все, что произошло вне казармы… Начальство официально не поощряет это, но и запретить не может — как-то надо отдыхать людям, увидевшим некоторое дерьмо на миссии. Потому это демонстративно не замечают. До тех пор, пока случайный новобранец не заявится на утренний сбор с перегаром и не заработает несколько нарядов. Профилактика самодисциплины, ага. — Давай, Саймон, — дерзко усмехается он. — Нельзя быть таким занудой! И кого он думает напугать этим штампом? Того, кто гордится чем-то подобным, ага? Джон буквально видит внутреннюю борьбу, происходящую за черной балаклавой. Гоуст наклоняет голову, несколько раз выдыхает через нос. То ли бесится от самого предложения, то ли от того, что вообще раздумывает… от собственного имени он уже не бесится, Соуп проверял. — Я подумаю, — говорит он мрачно. Джонни видит, как мышцы на чужих предплечьях напрягаются, когда он поднимает приклад. — Это очень слабое заверение, лейтенант, — отвечает МакТавиш. — Но я ловлю тебя на слове, что ты определенно обдумаешь, сечешь? Ты обещал! — он наставляет на него палец в немом укоре и подозрении. — От тебя ничего не требуется, кроме присутствия! — И терпения, — бормочет Райли себе под нос. — Ну, мы же знаем, что им ты обладаешь даже излишне!.. И это комплимент! С этим полушутливым упреком Джонни и оставил его сегодня утром. Именно это «подумаю» он тычет в лицо Газу, как гарантию, что Гоуст придет. Он все же чертов оптимист. Видящий в свете тоннеля приближающийся поезд. Кёниг вот был не так обнадеживающ, сказав за обедом, что у него, возможно, появятся дела. Какие, блять, дела могут у него быть вечером пятницы? Они выкатываются втроем в коридор, стараясь стать незаметней в своих либеральных (клоунских) гражданских шмотках… Мимо проходят трое юных рядовых, сразу понижают голос при виде их. Джонни выглядит почти прилично по сравнению с двумя дураками рядом. — Жалко, что мы не в городе, — тянет Гэррик. — Ненавижу атмосферу «будь дома к десяти»! А Соуп чувствует некое опьянение, еще до того как он опрокинул первую стопку. Быть может, это слабая ностальгия по временам, когда двадцатилетним он ходил в отпуске по улицам с парой друзей. Что-то, что воспринимается, как воспоминания далекой молодости и другой жизни. И что-то, все равно похожее на свободу и гражданскую жизнь. Они еще ни разу не надирались полным составом 141-й… Полным ли? Ну, почти полным. — Джентльмены, — Джозеф Аллен ждет их внизу у несчастного питьевого фонтанчика. — Вы собрались? Мы как девочки-выпускницы, собираемся пойти стайкой? — спрашивает он саркастически. — Кто-то еще присоединится к нашей запретной вылазке? — Никак нет, сержант, — рявкает Роуч. — Неполный состав выпускного кортежа! Достаточен для начала миссии! Джонни смотрит на Сандерсона, размышляя, может дать мотивирующую команду оставшимся двум засранцам (помимо Прайса, который даже если бы не уехал в Бирмингем, вряд ли разделил бы их веселье). И Роуч, видимо, улавливает в его взгляде сомнение. И попытку благотворительности… — Слушай, МакТавиш, а ну, давай шевели ногами, — говорит Роуч и панибратски кладет ему тяжелую ручищу на шею. — Кто не успел, тот опоздал. Мы не будем никого ждать… Гари говорит это быстро, будто уже доволен ими четырьмя, большего и не нужно. Соуп досадует, что на его роже все написано жирным шрифтом и капсом. — Может… эм, я зайду за Гоустом, ну… — в конце концов, вдруг тот забыл… или ему нужен стимулирующий взгляд. И это вообще не закрытый гештальт… и о Кениге он тоже подумал!.. — Не-а, никуда ты не пойдешь, это нарушение условий, — говорит Газ, ненавязчиво подталкивая его к западному выходу, на шоссе. — Мы поспорили… и если эти двое маскирующихся социопата… — Да я даже не участвовал в этом вашем споре! — возмущается Джонни. — Ну, считай, что уже участвуешь, — смеется Кайл. — Раз ты проигрываешь! — К тому же я постучал в комнату лейтенанта Гоуста по пути, раз мы оба в восточном крыле, и никто не открыл, — говорит Аллен, он чешет свой темноволосый затылок, и подмигивает Гари. А Джонни мрачно скидывает с себя тяжелую ладонь Сандерсона. Да что эти мерзавцы, сговорились? Отчего-то его настроение делается тусклым. Будто долгожданное письмо на почте оказывается счетом за электричество или просроченной повесткой в суд… Прогорклый привкус ложных ожиданий. Никто ничего ему не обещал, но какая-то внутренняя интуиция подсказывала ему… что Райли… ну, типа был вроде не против. От эйфорического энтузиазма там не было и следа, но даже сомнение, чтоб сразу отказаться… Джонни достаточно уже этой малости. Они минуют проходную с металлической решеткой-турникетом, кивнув дежурным рядовым Уилксу и Мэтьюсу. (Если подобную вылазку провернули бы новобранцы, получили бы взыскание прямо на месте. А еще говорят, что нет неравного отношения на военке.) Джонни пинает крохотный камушек на обочине, обвинив его во всех своих невезениях. Впереди висит указатель на Касл Грин и реку Уай. Спустя пару минут, он тяжело вздыхает. — Ты всех угощаешь, старлей, — злорадно заявляет Кайл, когда они выходят на пыльную обочину. Тут по прямой мили полторы. — Схера ли это? — огрызается Джонни. Он старается сделать вид, что уязвлен проигрышем, чем вскрыть, что уязвлен причиной проигрыша. — С того, что ты проиграл!.. — они явно развлекаются, поддевая его. — Да я даже не участвовал, упертый же ты гондон!.. — он запинается от такой вопиющей несправедливости. — Но ты был главным вдохновителем этого тимбилдинга! — Газ смеется. На это ему нечего сказать. Может, он просто алкозависимый? — Если тебя не устраивает моя идея досуга, можешь вернуться на базу, Гэррик, — ворчит Джон. Аллен явно забавляется этой