Код черный

Oh, you're gonna lose your soul, tonight You're gonna lose your soul Tonight, tonight Oh, you're gonna lose control, tonight You're gonna lose control Tonight, tonight I get up in the morning to the beat of the drum I get up to this feeling keeps me on the run I get up in the morning, put my dreams away I get up, I get up, I get up again Oh, you're gonna lose your soul, tonight You're gonna lose your soul You're gonna lose your soul Tonight, tonight Oh, you're gonna lose control, tonight Ты сегодня потеряешь свою душу. Вы потеряете свою душу, Сегодня вечером, сегодня вечером. ой, Сегодня вечером ты потеряешь контроль. Вы потеряете контроль, Lose Your Soul Трек — Dead Man’s Bones 23 августа, 2016 г., Херефорд. Когда вечером следующего дня Саймон подходит к серой двери своей комнаты, уставший после утренних строевых занятий и обеденного изучения бумаг… он замечает краем глаза, что кто-то ждет его поодаль. Гоуст замирает, не открывая врезной замок своим ключом. Он не собирается никого пускать внутрь, даже если это… Гэррик. Сержант Гэррик отлепляется от стены, убирает в карман телефон, и медленно направляется к Гоусту. В этой медлительности есть нарочитость. Саймон хмурится. В его системе мира нет ни единой причины, чтобы Кайл Гэррик зачем-то ждал его у личной жилой комнаты за час до отбоя. — Лейтенант, нужно поговорить, — говорит Гэррик с прохладным налетом официальности. Саймон делает шаг от двери, словно защищает свою территорию, поворачивается к нему лицом, и смотрит чуть выше переносицы. Из того немногого, что он знает о сержанте — при всем пренебрежении к его личным и профессиональным качествам — он понимает, что тот настроен мрачно и серьезно. Его смуглое лицо ничего не выражает. Будто случилось что-то непоправимое. Он полон решимости. — Слушаю, — говорит Райли. Карие глаза сержанта быстро окидывают его с головы до ног. Гэррик скрещивает руки на груди, и делает лишний шаг вперед, хотя между ними и так около фута, он нарушает физические границы ближнего круга, это территориальные нарушения, допустимые только между друзьями или врагами. На языке любого культурного человеческого кода это означает вызов. Эта информация есть у Саймона, и он знает, что ответить на нее нужно так же зеркально. Он делает тоже шаг вперед, почти соприкасаясь грудью с его скрещенными руками. Гэррик ниже его на полголовы. И Гоуст опускает взгляд на его смуглое лицо. — Отъебись от МакТавиша, — коротко говорит тот, глядя Саймону прямо в глаза, хотя не получая взгляда ответа. Райли моргает. Он… не ожидал такого разговора. — Что ты имеешь в ви… Гэррик зло улыбается. — Не строй из себя идиота, Гоуст, я знаю, что это ты, — говорит он тихо. Саймон моргает, когда… когда до него доходит. Что-то, заменяющее ему чувство вины, переворачивается в желудке. — Я не… я ничего… — бормочет он, от неожиданности растеряв ответы. — Вчера он ушел на отбой, будучи в прекрасном здравии, а утром выглядел так, будто его нахуй пытались повесить… — на этом утверждении голос сержанта Гэррика поднимается от сдерживаемого гнева. — И я, блядь, знаю, что на этой базе есть только один настолько ебнутый психопат… И, несмотря на то, что Райли при желании мог бы свернуть шею Гэррику прямо сейчас, чтобы тот просто заткнулся… он делает неожиданное для себя… он делает шаг назад. — МакТавиш… пожаловался тебе? — спрашивает он тихо. Ему нужно знать, потому что ответ повлияет на то, что он может сказать или сделать Гэррику… на его полномочия. Кайл Гэррик смотрит на него внимательно и холодно. Так, как не позволял смотреть себе ни разу ранее за те несколько месяцев, что они знакомы — словно видит его насквозь. Будто появилось что-то, что придает ему этой уверенности. — Ты ни на унцию не знаешь его, так? Раз думаешь, что он сделает нечто подобное. Гоуст опускает глаза ниже чужой переносицы, на секунду встречаясь взглядом с Гэрриком, он видит в его глазах гнев, и легкую неуверенность… будто тот… переживает… в успехе этого разговора… эта неуверенность не его собственная, а беспокойство за другого… …Джонни… не жаловался Гэррику, судя по его словам, а это значит… — Еще одно слово, сержант Гэррик, и вы получите официальное взыскание, — говорит он холодно. Он выбирает нейтральный официальный способ остановки конфликта. Гэррик фыркает ему в лицо. Гоуст в отвращении чувствует тепло его дыхания. — Если ты, чертов пижон, думаешь, что сможешь запугать меня… или Сандерсона… или еще кого из нормальных людей, то ты глубоко ошибаешься. — Я говорю, что ты нарушаешь субординацию… — Не больше, чем ты, со всем, что вытворяешь, — говорит сержант хрипло. --Ты полагаешь, что ты неуязвим? Со своим званием и с этой трусливой маской на роже? Подумай о мелких деталях. Кто прикрывает твою шкуру на миссии? Ты пока что не одиночка… Гоуст сжимает кулаки, удерживаясь от необдуманной реакции. На эти намеки и угрозы. Газ продолжает. Его смуглое лицо темнеет, от гнева или возмущения. — Так вот, я сделаю все, чтобы остановить твою ублюдскую жизнь, если пойму, что ты отравляешь существование кому-то, кроме себя на этой базе… точнее не кому-то, а Джонни МакТавишу, ты понял? — Я верно понимаю, что теперь ты угрожаешь мне, Гэррик? — медленно уточняет он. — Можешь воспринимать это, как угодно. Я констатирую свои возможности, как честный человек. Джонни не из тех, кто побежит жаловаться кэпу, что ты ебнутый… а я на его месте так и поступил бы. Он просто слишком добрый мужик… который зачем-то поехал за тобой неделю назад, думая, что так правильно… На короткое мгновение Гоуст борется с собой. –… который почему-то не игнорирует тебя, как ты того заслуживаешь, а терпит от тебя какое-то несправедливое дерьмо в ответ… Он молчит… не нужно отвечать… не нужно… он сделает только хуже… — И если ты думаешь, что раз Джонни из благородства… делает это, почему-то возится с тобой, зовет на пьянки, делится сигаретами, то ты можешь издеваться над ним как хочешь, то я тебе отвечу — это не так. Доброта не означает слабость в мире нормальных людей, Райли. Просто запомни этот факт. Он не может выдержать это несправедливое обвинение. После того, как он несколько раз спасал жизнь Соупу, Гэррик не смеет его несправедливо обвинять… — МакТавиш взрослый человек, и никто над ним не издевается, мы просто повздорили, — говорит он громче, не выдержав. — У меня нет с тобой проблем, сержант… Гэррик отступает от него, будто почувствовав инстинктивное отвращение от его доводов. — В следующий раз при вашей ссоре, будь добр, затяни форменный ремень на своей глотке, а не на его, и тогда у нас с тобой не будет проблем, — говорит сержант, качая головой. Он ничего… он ничего не делал с ремнем, что тот несет… это… это просто… Все внутри него кричит о том, что он должен поднять руку и сдавить горло сержанта Кайла Гэррика, чтобы тот… заткнул поток своих лживых злых слов. Чтобы… чтобы он пожалел о своих пустых угрозах. И это только подтвердит правильность его слов… будет означать, что он прав. Он закрывает глаза, слушая оскорбления этого мерзавца, нарушающего субординацию, которые он мог бы прекратить прямо сейчас, он терпит, ждет, когда поток этих слов у сержанта закончится… он же должен закончиться… Он вспоминает, как открыто МакТавиш обычно улыбается Гэррику (чаще, чем ему самому в десяток раз), как ищет его взглядом в любом помещении… Джонни любит Гэррика… он нравится ему больше, чем кто-либо еще на базе… и однозначно больше, чем он сам… …и… Гоуст не должен ничего делать или говорить сержанту. Джонни это… это ему не понравится еще больше, нежели вчерашняя ссора… поэтому он должен вытерпеть это… Он не уверен в том, что сейчас происходит, какой это социальный конструкт. Наверное, так… так выглядит дружба? Гэррик защищает МакТавиша, так? Если Джонни ничего… ничего не сказал сержанту, то тот… просто понял, что должен что-то сделать за его спиной?.. Чтобы… чтобы предотвратить нечто плохое, не взирая на мнение самого Джонни? Саймон не очень много понимает в хитросплетениях чужих эмоций… он может только логически объяснять себе произошедшее. Должен ли он… как-то уяснить этот новый порядок? Если… если он теперь… друг МакТавиша? Если тот не передумал? Он не знает. Вряд ли тот ждет от него чего-то подобного, как и не ждал этого от Газа, потому что это нечто… что делается спонтанно… и без просьб, да? Он может научиться этому, если это необходимое условие… он ничего не понимает в спонтанности… Внезапно он осознает, что повисла тишина, и ему не стоит прилагать усилий, чтобы абстрагироваться от напряженного голоса Кайла Гэррика, и уходить глубоко в свои мысли в этом намеренном игнорировании. Гоуст смотрит на чужую удаляющуюся спину. Тот не прощается. Просто отворачивается и уходит в свое крыло. Он трет свой подбородок через ткань маски.