их клоунадой. Но не вмешивается, морально он всегда менее вовлечен в их эмоциональные подъебки, предпочитает наблюдать и развлекаться, будто телек смотрит. Это отчасти раздражает Джонни. Ну, точнее Кёниг и Гоуст тоже наблюдают… но без некоего ореола превосходства. Скорее они — с аурой невозможности присоединиться, потому что не знают правил… а вот Джо — будто снисходительно. Наверное поэтому он ему и не сильно нравится. Гари интерпретирует его мрачный вид по-своему. Он поворачивается к Джонни. — Ты такой моральный импотент, Соуп, что даже не можешь стоять на своем - пусть и неверном — мнении до конца!.. — подначивает его Сандерсон, и Джонни видит, что тот хочет его подбодрить таким способом. — А еще говорят, что шотландцы — самый упрямый народ! Позорился бы до конца, настаивая на своей правоте! Джонни снова вздыхает. Он ненавидит их. *** И да, МакТавиш угощает всех. Дважды. На третий раз он шлет их к черту. Это не значит, что он смирился со своей наивностью… просто демократия — власть большинства. Это не значит, что он не думает о реванше. Он смотрит на потемневшие от никотина часы над зеркальной стойкой (когда-то в пабах еще можно было курить), видит, как маленькая стрелка подползает к семи, ознаменовав его неизлечимую веру в собственное обаяние и стертые надежды. — Повтори двойную, — говорит он седому бородатому мужику Берту, который сегодня исполняет обязанности бармена. В прошлую неделю эту обязанность исполняла его жена. Откуда он знает?.. Он здесь второй раз. Он вообще быстро схватывает местные привычки. Джонни сидит за стойкой, слушает, как старомодный музыкальный аппарат — оставшийся со времен второй мировой, судя по виду — добавляет шипения известным хитам. Любой столичный сопляк бы испытал музыкальный инсульт от местного плей-листа, не эти их кислотные ультразвуки. Он оглядывается, Джо, Газ и Роуч пытаются разыграть партию два на два в американский пул (иронично, что Аллен стал инициатором, стереотипы), однако им не хватает четвертого. И МакТавиш отрицательно хмурится на вопросительные взгляды. Бить по деревянным шарам — это не его. Он поднимает руки вверх, изображая капитуляцию в этом виде спорта. И оглядывает зал в поисках компании своим паскудным спутникам, любящим подначки и халявную выпивку. Его взгляд автоматически задерживается на двух девчонках, которые сидят за крохотным столиком у туалета. Двадцать пять плюс, удачливое желание выпивки и приключений. Одна из них посылает заинтересованные сигналы троице оболтусов, которые ее игнорируют. Ибо они в ожидании его, Джонни МакТавиша. Воистину деревянные головы! Он еще раз качает головой со слабой улыбкой, поворачивается к стойке, видит перед собой высокую стопку текилы, до краев наполненную маслянистой теплой жидкостью. Джонни берет с металлического блюдечка лайм, опрокидывает в себя стопку, и обжигает рот соком. Морщится. Бррр… всегда ненавидел текилу. Всегда использовал ее, когда хотел напиться… Если бы он был более взрослым психологически, то отрефлексировал бы это свое спонтанное желание по пути сюда. Быть может, нашел бы причины… быть может, остановил бы сам себя. Но — он не видит причин отказывать себе в этом. Он настолько эмоционально устал… что ему нужна разгрузка. И какого хуя он должен себе отказывать? Что за детская вегетарианская херня? Может, стоило выпить зеленого чая и устроить сеанс йоги? Если бы он был в городе, то поступил бы точно так же, напился… быть может, снял бы девчонку или всю ночь гулял бы по ночным улицам, разговаривая с незнакомцами или нарываясь на драку… Да, порой он был тупым инстинктивным животным в механизмах преодоления. Но он использовал те немногие инструменты, которые помогали. И рефлексировал это. Иначе можно крышей потечь. А так он вовремя конопатит щели!.. Ха! Он вновь оборачивается в темный зал, не пялиться же на старика Берта, скользит взглядом по посетителям. Идиотская привычка анализировать обстановку и потенциальную угрозу… либо потенциальный интерес. Почти не соврал трусливому лейтенанту — тут человек десять помимо них, а могло быть раза в три больше, как в прошлую пятницу, когда они выпили по паре пинт с Кайлом. И все чуть не кончилось мордобоем - тактично опускает он. Его вины в том не было! Это все какой-то местный говнюк спросил его прикурить… Двое гражданских в протертых желтых джинсах на коленях и грязных футболках невнятного выгоревшего цвета сидят у темного окна. Какие-то работяги пришли отдохнуть. Перед ними стоит салфетница и пара пустых бокалов, и пепельница. Что, тут можно курить за чаевые? Пожилая официантка, жена Берта, ставит перед ними тарелку с жареными кольцами лука и фри, пахнет старым неочищенным фритюром — одновременно аппетитно и безысходно — и уксусом. Как в юности… Джонни чувствует слабую волну голода. И не знает, это ностальгия, или реально его пустой желудок. Когда он накидывается — а видит святой Энрю — сегодня это ему необходимо, он готов жрать любое соленое пережаренное дерьмо!.. Так даже лучше — впитывается алкоголь в желудке… Он берет еще одну дольку лайма… просто чтобы взбодриться, макает краешек в крупную морскую соль и впивается зубами. Язык на секунду немеет от жгучей кислоты. Джонни моргает, чувствует, что щекам стало жарко, кислая обильная слюна жжет нёбо. Еще четверо здоровых высоких ребят, юных, тихих и опасливо осматривающих зал, стрижки под машинку, новые цветные майки со складками поперек живота и одинаковые джинсы, значит тоже с базы - тихонько пьют светлое у высокой стойки у стены, стараясь не привлекать внимание. Ну просто боги маскировки, ха! Так-так, кто-то из новичков решился выбраться сегодня. Кто это? Фокстрот?.. И наверняка они не рады компании 141-й, поэтому синхронные опасливые взгляды, избегающие контакта, из-за них. Джонни усмехается, надеясь, что не придется никому из них помогать дойти до своей койки. Или же пересчитывать зубы — это уж как пойдет. Пьяные делятся на пару подвидов. В большинстве своем — сонные или буйные. Он прикрывает глаза, размышляя, к какому типу относится он, Джон МакТавиш. Кажется, к третьему, гибриду — он обычно ищет приключений. В тему о них… Он склоняет голову. Правее от него сидит светловолосая женщина лет тридцати, в белой майке и обтягивающих синих джинсах, на пальцах несколько разномастных колец, явно не бижутерных, но волосы нуждаются в покраске — видны черные корни. Ох, какой он бывает доебчивый сноб в поганом настроении. Потягивает она какой-то оранжевый коктейль, тыкая когтистым наманикюренным пальцем в телефон перед собой. Она выбивается из общей картины среднего посетителя паршивого бара. Что-то стервозное в ее голубых глазах и ауре скуки. Столичная штучка?.. Встречается тут с кем-то? Не совсем его типаж. Хотя никто и не предлагал… Он отворачивается, встречается взглядом со своим отражением в зеркальной витрине бара. Бутылки на стеклянных полках почти все пустые. Джонни поначалу бывает философски настроен. Потому что от первых порций алкоголя слетает шелуха смыслов и рутины… и Джонни чувствует обнаженную чистоту своих желаний и чувств. А чувства его таковы, что он невероятно устал… держать лицо, какую-то липовую репутацию, притворяться тем, кем его хотят видеть… Прайс, Ласвелл… планирование и следование протоколу. Нежелание марать руки в каком-то аморальном говне… и невозможность свалить со службы. Выгорание ли это? Он не уверен. Это просто момент прояснения — кто он есть. В последнее время ему приходится слишком много бороться с собой, чтоб оставаться на одной дистанции с прочими. Может, он стал психнепрегоден. Он полагает, что он слегка перерос эту работу. Хотя его бывшая… говорила, что это ложная алкогольная мудрость. Джонни любит сидеть за стойкой, потому что это создает некий барьер и одновременно иллюзорную открытость — за стойкой сидят одиночки или наоборот любители разговоров. Две грани одной сути. Никогда не знаешь, пока не скажешь «привет». Но… он пока не дошел до кондиции. Неразборчивости. — Берти, повтори, — говорит он, хрипло. И постукивает ногтем по рюмке. Седой засранец, кажется, не рад новому уменьшительному прозвищу. — Может тебе в ту же рюмку, раз ты все равно пьешь одно и то же, — ворчливо отвечает тот. — Экология и прочее дерьмо! Джонни любит дерзких. — Можешь в таком случае дать мне остальную бутылку и лишиться ебаных чаевых, раз ты такой умный, — улыбается он. — Я самостоятельный!.. — Прошу прощения, господин ста-а-арший лейтенант, — притворно тянет Берт. — Не узнал вас в гриме! — Меня ты не узнал, но, быть может, узнал свою старую во всех смыслах подружку? — и Соуп кладет на стойку десятку с лицом злополучной королевы, для начала. У них четверых общий счет, который они закроют в конце вечера, поэтому чаевые он дает отдельно. А еще потому что он намерен доставать старика весь вечер. И перед Соупом оказывается четвертая за час стопка. С новой снежной кромочкой из морской соли. Кажется, надо притормозить, а то он будет тем, кого потащат несчастные новобранцы в новых футболках, а не наоборот!.. Он чувствует тепло, которое дарует только что-то крепче 40 градусов, слюна стала горькой, и соленой. Он облизывает губы. Прикрывает глаза на секунду. Наслаждается уютным гулом, музыкой, разговорами… гражданской жизнью или ее имитацией. Начинает играть eye-of-the-tiger и Джонни поднимает бровь и кидает взгляд — ну конечно, на Аллена. Ох уж эта их американская культура. Он стягивает с себя куртку, бросает на свободный высокий табурет рядом. Какая, к черту, разница, все равно он пьет в одиночестве в пятницу вечером, маскируя свой алкоголизм компанией своей группы и ворчанием на бармена. Он неловко ощупывает карманы куртки, затем излишне тесные карманы джинсов. Черт… куда он… Берти предусмотрительно ставит перед ним металлическую плошку, пепельницу. А Джонни качает головой. Ему охота хлебнуть свежего воздуха. Проветрить мозги и вспомнить, как пахнет лето в этих южных краях. Он вываливается в вечернюю влажную улицу. Дверь захлопывается за ним, отрезая от звуков и смеха. Джонни направляется к дурацкому насесту перед магазином, чтоб опереться задницей, как деревенская гопота. К такому поди раньше лошадей привязывали!.. Он слабо усмехается. У фонаря над козырьком кружит мошкара, под его армейскими ботинками песчаного цвета хрустят крохотные осколки от бутылки. Свидетели веселого вчерашнего вечера, быть может, разбились о чью-то крепкую башку. Он хмыкает, засовывает сигарету в уголок рта. Смотрит, что это последняя… сминает пачку и прицельно кидает ее в урну. Хлопает по задним карманам. Черт, куда же он девал зажигалку?.. Не хочется возвращаться. Кажется, он весьма нетрезв. Кажется, это и было его целью… пусть и не первоначальной. У него гибкое целеполагание! И рассеянность… — Вечно тебе недостает чего-то, — говорит рядом с ним… Райли. И Джонни роняет сигарету изо рта. — Блять, — восклицает он возмущенно. — Нельзя так подкарауливать!.. Гоуст подходит ближе. На нем все та же простая балаклава без рисунка, что и утром… но куртка с длинным рукавом. С чертовой тучей кармашков, будто он разложил туда аптечку и боекомплект и складную палатку! — Если бы ты был трезвее, ты бы сразу заметил меня, — отвечает тот задумчиво. — Если бы я был трезвее, то остался бы у стойки, — отвечает Соуп логично. И нелепо улыбается, сердце его гулко