***

Гоуст лежит на своей кровати, время около полуночи. Он не может заглушить тревожную щекотку, которая… которая скребет его гортань изнутри. Он думает о том, что в этом вина сержанта Гэррика, который внес новые вводные данные, и который поселил сомнения в его душе — бОльшие, чем он способен вытерпеть. Быть может, тот и хотел такого эффекта? Поэтому выбирал такие оскорбления, чтобы вывести его из себя? Но, если честно, Саймон думает, что это конспирология. Потому что Гэррик не похож на человека, пользующегося подлыми приемами. Тот хотел сделать ему больно… но лишь в ответ на… он хотел ответить за МакТавиша. Вот, зачем он приходил. Будто… будто тот сам не может за себя постоять? Он же может? Гоуст хмурится. Он… он теперь не уверен. Он сегодня не видел МакТавиша весь день, и в любой иной день это ничего не значило бы… но после произошедшего дерьма все привычные вещи теперь приобретают неожиданные оттенки… так? И… это может походить на то, что тот… избегает его, но это было бы слишком. Или не слишком? Вчера… когда они… Он закрывает глаза. Когда он сорвался… и… и вышел из себя настолько, что подрался с Джонни… нет, не подрался… …нужно назвать вещи верными и честными терминами — когда он просто бросился на него, собираясь… неясно, что сделать. Заставить его замолчать… потому что… потому что тот давал ему какую-то характеристику, какую не должен был… как будто имел право… У него не было четких намерений и границы, у которой бы он остановился, он был в аффекте… он соврал Джонни, чтобы тот не захлопнул дверь перед его носом. Мелкая трусливая ложь, чтобы МакТавиш не плюнул ему в лицо, как он того заслуживает. Чтобы не признаваться, что он не был уверен в стоп-сигналах вчера… (он вообще когда-то видит стоп-сигналы? не ври себе!)… потому что слишком устал… …и слишком долго торчал в том зале в одиночку, чтобы его внешняя контролирующая личность слегка расплылась в ночной тишине… стала нечеткой и слабой… и тогда… тогда пришел Джонни… в неудачный момент… и Джонни наоборот… беспокоился, хотел ему помочь, поэтому искал его среди ночи по все базе… и чем… чем он отплатил ему? От этих мыслей ему становится не по себе. Он… он не извинился достаточно, потому что не знает, как это надо делать… он думает, что справедливо то, что извинений вообще недостаточно… Саймон не знает, что конкретно с ним не так. И он не знает, что сделать, чтобы закрыть эту тему, которая теперь мучает его своими отравленными крючками, потому что он, наконец, увидел всю картину со стороны… И он не оставит это болезненное место, иначе оно сведет его с ума. Он должен как-то исправиться, починить эту проблему, сделать работу над ошибками, но не понимает, как это сделать… И как заставить МакТавиша забыть это дерьмо? Это невозможно. Саймон закрывает глаза. Окей, он разберется с Джонни потом, но сначала… нужно найти причину в себе. В том бардаке, который зовется его личностью. Тогда он думает, что должен честно разобрать все произошедшее, рассортировать по контейнерам и оценить причины и следствия, раз уж у него нет какого-то сдерживающего эмоционального механизма, который видимо есть у других, встроенный. Чертовы счастливчики с автопилотом! Может быть, он был у него когда-то, но сейчас, когда он таков, какой есть… То, что у других делается на автомате… ему нужно будет делать вручную. Если он не хочет повторения… а он не хочет. Точнее — он не может себе больше позволить подобное. Уже одного раза было более, чем достаточно. Потому что, ему кажется, штрафные дырочки на его карточке «терпение МакТавиша» уже закончили свой лимит… именно вчера… он вчера выбил сразу две. За пару минут. Черт знает, есть ли поступки, за который можно схлопотать три? С его невезением он может узнать и это. То, что он метафорически зарабатывал ранее бонусами в чертовых дождливых бразильских лесах и в Кувейте, он проебал за один вечер… он больше не может повторить такое. Это ему не по карману. У него есть странная внутренняя бухгалтерия, которая считает бюджеты и траты и лимиты терпения, которую у других людей заменяет нечто эфемерное вроде «морали». Так вот. МакТавиш… Джонни больше не позволит такое. Гэррик идиот, если думает, что МакТавиш терпеливый слабак… потому что… Гоуст знает, что у того есть какая-то невидимая граница доверия. Он ее чувствует, хоть и не знает точно, где та пролегает. Но вчера он непозволительно близко подошел к ней, так что МакТавиш отвернулся от него. Он осознал это не сразу, а лишь спустя полчаса, когда сидел один в проклятом зале на старых спортивных матах. Когда злость и горячая волна схлынули. И в этот момент вчера он понял, что тот больше не вернется. Без шуток. Соуп относился к какому-то опасному типу человеческих существ, которые, если принимали решение что-то прекратить, то не сомневались… просто оставляли это в прошлом, и не оборачивались. Подходить близко и контактировать лично с подобным было ошибкой. И, конечно, Гоуст совершил ее, не имея опыта взаимодействия с подобным и самонадеянно считая себя более сильным. И еще… Саймон раньше не смог это распознать. Или Джонни тщательно скрывался за своими добродушными шутками и заманивал его, притворяясь кем-то простым и безопасным? С дурацкими разговорами и простыми перекурами и издевательствами над начальством? То есть Гоуст последние лет десять думал, что сам он относится к такому типу людей, категоричному… которые шлют нахер любого при малейшем недовольстве… …но вчерашний случай показал, что, быть может, это и не так, он мнил себя цельным и твердым, а по факту… вышло наоборот. Потому что… он был тем, кто не смог отвернуться, особенно от кого-то, кто впервые смотрел на него… Он оказался тем, кто слабее? Так? Как это оценивается? Или… дело в том, что он вчера был виноват? В этом дело? Да, наверное. Иначе он бы сейчас не страдал! Он эгоистично и малодушно думает — а если бы Джонни был виноват, было бы Саймону проще поставить точку в этом нелепом общении? Просто прервать это… нелепое… Это все так мучительно, что он хотел бы… чтобы никогда они не начинали даже разговоров с МакТавишем. А теперь он в ловушке, где зависит от чужой воли, а он старается избегать таких ситуаций… и теперь он уязвим. Саймон нащупывает это новое чувство, шаткой неопределенности. Он не знает, куда его положить… это новая категория. Они собачились раньше, и сам Гоуст уходил месяц назад, отказавшись от дружбы, и все равно это было не фатально. Но вчера… что-то изменилось, будто это было последней каплей. И Саймону пришлось… пришлось… подбирать слова, как ключ-пароли на очередной миссии, чтобы Джонни… чтобы Джонни просто обернулся на него. Чтобы посмотрел на него. Слова, которые вернули бы его на границу дозволенного, откуда он вылетел часом ранее… И теперь… теперь еще и блядский Гэррик. Возомнивший себя защитником. Вот уж кто является новой вводной. Совершенно лишней на этой чертовой шахматной доске. Эти мысли сводят с ума. Он поднимается с подушки, садится на узкой кровати, упираясь спиной в стену. Это дает ему чувство стабильности. Хотя на хую он вертел всю эту вашу телесную терапию. Он смотрит на расчерченный светом из окна пол. Сплошь квадраты и полосы. Ему становится чуть лучше. От того, что он сел, или от того, что он составил… примерную схему произошедшего. С большим количеством пробелов, но хотя бы общий порядок теперь ясен. Это ужаснее, чем дешифровать код Энигмы. Саймон печально думает о том, что, наверное, МакТавишу не нужно думать о чем-то подобном, чтобы просто уснуть, что в его мире все прозрачнее и ярче. И взаимоотношения с людьми не несут в себе столько… отвратительной беспомощности. Он ненавидит беспомощность. Не только физическую… он знает… знает о ней… все… Спустя еще минуту он сдается. Ему нужно уверить маленькую истеричную часть внутри себя (откуда она вообще взялась?), что все наладится. Он дает ей обещание. Завтра, если он не пересечется на стрельбище с Соупом, он сходит к нему вечером, в его комнату, после отбоя, чтобы уточнить статус их… взаимоотношений, не может же тот бесконечно прятаться? И еще — если тот действительно избегает его, то значит… значит он передумал? Посидел следующим утром и решил, что Гоуст слишком чокнутый, чтобы иметь с ним дело? Но Джонни достаточно честен, чтобы сказать ему это в лицо, да. И он просто получит ответ. Даже если это плохой ответ, приносящий страдания. От этих мыслей ему не становится легче уснуть. Хотя они вносят ясность. Если он обрисовал перспективы, пусть и мрачные, это уже прогноз. И тогда он делает привычное и нелепое — он достает из кармана форменных брюк балаклаву, натягивает на лицо и затылок. А затем расшнуровывает ботинки и скидывает их. И сворачивается в позу эмбриона, спиной к стене, чтобы было постоянное давление на лопатки. Он смотрит на световые полосы от фонаря на покрытии пола… Он засыпает спустя час, далеко заполночь.