бьется, от неожиданности и еще чего-то неуловимого, он подозревает — от осознания своей правоты и интуиции. Он не дебил. Приятно такое почувствовать. — Какого дьявола ты тут торчишь, элти? Как чертов потрошитель… Гоуст пожимает плечами. — Неуд по тактическому планированию, МакТавиш, — говорит он и протягивает ему свою пачку. — Кто это тут у нас выставляет оценки?! — он поднимает бровь. Но принимает сигареты, не поднимать же с земли свою легкую — он недостаточно пьян. — Тот, у кого с ними лучше, — отвечает Саймон философски. Джонни с печалью смотрит на целую неприкуренную сигарету под ногами, непрактично выпавшую из его зубов. И Райли мстительно наступает на нее каблуком. — Говнюк, — беззлобно говорит Джонни. — Это из-за тебя. — Все всегда из-за меня, — говорит Райли и протягивает ему зажигалку левой. — Да и стрелял ты сегодня, как инвалид по зрению!.. — Иди нахер, я тренировал свою амби… амбодекс… — да, со склонениями тоже беда. — В общем, вторую руку! И глаз… На этом МакТавиш успокаивается. Окей, ущерб возмещен. Он размышляет, что, возможно, ущерб возмещен в более глобальных смыслах… этим вечером. Какая-то моральная компенсация?.. Он косится на Гоуста, который невозмутимо оперся поясницей о помост в трех футах от него, вытянув свои ноги. Джонни смотрит на часы, уже почти восемь. По его ощущениям — полночь. — Сколько тут торчишь, трусливый засранец? — спрашивает он прозорливо. И прикуривает новую сигарету. Райли, кажется, готов к такому повороту событий. — Только пришел, — кидает он. Быстро. Джонни делает глубокую затяжку. Гоуст курит какое-то крепкое нефильтрованное дерьмо… он сдерживает кашель, но хрипнет. — Кому ты затираешь?.. Прятался здесь, как нерешительная выпускница без кавалера, — он хрипло ржет… Гоуст вдруг оборачивается, с намеком на возмущение в своей позе. — Пошел нахер, Соуп, — растерянно говорит он. Почти беспомощно. А Джонни вдруг начинает безудержно хохотать. — Это… это не я, это Аллен придумал, по пути, — отвечает он, вытирая слезящиеся глаза. — Постой-постой, если все так, тогда Кёниг… Кёниг — наша страшная одноклассница-изгой, потому что вообще не пришел, ты проиграл ему это звание!.. И секунду спустя… он видит, как Райли закрывает рот за балаклавой ладонью… потому что… беззвучно смеется. Неловко, лающе, будто его голосовые связки сорваны… или… или он отвык смеяться так сильно… Джонни не слышал, чтобы Гоуст смеялся до этого. Он быстро отводит взгляд, не придавая этому излишнего значения. По шоссе к базе проезжает фольксваген. Главное, чтоб это не была Ласвелл под прикрытием. Всегда он считал жуки женскими машинками… Соуп думает, что у них есть еще несколько часов. *** И вы все скажете, что это все ебическая ошибка, да-да. Все мы помним об этом. Мы все помним о морализаторском превосходстве идеальных людей, роботизированных мозгов. И идеальных солдат. И отсутствующей жизни, в оголенной функции исполнения приказов. Вынос всего мягкого и теплого за скобки, за глухую броню. Но тот вечер… и несколько еще, после — не про это. Он про небольшую паузу между мясорубками, бесчеловечными приказами… отрицанием чувств и боли. Паузу, которая больше всего похожа на жизнь. Он про то, какие они люди. И что все еще люди. Когда они возвращаются в душное прокуренное помещение, теплые лампы накаливания освещают бильярдный стол и барную столешницу. На короткое мгновение разгоряченному Джонни кажется, что со стороны Газа раздается какой-то задушенный кашель, но тут же стихает под натиском сентиментальной песни Стинга. — А теперь ВЫ должны мне выпивку, ублюдки, — бросает Джонни многозначительно. — Я не знаю, что ты с ним сделал, приятель, но это добром не кончится, — заявляет Кайл. — ТЫ повредишь его человеческую программу такими темпами, и произойдет сбой системы!.. — Пару бурбонов, засранец, — повторяет МакТавиш, тыча в спину Гоуста, и направляется к стойке, чтобы тот не сбежал раньше времени. Райли, кажется, не собирается сбегать… он бесцеремонно сидит… на его куртке. Джонни хмурится и пытается, как Гудини, вытащить ее одним движением из-под его двухсотфунтовой задницы. Безуспешно. — Не мог бы ты подсобить мне, элти, — говорит он саркастично. Гоуст приподнимается, слегка рассеянно. — Вообще-то я охранял твое барахло, — говорит он чуть напряженно. Джонни на секунду запинается, собираясь прочитать язвительную шутливую лекцию на предмет восседания на чужих шмотках из натуральной кожи… охраны имущества и разницы между этими терминами. А потом улавливает, что на Гоуста… беззастенчиво пялится та самая светловолосая дамочка. Не местная… и которая, скорее всего, не понимает, что 60% посетителей тут — это военные специальных войск. Мужики отдыхают, мадам, ало. Ее глаза широко раскрыты и сфокусированы на балаклаве Райли, будто она в зоопарке… затем скользят к его сжатым кулакам в перчатках. Вот, откуда напряжение в голосе. — Хей-хей, Берти, повторить мне, бурбон этому парню, безо льда, — невозмутимо говорит Джонни бармену. Он чувствует какое-то нервное волнение, будто вышел на прогулку с незнакомым двухлеткой дальних друзей - черт его знает, что может того расстроить, и поднимется крик!.. Поэтому лучше сразу налить ему его бутылочку… тьфу, стакан! — Хочешь, сядем за тот столик у стены? — прозорливо говорит МакТавиш. И видит, как Гоуст слегка щурит глаза, будто улыбаясь. Перед ним ставят круглый рокс с бурбоном. — Тактически выгодная позиция? — спрашивает он. — Еще как, защитить твой неприкрытый тыл, — Джонни не выдерживает и хихикает. — На мой-то никто не пялится… Он буквально может ощутить, как Райли закатывает глаза, от этой тупой школьной подъебки. Кажется, это их новая идиотская игра с сомнительными намеками под прикрытием уставных терминов. Раньше в этой игре были только Сандерсон и Гэррик, но теперь круг ширится… Почему в военно-воздушных силах все шутки вертятся вокруг гомосятины?! Но это все же научный факт! — Нет, спасибо… останемся тут, — он тянется рукой в запястью, отлепляет липучку, снимает перчатку. Джонни чувствует чужое упрямство. Затем на мгновение тот задерживает руку над стаканом… прежде чем поднять маску. Джонни тем временем в одиночку заливает в себя очередную порцию текилы. Он уже набрал скорость как чертов болид Формулы-1, нельзя резко тормозить!.. Сила инерции!.. И они сидят так около десятка минут. Слегка неловко перебрасываясь шутками о Роуче и Газе… о том, как они мажут по шарам, а темноволосая кудрявая девчонка с Алленом однозначно выигрывают. Это менее неловко, как планировалось… и в животе МакТавиша устраивается тяжелое и теплое нечто. Это впервые за пару месяцев начинает походить для него на отдых… или стоит признать свою проблему с выпивкой и заняться пилатесом?! Джонни решает отойти отлить, когда на часах без четверти девять. Он спрыгивает с табурета, ощутив внезапную недостаточность роста. И медленно идет в северную часть зала. И заметим — медленно — не потому что он не хочет споткнуться! Потом долго пытается застегнуть ебучую ширинку на пуговицах — какой идиот придумал ее вместо молнии? — потом тщательно моет руки, и еще умывает лицо, чтобы освежиться. В зеркале его отражение взъерошенное и агрессивное и щетина на щеках делает его похожим на футбольного хулигана (не так далеко от правды). Кажется, он довольно сильно набрался. Но в целом крепко стоит на ногах. Когда он возвращается к бару… то на секунду замирает. На его месте сидит светловолосая дамочка, потягивая новый коктейль. И что-то втирает Гоусту, постукивая своими ведьминскими ногтями по стойке. И Джонни мгновенно подбирается, даже частично трезвея — нонсенс. — …нужно запретить на законодательном уровне? — говорит она с ярким южным акцентом. Джонни невозмутимо подходит ближе, бесцеремонно вклиниваясь между дамочкой и Райли, так что пихает того плечом, но оказывается лицом к дамочке. Гоуст осторожно отодвигается, чтобы дать ему место. Блондинка же не двигается с места, не облегчая задачу. Будто он ворвался на их… ее территорию! — Воу-воу, что это, я не заказывал лонг-аленд! — говорит Соуп возмущенно-шутливо. — Берти, черт тебя дери, это не тот файв-о-клок, который мы обсуждали! Кто пьет холодный чай?! Только такие англичане, как вы! Дамочка предсказуемо хихикает. — Я Кейтлин, — говорит она. И кидает быстрый кокетливый взгляд на Джонни. Джонни метафорически берет этот взгляд в кулак, сминает и выкидывает за барную стойку — прям как пустую пачку на улице. — Джонни, — говорит он в тон. — Не ожидал, что это место так популярно, что уже второй раз садятся на мою куртку!.. Он демонстративно стаскивает ее со спинки своего (украденного хищницей) табурета. — Ваш таинственный друг отказывается назвать свое имя, — говорит Кейтлин с жалобой. — А я как раз обсуждала новую политику тори относительно публичных пространств… ну, маски и вся эта ерунда!.. Мигранты… — Я не называю… — хрипло начинает Гоуст. Джонни ловит его хмурый взгляд, внезапно снова почувствовав себя единственным взрослым, пусть и слегка нетрезвым. И быстро перебивает: — Кейтлин, дорогуша, Мистер Лейтенант слишком непубличная персона, чтобы называть свое имя, или показывать лицо, — говорит Джонни поддельно обворожительно. — И мы с ним давно не виделись, поэтому хотели обсудить секретную работу!.. Он молниеносно показывает знак Газу, чтобы тот прибрал к рукам бесхозную симпатичную женщину. — Не говори со мной, как с ребенком, Джонни, — говорит она раздосадованно. И обиженно отворачивается. По всей видимости, она ожидала иного обхождения или привыкла к нему. — И я не настолько пьяна, чтобы купиться на это!.. Ну, что ж поделать, тут не столичный бар, куда приходят бездельники клеить кого-то. Тут суровые короткие цели — выдохнуть и выпить. Чтоб наутро быть в форме. Во всех смыслах. Газ подходит вовремя. МакТавиш кладет руку на его плечо. — Я заявляю, что самый большой ценитель чая и прочих эликсиров с ним - мой хороший друг Кайл, — Джонни кивает на Гэррика, переводя внимание девицы. — Это Кейтлин. И она слишком трезва!.. Газ прижимает ладонь к невидимому козырьку, отдавая честь. — Мадам, я приметил вас сразу, как пересек порог этого унылого заведения, — томным голосом заявляет он. — Я не знаю, за кого вы меня принимаете… — начинает она возмущенно. Но Джонни знает, что она уязвлена отказом в удовлетворении любопытства. А любопытство ее приклеено к Райли, ага. Они с Газом слишком скучные для нее. — Нет-нет, мы не имели в виду ничего такого, Кайлу не хватает напарника, чтобы обыграть нашего друга Гари, — говорит он быстро. — Он джентльмен!.. И да, еще пару айлендов для леди, Берти, и ее счет сегодня — наш! — произносит Джонни. И Газ с подчеркнутым нейтралитетом кивает на бильярдный стол, заверяя любопытную столичную штучку в своих благих намерениях — просто провести хороший мирный вечер с красивой девушкой. И они удаляются, хотя и девчонка с явным неудовлетворением. Видимо, привыкла добиваться своего. Срать ей на Гоуста. — Уфф, — МакТавиш смахивает невидимый пот со лба. — Ты видал, как я совершил эту рокировку?.. Мисс Тщеславие-2014! Он пихает локтем Гоуста. Неожиданно притихшего. — Ты чего, не мог ее отшить? — он опрокинул в себя очередную стопку. — Упертая дамочка… — Я не… обычно мне не надо никого отшивать, — говорит тот тихо. Джонни знает, что его любопытство неуместно, но текила горячит его