***

На следующий день он не находит МакТавиша утром за завтраком (он пришел к самому началу, и тянул время, просидев почти пятьдесят минут), но это ничего. Однако он слегка удивлен, что также не видит его в общей столовой ни в обед, ни вечером. МакТавиш же не может… перестать есть? Саймон больше не понимает, что происходит, и куда тот запропастился. Он косится за ужином на Гэррика и Сандерсона, сидящих с тремя рядовыми и сержантом из Альфы, но не решается спросить их, где Соуп. Это было бы перебором после вчерашнего представления сержанта Гэррика. Если честно, то и без неприятного разговора он бы не решился спрашивать ничего такого у своих сослуживцев. Поэтому он просто оставляет ебучий поднос на линию, и берет бутылку содовой. План Б вступает в свою силу спустя четверть часа. Саймон направляется на третий этаж, где находится комната Соупа. Он чувствует себя уже достаточно херово, чтобы смириться с неловкой потенциальной коммуникацией… Коридор благословенно пуст, потому что все продолжают ужин. Он стучит раз, второй… и хмурится. Комната однозначно пуста. В семь вечера он сдается. Кажется, с его мозгами что-то произошло, в ужасном смысле слова, раз он отваживается на что-то подобное. Лучше бы он спросил у Сандерсона — тот не срался с ним, и, быть может, был бы лояльнее. Он стучится в кабинет Прайса, не будучи уверен, что тот еще на базе. У кэпа квартира в двадцати милях от базы, и он частенько ночует там, если не разбирает бумаги и отчеты. Но удача благоволит Гоусту. Кэп смотрит на него с удивлением, затем взгляд его становится нейтральным и ничего не выражает. Будто усилием воли он принимает невозмутимый вид. — Ты что-то хотел, Саймон? Гоуст мгновение медлит. Он смотрит на ворох бумаг перед капитаном, карту, фотоснимки, и чашку с остывшим кофе. — Я… хотел спросить, а где МакТавиш? — говорит он быстро, чтоб не передумать. Он уже здесь, надо идти до конца. Хуже не будет. Наверное. Джон Прайс смотрит на него внимательно и молчит. — Он тебе зачем-то понадобился? — спрашивает тот, не отвечая на его вопрос. — Что-то по поводу миссии или тренировки новобранцев? Обычно капитан не играет с ним в такие двойные намеки и смыслы. И Саймон теряется от этого нового формата. — Нет, я просто… Я просто… эмм… не нашел его… — Зачем ты его искал? Прайс внимательно смотрит на него, вновь, его взгляд анализирует что-то глубоко в Саймоне. Гоуст ничего не может ответить на этот вопрос. Рационального, логичного. У него нет ответа для самого себя, не то что для кэпа. — Ты переживаешь, в порядке ли он? — спрашивает Прайс, будто подсказывая верное направление. И от этого уточнения, прямо в яблочко, будто… будто с МакТавишем в действительности не все в порядке… вдруг он… вдруг он уволился со службы… или… или перевелся в другую группу? Подальше от этого дерьма, от такого дерьма, как он, вот что самое точное… и тот абсолютно прав в этом, в своей оценке… Мысли эти одна за одной лихорадочно мечутся в его голове. Он ненавидит это… он хочет обратно в равнодушие… — Я… обидел Джона МакТавиша, и просто… хотел убедиться, что с ним все окей, — говорит он хрипло. Истинную правду. Прайс медленно кивает, удовлетворенно. И опускает плечи в усталой сутулости с налетом обреченности своей жизни. — Он в порядке, Райли, я просто хотел, чтобы ты честно назвал причину, — говорит кэп мягко и чешет бровь большим пальцем. — Они с Кёнигом и Алленом отправились утром в Бахрейн на британскую авиабазу. Там требуется поддержка из-за напряжения с проливом и иранцами на сухопутной границе… это создает напряжение на морской базе. Саймон хмурится. Значит, все… все было окей, он просто… просто накрутил себя за эти два дня. И… и чертов Гэррик подлил масла в огонь. Прайс заглядывает ему в лицо. И Саймон встречается с ним взглядом на миг. — Но если ты думаешь, что я не в курсе, что между вами произошло какое-то дерьмо, то ты держишь меня за идиота, — говорит он серьезно. — А мы оба знаем, что я не идиот. Гоуст опускает взгляд на свои ботинки. Это серьезней и неприятнее, чем угрозы Газа… — И я признаюсь тебе, что я специально отправил его подальше отсюда, чтобы на расстоянии и в тишине между вами растаяла эта нелепая напряженная херня, что происходит — в душе не знаю, что вы там не поделили! — говорит Джон Прайс серьезно. — Он мне ни хера не сказал, но это не значит, что вы можете сраться у меня за спиной… — Я извинился, — нелепо бормочет он. — В этом дерьме ты еще и являешься виновником? — Прайс закатывает глаза. — Я надеялся, что виноват МакТавиш, поэтому и молчит… Прайс отпивает холодного кофе из кружки и морщится. — Ладно, проваливай, Саймон, иди отдохни… и проветри мозги. Возьми пару дней и свали с базы, если нужно… сделай то, что надо, чтобы исправить это… чтобы к возвращению МакТавиша вы оба были достаточно профессиональны и холодны. Гоуст не хочет никуда сваливать. Он хочет остаться тут. На базе. И что значит к «возвращению»? — Как долго его не будет? — спрашивает упрямо Саймон, раз уж он уже разворотил это осиное гнездо и ему больше нечего терять. Теперь он хочет получить ответы. Прайс поднимает свои густые брови в поддельном удивлении. — То ты бьешь ему морду, то двое суток прожить без него не можешь, — с сарказмом говорит кэп. — Иди отсюда, Райли, я серьезно. Бывают дни, когда я могу быть терпеливым к чему угодно, но сейчас — нет. Даже к тебе… — Я проведу завтра строевую подготовку для младшего состава дельты, — он пытается дать профессиональную взятку, чтобы смягчить Прайса. Тот кисло смотрит на него, не впечатленный. — Ты провинился не передо мной. — Я знаю. — Хорошо. Саймон стоит истуканом, не собираясь покидать кабинет кэпа. — Они вернутся через три-четыре дня, как обычно, бога ради! — говорит Джон Прайс, теряя спокойствие. — Что еще? Райли хмурится. Есть еще один вопрос, который… который он должен закрыть, чтобы… чтобы сделать выводы о ситуациях и границах. И механизмах жизни. Это… это поможет ему в сортировке событий и мотивов… если у него нет иных рычагов давления на себя, кроме одобрения или наказания… — Если… если бы мы с МакТавишем не… не разосрались, то вы бы отправили и меня туда? — спрашивает он ровно. Прайс оценивающе смотрит на него, опустив подбородок к груди. — Да, отправил бы вас с ним и Роуча в поддержку, — говорит Джон ровно. Его взгляд цепкий и колючий. Изучающий реакцию Саймона. Гоуст кивает и разворачивается к двери. Он… ему нужно обдумать это. Поступки и их последствия. Он покажет этот ответ… той части, которая… воспринимает такие сигналы. Последний ответ капитана не делает ситуацию с его терзаниями проще. Нет. Он наоборот поселяет в нем ядовитый росток зависти… язвительности… вины… Страдание. Он думает, что это ничего, всего несколько дней, он заслужил это. Это будет ему уроком, раз он не в состоянии регулировать свою агрессию… По дурацкой случайности… после этого он не видит Джонни десять с половиной дней. Вовсе не три-четыре. Долгих десять дней.

***

Если вы думаете, что единственный, с кем была проведена устрашающая беседа на предмет «заканчивайте свое дерьмо» был лейтенант Райли… то вы неправы. Капитан справедливо раздает всем дозу порицания. Он выебал мозги и Джонни для профилактики. Нет, это было не так, как можно ожидать от занудной гражданской службы — коллеги, у вас какое-то напряжение, нужно порешать этот вопрос. Это было в духе — я думал, что мы с тобой примерно на равных, а ты ведешь себя как пацан. Чудовищное разочарование. Из тебя капитан, как из говна… сами знаете… нападающий Рейнджерсов. — Ты задираешь Райли, МакТавиш? — мрачно говорит Прайс тем утром. Джонни удерживается от возмущенного крика, что, бля, кому-то не помешало бы подкрутить свои колесики. Он забывает, что сам прервал его принудительное освидетельствование, хотя и вряд ли та леди смогла бы сильно повлиять на личность Гоуста. Представьте, если бы тот занялся йогой и стал веганом. Такую конверсионную терапию стоило бы запретить. — Я ничего плохого не делаю лейтенанту Райли, — вежливо отвечает он. Сдерживая возглас — а вы его защищаете, как наседка! Прайс косится ниже его подбородка. И Джонни не трепетная барышня, хотя он тактически надел синтетический рашгард с высокой горловиной. Этого недостаточно. Если даже Гэррик заметил. — Отправляйтесь с Кёнигом в Эль-Будаи, посмотри, какие проблемы возникли у местных с новыми повстанцами на водной границе? — он кидает ему папку для изучения фактуры. Достаточно пренебрежительно. Джонни берет ее. — Водной? Разве это не должны решать ВМФ? — Если мне понадобятся твои ценные советы по открещиванию от рабочих консультаций по тактической разведке — я непременно обращусь к тебе, Джонни! — Прайс может быть саркастичным, когда хочет. Соуп и не сомневался в этом, если что. Он смотрит, как кэп трет свои выгоревшие брови. И внутри него зарождается что-то сродни сочувствию. Да, наверное, они его заебали… то есть не специально, а как-то ситуативно. — Эй, кэп, мы это… все будет окей, — говорит он фальшиво оптимистичным тоном. Капитан бросает на него кислый взгляд, полный сомнений, и картинок темного тоннеля без света даже от встречного поезда. — Ты сломаешь его, Джонни, — говорит он. МакТавиш моргает. — Что… Я… сломаю? Прайс мгновение смотрит на него серьезно, размышляя, стоит ли пояснять. — Ты… поломаешь мироустройство Гоуста, потому что… потому что он тот, у кого оно имеет… определенную структуру, в которую нельзя вмешиваться, — хрипло говорит кэп. — Ни ты, ни Газ, ни Роуч… но… Райли… лучше отъебись от него, Джонни. Я прошу тебя, потому что ты послушаешь меня, я знаю. Потому что ты понимаешь, в отличие от него. Соуп хмурится. Что значит — отъебись от него? Что это за честь такая, быть таким умным, чтобы на тебя навешивали определенные обязательства? — Я понимаю, о чем вы… но вообще-то и не лезу к нему, все наоборот, — возмущенно говорит он. И если поначалу он задирал Гоуста… то теперь все усложнилось без его помощи… Саймон внес свою лепту и может больше. И теперь все они в этом хаотичном эмоциональном дерьме. Долгое мгновение Джон Прайс сверлит его взглядом. А затем устало вздыхает. — Тогда… тогда это даже хуже… вы как ебучие кошка с собакой, нельзя было брать двух офицеров в одну группу, чтобы вы мерялись яйцами… Кейт меня предупреждала. Но я знаю Саймона Райли больше десяти лет, и он никогда… не нарушал порядка… поэтому я подумал, что это ты… Джонни не задумывается о том, что кэп думает, что это его, кэпа, вина во всех происходящих конфликтах, из-за неточного подбора и не просчитанной психологической совместимости. Что Прайс должен был предусмотреть проблемы коммуникации… и, может, теперь чувствует грядущие трудности, не имея оснований, но имея интуицию. Но не все же случайности можно предсказать? — Да все будет окей, Джон, мы все живы… а это, это просто процесс притирки, спустили пар, всего три месяца прошло, — говорит он, чувствуя смутную вину от того, что он тоже часть конфликта. Не бывает, чтобы виновата была только одна сторона. Хотя он и в душе не ебет, чем он провинился… просто одним фактом своего существования? Тем что он такой, какой есть? Но он не может пообещать Прайсу, что такого больше не повторится, потому что это зависит не только от него… даже почти не от него… МакТавиш выходит из кабинета капитана под его тяжелым взглядом. Взглядом, который не верит в хорошее. И он трет кадык, челюсть болит и сильнее с утра, чем ночью. В последнее время взаимность их с Гоустом шагов сдвинула баланс в сторону от него… И… что если это действительно превратится во что-то, что он не сможет остановить? Он вспоминает, как Саймон искренне хотел… вырубить вчера, в ненависти и слепой жестокости… смог бы он остановить его в другой ситуации? Что, если это повторится? Что он будет делать? Джонни не знает. И быть может даже лучше, что… что он побудет вдали от Гоуста. Они оба побудут подальше друг от друга… его душевной щедрости не хватит на то, чтобы отпустить произошедшее так быстро… Он… ему нужно уложить все произошедшее вчера в какие-то рамки. У него пока нет рамок. Ему нужно найти эти рамки… чтобы… чтобы остаться в группе… чтобы не сломать Гоуста… очень много всего нужно. Потому что он не такой неунывающий оптимист, как пытается казаться всем окружающим.