кровь и разжимает зубы, которыми обычно он прикусывает свой язык. — А раньше? Никого не отшивал?.. Это же типа… как кататься на велосипеде… типа научился один раз. «Извините, мадам, у нас мальчишник!» или… «Я отмечаю рождение пятого сына!» Гоуст на удивление постукивает пустым стаканом по столешнице. И Берти ставит перед ним новый. — Не, мне… не приходилось никого… отшивать, - говорит он задумчиво. — А ты?.. Почему ты… не остался с ней? Джонни кидает на него веселый взгляд. — Нууу… на это несколько причин, первая — я пришел сюда не за этим, а поболтать с братанами, — говорит он многозначительно. — Вторая, не менее важная, я сегодня не сильно нуждаюсь в таком, знаешь ли, не то настроение… Я не из тех, кто волочится за юбкой при любом случае. И третье, почти самое важное — она… пришла за тобой! Не я ее цель!. Гоуст поворачивается и впивается в него взглядом: — В смысле… ей просто было любопытно… — Я ушел отлить, возвращаюсь, а она почти сгребла твои яйца в кула… — Заткнись, — мрачно говорит Райли. Это почти забавно. Особенно, что на месте антенны для приема социальных знаков у Гоуста ящик с подозрениями в шпионаже. Не только в дружбе, но и в… романтических намеках. Соуп не может удержаться, потому что это слишком смешно. — Эммм, ты идеальная жертва для девчонок, элти, большая и заметная… — продолжает он. — И считающая себя, видимо, неуязвимым, раз не скрываешься. Более того, будто этого мало, ты нацепил эту маску, как чертов магнит для женщин, любящих всю эту карнавальную таинственную поебень!.. У меня просто нет шансов на этом фоне!.. И второй раз за этот вечер он слышит смех Гоуста. А еще и видит его кривящиеся губы… он определенно сделает карьеру стендап-комика. Хотя его целевая аудитория сегодня явно непритязательна. Они пересаживаются за освободившийся стол в углу, двое работяг доели свой скудный ужин. Потому что — черт побери — так всем будет спокойнее!.. И Соупу не придется, блять, переживать, кто-то потревожит хрупкое настроение лейтенанта… он заебался с этим хрупким чужим мироустройством… он не готов к такому… И… поэтому… вечер кончается так. И это все, что вам стоит знать. Джонни напивается. Оставшаяся четверть бутылки текилы… явно становится лишней. Он выпил достаточно и в последний раз ел в районе обеда. А Райли, кажется, больше не пьет, только содовую. Он упирается спиной в стену, перекрещивает ноги, и наблюдает за людьми в грязном уютном пабе со скучающим любопытством. Будто опора за плечами дает ему спокойствие и стабильность. Джонни несет нелепые шутки про бороду бармена… про жену Ласвелл, про повышение кэпа… рассказывает, как в прошлой стратегической группе его случайно забыли в багажнике служебного фургона после одной из пьянок в Мексике. Гоуст пару раз слабо улыбается. А Джонни чувствует себя чертовски уставшим… и тяга к саморазрушению, видимо, прорывается наружу после пары лишних стопок. Газ подходит один раз и подчеркнуто издевательски заявляет, что от жадности и неумеренности Джонни хуже будет лишь ему самому!.. Несмотря на то, что они с Роучем разделят счет — во имя шотландских святых — Джонни лучше завязывать возлияния. Кажется, Роуч спрашивает его, как он собирается идти полторы мили по грунтовой обочине. И не стоит ли ему выпить воды. Чтобы разбавить процент текилы, текущей по его венам. Аллен говорит, что нажираться перед новичками из Альфы совершенно не стоило!.. Помимо осознания репутационных потерь, Соуп должен сосредоточиться, чтобы все они не получили втык из-за него на базе. Малодушный слизняк! Есть подозрение, что последнее оскорбление он произносит вслух. И для любого мыслящего человека стало бы ясно — что он переходит к стадии поиска приключений. Чертовы идиоты, они вообще не знают, что Джон МакТавиш может шагать в любом состоянии!.. И к его чести, это абсолютная правда. Вестибулярный аппарат отрубается у него последним! Он отлично шагает… просто обычно не в ту сторону. — Уже десять… пора спать, Соуп, — говорит Роуч серьезно. — Ты обломал нам с Газом свиданку… Это почти интервенция. МакТавиш видит двоящимся зрением что Аллен еле сдерживает ржач. Самодовольный гондон! — Не пойду, — говорит он уперто. — Я в порядке!.. Единственный, кого не смущает и не веселит его состояние — Райли. Наверное, он исчерпал свой годовой лимит смеха за сегодняшний вечер. Судя по его мрачному виду, Джонни заявляет это вслух. Вновь. Гэррик хрюкает в кулак. — Я отведу его, — безапелляционно заявляет Райли. И в этом нет вопроса. А ровное смирение со своей участью. — Не хочу уходить, — отвечает Джонни твердо. Гоуст спрашивает: — Понести тебя на плече? И дождавшись единогласного восклицания от Роуча и Газа — ни-в-коем-случае-он-будет-блевать!.. — берет его за левое предплечье, и как слепого направляет на выход. Кажется, они поменялись ролями — воспитатель/подопечный. Но — к оправданию Джонни, у него есть оправдание! Он таким не родился, а довел себя сегодня до этого отупения. — Я вообще-то прекрасно себя чувствую, — заявляет Джонни оскорбленно. — И когда это я блевал?! — Пойдем, Джонни, покурим на улице, — говорит Райли. — Там прохладней. МакТавиш окидывает душный зал взглядом. Народу даже прибавилось, на смену компании новобранцев — незаметно ушедших, пришли две парочки с девчонками, так что слишком шумно. Это довольно заманчивое предложение. И Соуп почти собирается озвучить, что со стороны Райли это очень коварно — предлагать такое. — Ты не обманешь меня, я вернусь! — он тычет пальцем в свое место. И они выдвигаются, под облегченный вздох Газа, и напряженный взгляд Сандерсона, тот что-то мрачно бросает вслед Гоусту, но Джонни не может разобрать что из-за музыки