***

Эль-Будаи, Бахрейн, Авиабаза Иса объединенных сил Королевской ВВС Бахрейна и США. 28 августа 2016 года, воскресенье, 6:21 pm Спустя почти неделю наблюдения за штабом повстанческих группировок, Соуп докладывает майору Адаму Куперу о своих выводах. Они использовали спутниковые снимки, проследили маршруты движения. Пять группировок, силовой захват власти путем уничтожения прошлых лидеров. Эти анархисты хотят выгоды, хотят более радикальными методами добиться того, что не вышло у прошлых разбойников. Мол, те были недостаточно настойчивы, и вот, эти с новыми силами запугивают грузовые суда, ведут себя почти как сомалийские пираты, берущие в заложники экипаж танкеров, чтобы путем долгих мутных переговоров трепать нервы международной дипмиссии. Он вопросительно поднимает брови, не желает ли майор, чтобы они совместно с американскими службами поучаствовали в… эмм… ликвидации проблемы. Если все тщательно спланировать… — Нет, МакТавиш, — панибратски говорит тот, пропуская его звание. Он поправляет тугой воротничок форменной рубашки песочного цвета. — На смену им придут точно такие же… нужно… нужно как-то придумать способ, чтобы договориться с этими. — Нужно найти уязвимости, и зафиксировать какой-то статус-кво. — Да. — Найти крохотный и легальный кусочек территории, и кинуть им на откуп? — Это временное решение, но да. Он старший в их скромной группе из трех человек. Наблюдателей. Несчастный Аллен — ненавидящий наблюдение — тоже дан ему в нагрузку. Хотя несчастным тот не выглядит, лишь слегка противоречащим приказам своим видом. Ага. Его наказание. Прайс внимательно посмотрел ему в глаза, когда сказал, что с Джо ему тоже нужно научиться ладить. Есть еще кое-что, что происходит, и только спустя неделю Джонни понимает, что. Обычно у дослужившихся до звания лейтенанта есть выбор. Остаться на поле и ходить на миссии наряду с прочими членами группы… либо же оставить полевую работу и засесть за больший процент бумаг и бюрократии. Капитан не может продолжать бегать наравне с младшими сержантами, даже если его опыт неоценим. Он должен заниматься дипломатическими вопросами, тактическим планированием и прочим. You can't have your cake and eat it, буквально, нельзя съесть пирог и сохранить его. Нужно выбрать одно. Вот почему Прайс по уши во всем этом. Потому что он капитан. И вот… вот почему Джонни так бесит эта развилка… он если честно не готов становиться офисной крысой. Его время еще не настало!.. И… этой отдельной вылазкой в Бахрейн кэп его немного проверяет. Как он поведет себя, будучи ответственным за несколько человек и коммуникацию. И сможет ли заставить Аллена подчиняться. Не силой, а способностью разговаривать, пользоваться авторитетом, опытом на десяток лет больше младшего по званию. В общем — всем тем, что Джонни ненавидит. Формализм. Вчера на утреннем сборе на точку, когда группа наблюдения из американцев ждала, когда они займут место на патрульном катере МакТавиш поймал на себе анализирующий взгляд Аллена… он снял солнцезащитные очки и дождался, пока Джо первым отвернется. Черт знает, почему вокруг него вечно крутятся какие-то интриги… Спустя какое-то время МакТавиш понимает этот ход. Хоть и не одобряет. Что за несправедливая хрень? Почему это он должен со всеми ладить? И никто не должен ничего ему? Если… если отринуть всю эту должностную ерунду… а использовать общечеловеческое воспитание и границы? Он утопист. Он хмурится. Да, он просто устал, и это детская реакция. Конечно, он поладит со всеми необходимыми засранцами… даже если бы они были на одинаковой ступени должностной иерархии. Ему не нужно быть выше кого-то, чтобы найти общий язык… С этой успокоительной мыслью он ищет сигареты в своем кармане. *** 1 сентября 2016 года, четверг, 7:28 pm Джонни возвращается на базу вечером четверга, спустя три дня после того разговора с майором… да, он мог бы забить хуй, и вернуться в свои апартаменты в Лондоне… но он так устал от перелета, и всей этой чужой суеты под белоснежным южным солнцем… что ему хочется увидеть свою кровать на привычной базе. Он в последние три месяца так редко бывал в своей квартире, что уже начал воспринимать ее более чужой… Кениг и Аллен остались в Херефорде. Не вместе, если что! После этого ослепительного света и сухого ветра всем им хотелось вечером походить по влажному и тихому городу. Просто Джонни оказался единственным сентиментальным идиотом, отмазавшимся, что ему «нужно доложить кэпу»… Всем очевидно, что докладывать особо нечего, если все прошло окей. Он прислоняет ключ на проходной к сканеру, толкает решетку-вертушку, кивая дежурному рядовому. Перекидывает сумку в левую руку (в которой его ебучий пустынный комплект, покрытый песком и солью). Они приземлились полтора часа назад на военном аэродроме Стирлинг Лайнс, это в десятке миль от Херефорда, специализированный аэропорт для 22-й бригады. Но короткая полоса местного аэродрома, что не позволяет садиться большим самолетам международных перевозок, заставляет делать пересадку на малое воздушное судно на одной из баз континента. Что делает дорогу еще дольше. Поэтому он так и заебался, да. На улице уже темнеет. Он глубоко вдыхает прохладный воздух. Кажется, его нос и волосы полны песка. Первый день осени. Джонни улыбается. Он пережил лето. Как смог, не без потерь, конечно… Сейчас заканчивается ужин, и все, что ему грозит из провианта, как опоздавшему — автомат со снеками в коридоре напротив медицинской части. И это все равно заебись. Его не было чуть больше недели, но по ощущениям — вечность. Знаете, такое бывает после путешествий, полных впечатлений, привычное место работы по возвращении становится маленьким, уютным и родным… даже если ранее ты его ненавидел всей душой. Ностальгия, вашу мать. Он идет по растрескавшимся бетонным плитам, влажным от осеннего воздуха, к жилому корпусу. Влажность… прохлада… господи, как он скучал по этому дерьму. А потом, проходя мимо корпуса спортивной подготовки вдруг… Что-то мелькает в его голове… Цепляет крючком, как бывает дверная ручка цепляет за рукав, и ты застреваешь, пытаясь выпутаться… Это дурацкое воспоминание, когда он последний раз тут был… кажется, с момента их срача с Гоустом прошло несколько месяцев, а не полторы недели! У него что-то с течением времени. Но в любом случае больше никакого драматизма, время все это стирает. Особенно время, наполненное действиями. Джонни медлит, вдруг решив… может, стоит принять душ, чтобы смыть с себя восточную соль и пот, пропитавший его еще на другом континенте и под другим солнцем этим утром?.. Типа… окончательно смыть с себя эту миссию, полную слежки, споров и усталости. Сейчас никого нет в этой ебаной раздевалке, а пожрать ему все равно уже не светит… Это хорошая идея, тайм-менеджмент! Он заворачивает к дверям спортивного корпуса. Идет по темному коридору, слыша смеющиеся голоса из зала. Еще рано, и кто-то тренируется вместо ужина. Какие любители спорта! На выходе с ним здоровается кивком какой-то рядовой, чье лицо ему ни черта не знакомо! Но это нормально, этих рядовых — три взвода, плюс ротация. Джонни идет к зоне душевых, что справа по коридору, тут влажно и тепло, он слышит звук воды, кто-то еще не съебался, забыли своего товарища засранцы… и тот наслаждается своими водными процедурами. Он опускает сумку на скамью. Закрывает глаза. Затем скидывает ветровку, и расшнуровывает ботинки… где эти блядские полотенца? Уже закончились, поди? За два с лишним часа до отбоя… Он наступает носком правого ботинка на пятку левого… чертыхается, когда чуть не падает, запнувшись о шнурок… у него какие-то вестибулярные проблемы от перелета? Ебучее внутреннее ухо заложило? Он трет левое подозреваемое ухо ладонью. А затем поднимает взгляд, обнаружив новую тишину, и вскрикивает от неожиданности: — Еб-твою!.. — он все же спотыкается, и ботинок выскакивает из-под его пятки. Саймон Райли с повязанным на поясе полотенцем внимательно пялится на него… видимо, уже какое-то время! О-боже… — Бля… это ты… Соуп обессиленно опускается на скамью. Он не преувеличивает, это как сцена из ужастика с тревожной музыкой. Прикладывает ладонь к сердцу… оно бьется так, будто он ебучего гризли повстречал в родительской ванной утром. — Ты что, сдурел, подкрадываться к людям со спины! — возмущенно бормочет Джонни. — Ты что, живешь в зале? Райли мокр в той степени, что показывает, что он даже не пытался стряхнуть воду со своих волос, когда закрывал вентиль душа. В наплевательской непрактичной степени мокр. — Привет, — говорит тот, слегка заторможенно, и делает какое-то движение, будто он пытается скрестить руки на груди, или прикрыть живот, но потом передумывает. — П-привет! — невозмутимо, как попугай, говорит он в ответ. И Джонни вдруг хмурится. И только потом пялится на… полуголого Гоуста… Он кидает взгляд на грудь и бок лейтенанта… и видит уродливые белые рубцы, один из которых уходит под ребра и на спину. Такие, какие требуют потом лазерной коррекции и рассечения, потому что неверно были заживлены и мешают мобильности, потому что площадь слишком велика, и здоровая кожа не может растянуться, чтобы компенсировать… Он сглатывает кислое сочувствие. Нужно перестать пялиться. Райли и так знает. –Ты… в хорошей форме, все это время тягал железки с Дельтой? Сколько рядовых ты съел на завтрак? — МакТавиш заставляет себя фальшиво улыбнуться. И найти плюсы… он даже на кладбище их найдет, вы понимаете. — Я не… Он прерывает его бормотание: — Претензия все та же, несмотря на пропущенное приветствие! Колокольчик надо на тебя повесить… Райли молчит и хмурится, что-то в его голове медленно формируется… Джонни не собирается слушать очередные философские изыскания, он тут, чтобы принять душ. Невозмутимость, да. Поэтому он стаскивает с себя толстовку (на обратном пути ему стало чертовски холодно к самолете, акклиматизация и прочее дерьмо). Саймон наконец рождает осмысленное предложение: — Тебя долго не было, — хрипло говорит он. Джонни улыбается краем рта. Уже не фальшиво. — Это означает твою обостренную наблюдательность, или твою сентиментальную тоску по моим искрометным шуткам? — он кидает взгляд на застывшего истуканом Гоуста, и вдруг замечает, что старая выцветшая татуировка на чужом левом предплечье доходит почти до верха плеча… просто обычно за длинным рукавом футболки это не очевидно. И выше цвета или сюжета не добавляется… это похоже на пометки жирным маркером, складывающиеся в мрачное и бессмысленное… Джонни опускает взгляд на колени Саймона. Это более невинное место наблюдения. Тот вдруг вздыхает. Будто молчание Джонни его напрягло. И спустя мгновение порождает что-то максимально похожее на сбивчивую человеческую речь. — Все… все окей, да? Тебя долго не было не потому что… не потому что ты… или что-то произошло… — он пожимает своим плечами. Будто Соуп должен сам догадаться, что тот имеет в виду. Джонни кивает головой. Не понимая этого напряжения. Гоуст интересуется, как прошла его миссия, или не обосрался ли он там профессионально? — Да все… оказалось сложнее, чем я думал, долгое дипломатическое наблюдение!.. Все окей. А у тебя? У вас? Ведь так же нормальные люди приветствуют друг друга?! Спрашивают как шли дела в период, пока они не виделись. Ага, нормальные люди. Джонни сдерживает саркастическую улыбку (сарказм — обоюдоострый нож, задевающий обоих собеседников). — Все… окей, что может тут случится… просто… Кэп сказал, — он медлит, не решаясь признаваться. — Что тебя не будет пару дней… но после пары дней… Джонни на этот раз не скрывает улыбку: — Оооо, ты спрашивал у Прайса, когда я вернусь? — Саймон морщит нос, уязвленный тем, что это было замечено. — Не, просто нам долго не давали разрешение вмешаться. Плюс, — он понижает голос заговорщицки. — Аллен достал меня, если честно. Райли вдруг слабо кривит губы: — Достал… больше, чем я? Джонни поднимает взгляд на него. Оно еще и издевается? — Эмм… а ты хочешь быть тем, кто достает меня больше всех? Или наоборот? Я не понимаю приоритетов, — МакТавиш не знает ответа на этот вопрос. Серьезно. Саймон на миг смотрит ему в глаза, будто оценивая возможность правдивости, затем вновь опускает взгляд: — Тем, кто достает больше всех… — тихо произносит он. Джонни закатывает глаза. Вот мы и вернулись. — И почему я сомневался? Это инфантилизм, чувак! — говорит он шутливо. — Но у меня и хорошая новость, твои достижения нихуя не просто переплюнуть! И я надеюсь, никто не захочет это сделать… потому что меня как-то еще не заебало жить… И Райли вдруг смеется. Этим своим неожиданно нелогичным прерывистым смехом, когда ничего веселого не происходит. Психбольница плачет по всем ним. Джонни признает, что он часть этого дерьма. Джонни смотрит на него и хмуро качает головой. — Вообще ничего смешного, мужик, это должно как-то… хер знает… эволюционировать?! — Я эволюционирую!.. — в голосе Райли звучит мрачное возмущение. Но, будучи голым и мокрым… и с нелепо прилизанными от воды пшеничными волосами он не производит пугающего впечатления, к которому привык… даже эти его шрамы… они же зажили, все в прошлом! — То, что ты принимаешь душ без своей балаклавы, я должен признать — это достижение! — издевается он в ответ. Затем он все же скидывает джинсы, неаккуратно сваливает их на скамейку, не собираясь складывать то, что наденет спустя пять минут, стягивает футболку. Бля, он отвратительно липкий… и соленый… Райли смотрит на него тихое мгновение. — Ты… Соуп тянется к резинке своих синих боксеров, и снимает их тоже. И Гоуст решает прекратить коммуницировать, чтобы, видимо, его не отвлекать от процесса разоблачения. — Я должен смыть с себя чертов перелет, и пыль,— объясняет он и подхватывает одноразовые шлепки, и полотенце со стеллажа у порога, и поворачивается спиной к молчаливому Райли. — Не тебя же я тут искал… — Я подожду тебя, — доносится до него. — Тут. Джонни удивленно оборачивается. Гоуст выглядит мрачно упертым. — Ну нихуя ж себе!.. — подмигивает он. — Ты что, реально скучал по мне, мужик? Райли хмурится. И ничего не отвечает. Джонни кажется, что не стоит ломать его хрупкие эмоциональные потуги попыткой вытребовать правду. Лейтенант, небось, и сам не знает правды. — Окей, можешь пойти со мной и рассказать последние сплетни, а не торчать тут!.. Или это слишком близкое общение? Мы еще не на этой стадии? С Газом мы обсуждаем новости в душе, если тебя это волнует! Или с Кайлом у нас слишком близкое… Он, конечно, издевается над заторможенным Райли. Но не видит в этом ничего зазорного. Он шлепает по мокрой плитке дальше мимо зеркал и раковин, к лейкам в ряд у стены. Ему кажется, что упоминание Кайла отчего-то заставляет лейтенанта еще больше стать мрачным. Он буквально жопой чувствует это. — Нет… я лучше… тут останусь, — уперто говорит Райли. — Я тебя подожду… и… оденусь. И Джонни тихо смеется. — Не копайся в моей сумке, засранец! Я привез нам… сувенир! — и он включает прохладную воду, и с наслаждением подставляет макушку под струю и чешет лоб. Вода слегка пахнет железом, и жесткая, такая, что потом кожу на лице стягивает. Наконец-то, он дома.

***

Когда он выходит обратно к раздевалке, мотая головой, чтобы вода из левого уха вылилась (что-то все же заложило в нем)… Он моргает. Саймон Райли, полностью упакованный в свой костюм «Гоуста», — включающий сегодня скромную маску с подростковым принтом, и привычно не имеющий никакого повода вроде Хэллоуина — сидит на лавочке рядом с его дорожной сумкой. — Быстро ты. Тебе охота на мокрую башку надевать что-то? — спрашивает он вдруг нечто бытовое и тревожащее его. Райли быстро смотрит на него — Я… не обращал внимание. Все окей. У меня нет никаких сенсорных проблем. Джонни долгое мгновение смотрит на него, он поспорил бы про сенсорные проблемы, Но не стоит нарушать хрупкий мир. Это они всегда успеют. — Ладно, это, наверное, моя особенность, терпеть не могу… когда трогают голову… И не люблю, когда как-то неудобно… не знаю… скальпу, — он смеется и чешет мокрый затылок. Райли несколько деревянно складывает руки на груди. — Поэтому ты сбриваешь с него половину волос? Джонни поднимает бровь: — Шутки — не самая сильная твоя сторона! Саймон опускает плечи: — Мне перестать? Джонни закатывает глаза. Да, конечно, он отвык за это время… Конечно-же… мистер не-существую-вне-алгоритма… окей, нужно… задать алгоритм? Или что ему нужно? Разрешение? — Нет, это продолжение шутки… типа как игра в настольный теннис, мячик летает туда-сюда, — говорит занудно Джонни, поднимая сваленную на лавку футболку. — Ты в ответ — а твоя не самая сильная сторона — это выбор парикмахерской… А я — ну, мою стрижку хотя бы не нужно скрывать круглый год… Саймон многозначительно кивает. МакТавиш натягивает футболку. Капля воды с волос гнусно ползет по шее ему за шиворот, но последнее чистое полотенце из стопки при входе в душевые — на его заднице, он пощадит хрупкие границы Гоуста. — Постой, ты же, бля, подъебывал меня поначалу… а сейчас ты вдруг… внезапно растерял это? — говорит он медленно. — Тебе кажется. Я ничего не терял. Соуп щурится. Нихуя ему не кажется. Что задумал этот непредсказуемый болван? — Ты что, теперь типа притворяешься благонадежным занудой из воскресной школы? — вдруг подозрительно спрашивает он. Точно. Решил включить режим поддельного праведника. Чтобы усыпить его бдительность. Лицемерный говнюк. — Поселив в себе какое-то чувство вины… или что ты там вообразил? Вот к чему все это параноидальное и вежливое приветствие. А он, дурак, не понял. Гоуст сделал «работу над ошибками», так, как он понимает это своим центральным процессором. — Неделю выращивал в своей башке эту плесень? — хмуро говорит он. — Ай, молодец! Райли поспешно поднимается со скамьи и направляется к выходу, игнорируя его вопрос. Что для Джонни, конечно же, является извращенным подтверждением догадки. Он вообще, как наблюдатель дикой природы, меньше ориентируется на слова, ввиду их отсутствия. — Не еби никому мозги своими потугами в дипломатию, Саймон, особенно мне, у тебя с этим хуево, и это не часть шутки, — самодовольно говорит он. — Нахуй это лицемерие! Он чувствует себя чертовски умным. — Это не оно! — быстро бормочет Гоуст себе под нос. Не поворачиваясь к нему лицом. Джонни смеется. — Постой, куда ты, я же еще даже не скинул полотенце! — манерным шепотом произносит он. — Ты уходишь слишком рано… — Да иди ты, я такое не заказывал, — бросает тот. И, кажется, действительно направляется на улицу. Джонни ржет. — Уже лучше, придурок! — кидает он вслед. И тянется к своему белью и носкам. Так, это перестает быть смешным. Пора завязывать неприлично шутить. Черта с два он завяжет, если это действительно бесит Гоуста. Не так много вещей его бесит. Это все равно, что сказать ребенку, что подарки на рождество спрятаны дома, неуемная энергия поиска и азарт… …он готов перерыть миллион разных подъебов, чтобы найти те, что особенно впечатлят этого занудного сноба.

***

Они, благо, живут хотя бы в разных отделах одиночного общежития. Джонни как никогда рад личному пространству. Знаете, есть люди, которые подавляют одним своим присутствием… не всегда, но частенько. Райли как мрачная собака-компаньон молча следует за ним, что порождает в МакТавише новую волну подозрений. О мотивах. На улице окончательно стемнело, и он чертовски жалеет, что нечего курить. — У тебя есть сигареты? — спрашивает он. — Неа, — отвечает Саймон равнодушно. МакТавиш задумывается, курит ли Райли в его отсутствие? Или это какой-то повод взаимодействия и социализации, который тот нашел? Когда они доходят до развилки на лестнице второго этажа корпуса, Джонни пихает локтем Гоуста, и тихо говорит: — После отбоя загляни ко мне. Райли даже вздрагивает. — Что? — он так резко останавливается, что наступает Джонни на пятку. И Соуп чертыхается «danged!». Это восклицание заставляет Гоуста недоуменно посмотреть на него. — Я говорю — после отбоя… — громче повторяет он. — Да я услышал! Нахрена? — Узнаешь, не будь таким кайфоломом, а? — Джонни качает головой, выражая порицание занудству. Райли выглядит, как человек ненавидящий сюрпризы. Ненавидящий все непредсказуемое — от внезапного снегопада в ноябре, ставшего реальным, вместо вероятного, до смены поставщика бутилированной воды — не спрашивайте, откуда Джонни в курсе про воду, и зачем помнит. Бля, у мужика были в жизни… ну, хорошие сюрпризы?.. Неудивительно, что он… ну, такой. Джонни неуместно вспоминает глубину шрама на его ребрах… И быстро моргает, чтобы в его взгляде ничего не отразилось. — Мы будем нарушать правила? — спрашивает Гоуст хрипло. И Джонни слышит в его голосе смирение. Или попытку его показать. — Конечно, как ты догадался? По времени отбоя или по моей личной комнате как месте встречи? Райли смотрит куда-то вверх и влево, что означает использование воображения. — По личной комнате, — отвечает он послушно. Соуп удовлетворенно кивает. — Молодец. На короткий миг Саймон косится на его лицо. — Мы будем что-то пить? Джонни сдерживает смех: — Ишь ты, чего захотел, я из чертова логова ортодоксальных религиозных традиций, где им даже запрещено смотреть на алкоголь. Нет, мы не будем пить. — Тогда… — Так, это конечно чертовски лестно, что ты заинтригован и играешь в угадайку! Но это не сработает. Райли кивает, а затем вдруг хватает Джонни за рукав и чуть наклоняется ближе к его лицу, так что тот хмурится. — Ты… Ты позвал и Гэррика тоже? — спрашивает Саймон вдруг. Гоуст внимательно смотрит на него, словно пытается найти ответ на какой-то более глубокий вопрос. Или какую-то спрятанную ловушку. И какая в этом может быть ловушка? Отпиздить лейтенанта всей толпой, как в старшей школе? Пфф. Джонни недоуменно моргает. — Что? Газа? Зачем? — шепчет он. Гоуст не отпускает его рукав, будто разговор не закончен. — То есть ты зовешь… просто меня? — напряженно спрашивает Саймон, и даже на короткий миг встречается с ним взглядом. Что это за ебаное дерьмо? Если это какой-то мудреный шифр, то Джонни, видимо, слишком устал, чтобы разбирать новый код. Код, который, нахуй, родился, пока его не было на базе? — Да… только тебя, а что? — по слогам отвечает он. Райли удовлетворенно кивает. Будто ловушки не найдено. Ключ-пароль верный. — И ты… не говорил с ним еще? — спрашивает он невозмутимо. Слишком спокойно для такого странного интереса. Джонни перестает понимать, что за дерьмо тут происходит. Или происходило. И как это связано с ним? — Нет, а что, должен был? Что-то случилось с Кайлом? Надо поговорить с ним? Саймон быстро качает головой, и поспешно делает от него шаг, отпуская его рукав, вдруг обнаружив свою неуместную хватку на чужом предплечье. — Нет, ничего не случилось, Джонни!.. Все окей, его не надо звать, я не… до встречи. И Джонни остается в странном подозрительном настроении, даже не понимая, кого и в какую сторону нужно «подозревать». Что только что произошло? — Не опаздывай, а то я усну!.. Я устал… — с угрозой говорит он спине Саймона Райли, но звучит это как-то жалко. Он не уверен, к чему нужно отнести угрозу. Просто для профилактики. — И найди сигареты! Не одну! Это все большая ошибка. Пошел-к-черту-внутренний-голос! Он вообще-то… читал книжки. Не только в школе! У него было десять дней, точнее вечеров, чтобы что-то читать. Но об этом позже.