и женского смеха у стойки. В прохладном воздухе ночи ему на самом деле становится легче. Он неловко хлопает по карманам. — Черт, забыл… все забыл… — говорит он беспомощно. Гоуст протягивает ему его куртку, и сигарету — уже прикуренную. Когда он успел? — Лучше остынь, — говорит он. — Быстрее проветрится башка. МакТавиш кивает, вешает на плечо куртку. Неряшливо затягивается. В тишине на него нападает привычная откровенность. — Я из тех бухих, которые все теряют!.. — признается он. — Я не шучу. Все: ключи, телефон… бумажник… чертову двоюродную бабушку!.. Гоуст фыркает. Затем лезет в боковой карман тактических штанов, достает фонарик, поворачивает его вокруг оси и включает луч света. — Готов спорить, ты из тех чокнутых мужиков-выживальщиков, у которых в кармане плащ-палатка паек на десять суток? — ржет Соуп. Райли терпеливо игнорирует его, тоже делает затяжку и обшаривает обочину лучом. Так, что Джонни становится стыдно. Вдруг он обидел сумасшедшего Саймона Райли? — Я не это имел в виду, — говорит он с глубоким раскаянием, доступным только пьяным. — Ты совсем не чокнутый, Саймон… — Я называю это… предусмотрительный, — наполовину серьезно отвечает Райли. — Как думаешь, где предусмотрительность переходит в чокнутость?. — философски спрашивает МакТавиш. Ему кажется, что это чертовски важный вопрос. — Всегда ли ты был… предусмотрительным? Гоуст на это решает прервать его сентиментальные разговоры: — Пошли, Джонни, за милю ты придешь в себя, — он подпихивает его в лопатку. Джонни послушно следует за Саймоном. За пять минут он забыл, что собирался вернуться. Они проходят пару десятков футов, темнота сгущается, этот отрезок шоссе без центрального освещения, только ближе к базе появятся фонарные столбы на каждые пять ярдов. Джонни скидывает руку Гоуста со своего плеча… будто обретя гордую самостоятельность. — Хватит меня толкать. Я сам отлично… могу шагать, — заявляет он непосредственно. По правде же ему не нравится ощущение, что он будто под конвоем. Что его принудительно сопровождают… Он такой любитель свободы. Тишина кажется Соупу гнетущей, хотя он знает, это лишь желание бесконтрольно трепаться. Или это сомнительное чувство правильного момента, когда с другом обсуждаешь какую-то откровенность. Пусть и не с другом… но они на пути, ага. — Эта… эта девчонка ничем… эмм… — он неловко затыкается. — Ничем тебя ну… не обидела? Гоуст молчит. — Бля, прости, я не хотел… в плане, я не лезу тебе в душу… — Нет, она, не обидела, — говорит поспешно Райли. — Я… типа я привык к такому. Джонни мгновение переваривает информацию. — Не отшивать, а что до тебя кто-то… доебывается? — Женщины делают это чаще, ты заметил верно, — говорит Гоуст задумчиво. — Пфф, потому что мужики опасаются схлопотать в ебало, здоровый инстинкт самосохранения. А некоторые дамочки чувствуют в этом свою безнаказанность!.. Потом Гоуст хмыкает и говорит: — Держи, ты будешь ответственным за иллюминацию, Джонни, — и передает ему фонарь. — Тактическая ошибка, — ржет МакТавиш, когда полоса света начинает чуть вилять, освещая противоположную сторону шоссе. — Твои навыки предусмотрительности дали сбой! Кстати, мне казалось, ты любишь быть во всем ответственным и контролирующим? — Не знаю, — уклончиво отвечает Саймон. — Ой, да конечно, любишь, — припечатывает Соуп. — Просто решил меня отвлечь этой херней, чтоб я сосредоточился… А затем он видит, как Гоуст стягивает балаклаву со своей головы, и ерошит волосы. И пусть его лицо остается в тени — а Джонни не такой пьяный долбоеб, чтоб посветить на него и удостовериться, что тот действительно это сделал добровольно, без всяких жестов извинений и доверия, потому что ему захотелось… И атмосфера июльского вечера становится на пару градусов теплее. — Ты… не веселился сегодня, — прагматично говорит Джонни. — В чем дело? Контролировал? Райли пинает крохотный камушек, так что тот пролетает десяток футов, мелькнув в луче света. — Я… обычно я не веселюсь, если честно, — отвечает он тихо. От этого заявления Джонни резко останавливается. — В плане? — тупо переспрашивает Соуп. Если бы он был трезвее он бы понял абсурдность своих допросов и долготерпение Райли. Но… что у трезвого на уме… — Ну, я могу выпить, могу… слушать разговоры… просто обычно это эмм… не имеет значения. Повисает пауза. Джонни пытается переварить этот странный ответ, вмещающий столько всего и при этом дистиллированный, как аптечная вода для инъекций. Если это так, то… — Тогда… зачем ты пришел? — с неким оскорбленным достоинством спрашивает он. Его нетрезвое воображение рисует картины, что Гоуст терпел его, дурака, весь вечер. Его треп… шутки… и теперь еще и его общество, вынужденно исполняя роль няньки. Гоуст молчит. — Не знаю, — отвечает он растерянно. — Я… я думал не пойти… но потом спустя час… передумал. Джонни все еще чувствует себя отвергнутой королевой драмы. Он даже нажрался от этого бессознательного ощущения отвергнутости (теперь без прикрытия гордости он может это признать)… будто он стоит с протянутой рукой в ожидании медной монетки благосклонности. В то время как все кричат, что монетка заражена обогащенным полонием! Но нет, Джонни нужна именно она, да? — Ну мог и не приходить, я весьма неплохо проводил время, — он сам слышит уязвленность в своем голосе. Гордость расправляет свои крылья утешения? — Да, я уж заметил эту неплохую компанию с текилой, — по голосу слышно, что Райли улыбается. Но Джонни от этого бесится еще сильнее, он что, жалеть его вздумал? Да кем он себя возомнил… Это он тут популярная персона, ага! — И ты решил меня спасти от самого себя?.. Чертовски благородно. Соуп спотыкается, противореча своим серьезным обвинениям. Это, знаете ли, несколько снижает градус пафоса. Саймон хватает его за шиворот. — Ты слишком много о себе мнишь, МакТавиш, — говорит Гоуст ровно. — Я пришел не ради тебя… а потому что… пришел. Это заявление, как ни странно, затыкает уничижительный жгучий фонтан в груди Соупа. И снова бросает его в другую эмоциональную крайность. Чертова префронтальная кора мучает его в эмоциональных нетрезвых качелях рефлексии. Ему становится стыдно за свое поведение. Он снова шагает вперед. — Извини, что я нажрался, — говорит он виновато. — Я правда не стал бы если б ты пришел раньше… то есть, это херово звучит! — он хлопает себя по лбу в отчаянии. — В плане я хотел нажраться, потому что устал… но мог бы потерпеть. А так как я сидел один, то терпеть мне было не для чего… Лейтенант молчит, и Джонни думает, насколько тот презирает его моральное разложение, не замечая своей сентиментальной откровенности. Но наверное что-то замечает Гоуст. Потому что повисает пауза, наполненная тишиной… и будто размышлением. — Мои… мои родители частенько были… эээ усталыми, и поэтому напивались, — говорит внезапно Райли. — Поэтому… я не сильно понимаю концепцию опьянения… и… и не люблю ничего такого. Но в общем, не осуждаю. Джонни поднимает взгляд, присматриваясь к его темному лицу. И осознав, как тот… решился выдать нечто настолько личное… и… уязвимое. Относительно своего детства, жизни, отношений. И… чтобы утешить его?.. Или что-то объяснить? Джонни пока не может обдумать эту мысль, не уверен в оценке, но отложит ее. Осознание степени откровенности не потеряется даже на утро… — О… прости, прости чувак, — говорит он печально и останавливается. — Я… я не хотел ничего такого. И… типа хочешь, я не буду нажираться в такое говно при тебе? Честное лейтенантское!.. На это раз Саймон действительно снисходительно фыркает, разряжая обстановку. — О не, ты… ты типа почти не пьяный, по сравнению… — он умолкает. Затем вспоминает, что у них есть цель, подпихивает его в спину. — Давай, шагай, МакТавиш, скоро начнутся фонари… — переводит он тему. И в темном пути по грунтовой обочине однополосного шоссе их вялый несвязный разговор кажется естественным. А Райли невероятно терпелив, будто приняв несносное любопытное поведение Соупа, он больше не борется с ним, осознавая новые правила. Джонни приходят в голову дурацкие пьяные вопросы, которыми он с радостью делится с Гоустом, а тот то ли возмущен происходящим, то ли позабавлен… Спустя четверть мили за поворотом они видят огни, значит — подходят к базе. Райли тянется в карман куртки, Джонни слышит шуршание, когда он надевает маску. И его пьяный мозг не может не спросить, особенно в этот момент: — А чего ты… носишь… маску? Я имею в виду сейчас, а не… типа на миссии?.. Они идут в молчании пару минут. Соуп принимает молчание за отсутствие ответа. И смиряется с ним, когда Саймон отвечает: — Это… помогает мне быть самим собой. Это должно что-то значить. Что-то умное и глубокое, что нельзя уточнять — это как тыкать в лицо человека с родимым пятном в автобусе. Поэтому он не уточняет. Но это не значит, что он согласен. И Джонни открывает рот, чтобы сказать, что пару минут назад он точно так же был самим собой… даже может больше!.. Саймоном Гоустом Райли… но затем он захлопывает рот. Он… не уверен, что имеет право на такие слова… кто он такой, чтобы советовать Гоусту способы бытия? Это значит, что Саймон оказался прав — он почти трезвый, если уж появился фильтр между мозгом и языком. Или же время для таких слов еще не настало. Повисает глубокомысленное молчание, которое МакТавиш торжественно нахмурившись решает не нарушать. Когда они идут мимо пропускного пункта, Саймон уперто ведет Джонни к его комнате, под его вялое сопротивление. — Бля, чувак, я уже совсем в норме, - отбивается он от его безжалостных пальцев на рукаве футболки. — Можешь оставить меня тут и идти к себе… Гоуст пожимает плечами и равнодушно отвечает: — Сержант Сандерсон сообщил, что проверит наличие твоего тела в комнате спустя пару часов. И если его не будет — составит рапорт. Поэтому… я прослежу, чтобы ты вошел в комнату. — Чего… И Джонни недоуменно поднимает глаза к лицу Райли в его черной маске. В его взгляде ровное недоумение. Будто частенько такое ему предъявляют, но он не понимает резона. — Думаю, он беспокоился о тебе. Так вот, что Роуч сказал Гоусту… что он проверит, чтоб Джонни был на месте, когда они вернутся. — И что он полагал… — Я думаю, ты должен поблагодарить его. Он хочет открыть рот, чтобы сказать, что Роуч несправедлив… но замолкает. Совершенно неуместно он вспоминает, как Гоуст ломал запястье пленнику в том сарае во время пыток. Неделя прошла, ага… и Райли все тот же, и Сандерсон помнит об этом… помнит его пять лет назад в совместной миссии… не забывает даже, когда они отдыхают вместе в баре… Гари беспокоится о своих друзьях, и это не просто слова… …даже, если Джонни увидел, помимо прочего, другие полки в этой закрытой библиотеке… точнее — не увидел, ему показали… …там, в глубине… …иногда, как сегодня, что-то о Гоусте кидают ему под ноги… но там еще столько непонятной информации, что сам черт сломит ногу… …быть может, часть из этого Саймон не знает или не помнит сам… Захлопнув дверь и сбросив тяжелые пыльные ботинки с ног, МакТавиш валится на постель. И думает — Сандерсон совершенно не прав!.. Саймон Райли не такой ублюдок, как они все думают! А Джонни… он не добрая принцесса. Может быть, все вообще наоборот… и Гоуст — принцесса… а Джонни — ублюдок?.. Он сонно вздыхает. Кажется, за всю свою жизнь он еще ни разу не был ублюдком!.. Каково это?.. Наверное, он не узнает.