***

И не думайте, что Джон МакТавиш бросает слова на ветер. В плане — он действительно что-то привез… и он, конечно, не уверен в своей затее. Хотя после всего дерьма, что уже разверзлось между ними с Райли, кажется что ничего фатального не случится… так ведь? В определенные моменты, когда все уже достигли дна, то падать ниже некуда… Итак… что он привез? Есть варианты? Если кто-то скажет, что он просто шотландский хулиган без признаков высоких интересов… то лучше всем вам пойти нахер… Он блять, привез брусок почти черного ливанского гашиша с дюйм длиной, идеально подходящий по размеру к корпусу его пластиковой зажигалки. Ни в одной из стран, через которые он провез его, это не легально. И конечно, кто-то скажет, что он начисто ебанулся, если проворачивает такие финты, пользуясь фактом того, что не проходит таможенный досмотр на военном воздушном судне… А он скажет вам — что вы чертовы зануды, и даже не представляете, что таким образом провозят другие вышестоящие шишки, обладающие статусом неприкосновенности. И свободным бортом грузового самолета. Джонни рискнул, да. Не хотелось бы оскандалиться, если бы это нашли. Но служебная кинологическая бригада дежурит только в гражданском здании аэропорта. А он никаким образом не пересекался с той частью жизни. И, к слову, это первый раз, когда он провозит что-то нелегальное. И… не для себя. Ему нахер это не надо, если что. Ему достаточно скотча. Итак. Он почитал, что… да, он почитал! О том, что среди немедикаментозного лечения… и еще не усиливающего приступы паники или паранойи (а что-то из этого, кажется, присутствует у Гоуста) лучше всего подходит именно гашиш. Не марихуана, не транквилизаторы, которые глушат всю систему целиком вместе с физикой и реакцией… транквилизаторы — который Райли вряд ли захочет пробовать — похожи на удар дубиной по голове. Они вырубают все системы, и разумная часть лежит на дне этого плотного одеяла, не имея сил докричаться наружу… И нужно было что-то другое… Нечто, что затормаживает нервную систему мягко и выборочно, и конечно, может не сработать в конкретном случае, все индивидуально… то, что не глушит эмоциональную часть, наоборот. Убирает сдерживающие механизмы и шум. Хуевая ли это идея? Возможно. Но никто узнает, пока не попробует. Он включает настольную лампу на своем пустом столе, смотрит на фотку Эдди, висящую на стене, размышляя убрать ли ее, чтобы Саймон не пялился… и решает ничего не делать. И скидывает толстовку, потому что ему слишком тепло, и он может уснуть. Глаза почти слипаются. Господи, что за дерьмо он затеял? Попытаться… затормозить свихнувшиеся мозги Райли? Серьезно? Взбесится ли тот сразу как узнает, или он все еще находится в том своем смиренном провинившемся настрое? Если второй вариант, то тот не станет даже спорить… но в глубине души Джонни кажется это насилием… использовать чувство вины, чтобы накурить Саймона? Это недостойное поведение. Он хочет победить аргументами и честным спором! Гоуст неуверенно стучит в его дверь в четверть одиннадцатого. Джонни чувствует ту же неуверенность, что и он. — Ты достал сигареты? — спрашивает он деловито. — Да, — говорит тот глухо. — Зачем? — Чтобы курить, конечно же. Саймон закрывает дверь и замирает на пороге. Подозрительно. Джонни вдруг становится смешно. Они похожи на школьников в колледже, затеявших какую-то запрещенную движуху. Точнее — он сам точно похож. — Ну, собственно, никаких страшных сюрпризов, — говорит МакТавиш, сдерживая улыбку. Гоуст кидает взгляд на стол с вызывающей подсветкой поверхности и предметов, и тут же хмурится. — Что это за… дерьмо? Окей, этап споров честнее, чем виноватое смирение. Соуп удовлетворенно кивает. — Это именно оно. Думаю, тебе нужно снять напряжение… — философски замечает Джонни. Саймон не выглядит как тот, чье напряжение стало меньше, наоборот, оно, кажется, крепчает. Он скрещивает руки на груди. Началось. — Ты… думаешь? Серьезно? — Ну, наконец-то, ты перестал притворяться травоядным тигром… — бормочет Джонни. — Ты что, рехнулся? — банальный ход. — Нет, а ты? — невозмутимо отвечает МакТавиш. — Потому что знаешь, все признаки… — Тебя могут отстранить… и меня… и… Джонни скучающе возводит глаза к потолку. Взывание к правилам — почти предсказуемо. — Ты вообще в курсе, как работает система проноса запрещенного на базу? Скажи, что да? Гоуст тяжко вздыхает. Джонни думает, это потому, что тот не в курсе. Он расскажет ему как-нибудь. Если тот будет хорошо себя вести. — Да брось, просто… попробуем, — говорит МакТавиш совершенно невинно. — Мы оба. Если кто-то сказал бы ему в детстве, что его эксперименты по дегустации неспелых ягод жимолости приведут к тому, чтобы спустя двадцать лет экспериментировать над душевным здоровьем чокнутого сослуживца. он бы не поверил. Но Джонни просто в душе реформатор. Он хочет делать этот мир лучше. Ага. — Ты прочитал об этом где-то? — мрачно спрашивает Саймон. И МакТавиш считает, что они уже практически на стадии «торгов». Раз тот начал анализировать его мотивы. — Да, — говорит он быстро. Кратость — это союзник, не дающий Гоусту доебаться до лишней информации. — Это не имеет медицинского… — Имеет отчасти, и оно обладает тормозящим эффектом на мускулатуру, моторные функции, активацию стрессового механизма и выброс адреналина… И он не говорит — тревожные навязчивые мысли. Потому что никто не говорил Джонни о том, что эти мысли есть. Ему пришлось самому почитать полу-понятные статьи о стрессовых расстройствах. И это все выше правда. Как есть и исследования о купировании признаков деменции или проявлений Паркинсона медицинской марихуаной. Не лечении… но временном облегчении судорог. Это как таблетка тайленола при головной боли. Гоуст смотрит на него с мрачным отрицанием реальности. Наверное, вырабатывает адреналин. — Ты хочешь сделать меня тупым? — Я хочу… — Джонни сглатывает. Потому что признание слишком личное, чтобы быть озвученным кому-то, кто не является близким другом. В этом признании спрятана уязвимость Соупа. — Я хочу, чтобы в твоей голове наступила… тишина. На время… Чтобы ты… послушал что-то другое… Саймон смотрит на него и быстро недоуменно моргает. Это означает — в яблочко. Затем он опускает взгляд в пол, уже не в настроении возмущения. А в настроении обреченности. — Я ненавижу это дерьмо, это состояние, — устало говорит он. — Я… не хочу ничего такого, что не закончится… Джонни пытается поймать его взгляд. — У тебя что, бывают какие-то тревожные мысли… от курения травы? — он не подумал о таком. Но не может же это быть постоянно. Райли сглатывает. — Мммм, нет… не от травы… — говорит он глухо. Джонни хмуро смотрит на его скрещенные руки, кулаки сжаты. Что еще это может значить? Что тот мог употреблять? И так возмущаться против этого невинного… — Ты вообще… курил когда-нибудь? — спрашивает он вдруг. — Ты выглядишь как английский ультрас в своей маске и всем этом… и ты хочешь сказать, что будучи подростком?.. Райли сглатывает. — Нет, я не курил ничего такого, — говорит он напряженно. — Я… вообще… я не употребляю наркотики… добровольно… Джонни снова не понимает этого предложения. Типа… а как еще их можно употреблять? Недобровольно? Насильно? Случайно в клубе выпить не тот коктейль с регипнолом, предназначенный для девушки каким-то ублюдком, пытающимся ее снять? Или попробовать неверное драже на рейве из-за шутки друзей? — Ну… Это не так жутко, как тебе, наверное, кажется. Если ты не пробовал, то… чего ты боишься? Выкуришь полсигареты, хотя это и не лучший способ… МакТавиш знает, что говорить слово «боишься» вслух — не самая хорошая идея. Хотя и честная. Но Райли боится. Он боится потери контроля… Быть может, это самый его сильный страх. И именно этот страх и этот неспящий контролер мучает изнутри голову Саймона Райли. Джонни знает. И он знает, что этот контролер сейчас говорит ртом Гоуста. Контролер, который запрещает ему веселиться… заставляя сбивать в кровь костяшки о боксерский мешок… Джонни видит его. Теперь точно. Та клыкастая скользкая часть, которую он усмотрел в джунглях… она все еще между ними. Она и защищает и мучает Гоуста. Как мерзкий родитель с синдромом Мюнхгаузена. И Джонни не нравится этой части. Часть эта боится того, что останется без голоса… и оно знает, что её увидели. Оттого и бесится… черная опасная часть, отгоняющая от Райли друзей… и вообще все живое, что имеет инстинкт самосохранения… … Джонни не нравится ей, потому что его инстинкт не боится ее зубов… — Окей, Саймон, если не хочешь, то не будем, — говорит тихо МакТавиш. Ему вдруг кажется, не стоит давить на Гоуста. Джонни всегда был сочувствующим малым, да. — Нет, — хрипло бормочет Райли. — В плане — будем! От пары затяжек ничего со мной не станет… — говорит он обреченно. Затем он мрачно усаживается на единственный стул, так и оставив руки скрещенными. Да, полная картина принятия и смелости! Джонни так себе и представлял. МакТавиш поворачивается к нему и смотрит сверху вниз со скепсисом: — Слушай, если ты в таком поганом настрое, то и не надо! Я не прав, прости. Я не думал, что у тебя… есть какие-то проблемы… Этот твой паршивый настрой тебя высадит на паранойю! — Нечего теперь отговаривать меня обратно! — возмущается Гоуст. — Валяй, раз я… пришел… Наверное, так выглядят люди, боящиеся бор-машины перед кабинетом стоматолога. — Придти-то ты пришел, только давай сигареты, и проверни этот трюк с пожаркой, чтоб нас действительно не поймали, это будет много страшнее, если тебя поймают накуренным… — и Джонни затыкает свой истерический смех где-то в горле, увидев, как в ужасе расширились глаза Саймона. — Представь лицо Прайса… — Токсикологическая экспертиза… — Мы попросим Сандерсона помочиться за нас в стаканчик, если будет нужно. Надеюсь, он не беременный! Да, не время шутить на пороховой бочке. Он любит все взрывоопасное и шутить рядом с электродетонатором тоже. Джонни просто отбитый, ага. Или камикадзе.

***

И что мы имеем спустя двадцать минут? — На мне не работает это дерьмо, — тихо говорит Гоуст. И плечи его опускаются. — И слава богу… Джонни садится на пол, упирается спиной в корпус кровати. Сидеть на кровати при посетителях кажется ему неуместным, а единственный стул занят этим самым ворчливым посетителем. Двадцать минут назад… Он размял распотрошенный из сигареты табак с крохотным кусочком липкой черной массы, похожей на пластилин, — с ноготь площадью — затем запихал это все обратно в папиросную бумагу основания… и выкурил справедливую половину. Но все же периодически меняясь затяжками с Саймоном на случай, если неравномерно перемешал табачную начинку. И он, конечно, удивлен, что на Гоуста эта хрень не действует, потому что его лицо становится теплым. А это достаточный мягкий знак. Но, может, это и к лучшему, раз тот не параноит, то и на том спасибо. Джонни кажется, что его руки стали слишком тяжелыми, а еще чертовски хочется пить. Так всегда. Сколько не выпей — язык к нёбу прилипает. — Ну и отлично, что все окей, — миролюбиво говорит он. — Лучше, чем если б ты параноил. Гоуст кивает, а затем вдруг чешет затылок, недоуменно нащупывает на себе чертову балаклаву, и снимает с себя ее и… кидает на пол. И хмуро смотрит на нее, как на какое-то сбитое животное на обочине, или что-то вызывающее отвращение и незнакомое. Будто не сам только что ее бросил. — Подбородок чешется, — похоронно говорит он и трет его ладонью со стороны шрама. — И волосы тоже… Джонни моргает. — Да, на тебя абсолютно не действует, Райли, ты прав! Затем происходит много разных событий, от которых Джонни уронил бы свою свою челюсть в более трезвом состоянии. Но на тот момент медленной умиротворенности ему все кажется логичным (ржать он над этим будет на следующий день). Гоуст сначала наклоняется на стуле, смотрит на свои ноги, затем тянется вниз и начинает расшнуровывать тяжелые ботинки, форменные, медленно и с абсолютной серьезной сосредоточенностью, будто он занимается каким-то медитативным делом, вроде распутывания длинной веревки. Затем откидывает их в сторону двери. И остается в обычных высоких белых носках, он смотрит на них короткое мгновение, как до этого смотрел на балаклавы — со смесью отвращения… а потом… снимает и носки. Оставаясь босиком… Да, на него совсем ничего не действует. Это же… типичный Гоуст. Потом он кивает своим ступням. Джонни кивает им тоже, приветствуя. И спрашивает: — Бесят носки? Райли смотрит ему в глаза, совершенно не думая над этим нехарактерным для себя обычного действием: — Да, как ты узнал? — удивленно восклицает он. Джонни все же хихикает: — У Эдди, … племянника СДВГ, и типа… сестра сказала, что… «Носки — это проблема», это цитата. В одних ситуациях они нужны, а в других наоборот. Он проходил весь первый класс в школу без носков, потому что иначе не мог сосредоточиться на уроке! — У меня нет СДВГ, — говорит Саймон потерянно. — Нет, у тебя его нет, — терпеливо повторяет Джонни. — Какая-то сенсорная… раздражительность, или как это? Но это ничего страшного. Райли кивает ему вновь. Его лицо светлеет. — Челюсть странно ощущается, как будто не моя…– говорит он задумчиво. — Это нормально? Это уже становится смешным. — Она, бля, наверное разжалась… впервые за этот год, — фыркает Соуп. — Это… это на меня действует это дерьмо? — с испугом восклицает Гоуст. А Джонни в ответ только смеется: — О боже… нет, чувак, это твое нормальное поведение. — Что если… что если станет хуже? — растерянно повторяет Саймон. МакТавиш качает головой. — Да перестань загонять свои мозги, просто не думай об этом. Не станет хуже… Хочешь, я включу музыку… это тоже может быть интересно… или поговорим о всякой херне… — Нет, это… кто-то услышит, — хмуро отвечает тот. Ну, нет, так нет. — С тобой все хорошо? — спрашивает он строго. — Кроме привычной паранойи? — Дда, — неуверенно отвечает Гоуст, прислушиваясь к себе. Он опирается локтями на колени, широко расставив ноги. — Может быть… чуть жарко… Джонни откидывает голову назад, на покрывало своей койки, и закрывает глаза, и наслаждается коротким ощущением покачивания. Этот эффект не как от алкоголя, не вызывает тошнотворного головокружения, а лишь легкую смазанность. И тепло. Он не курил никакой херни кроме сигарет лет пять… и даже сейчас бы тоже не курил, если бы не собирался продемонстрировать Гоусту, что все окей своим примером. Но на него всегда это действовало мягче, он просто становился чуть смешливее и спокойнее. Быть может, потому что он в обычной жизни и так смеется слишком много. Он знает людей, которые отлично работают в офисе, накурившись с утра… пффф… видимо, у каждого активируется своя скрытая личность. Он не знает, почему эта аддикция считается более порицаемой нежели пьяное вождение?.. Если конечно не укуриваться в слюни. Но при таком подходе любая зависимость может стать фатальной… Чего стоят группы анонимных сексоголиков… или лудоманов?! Тысячи зависимых. Джонни открывает глаза и пялится на Саймона, внимательно разглядывающего ногти на левой руке. На которого все это оказало намного более расслабляющий эффект, чем можно предположить… но Джонни подозревает, почему так — потому что контраст между демонстрируемой личностью и настоящей, на глубине, — много больше, чем у него самого… и поэтому какие-то мелкие человеческие причуды на лейтенанте кажутся невиданным нонсенсом. Когда он не демонстрировал ранее ни одну. Джонни философски размышляет, какой тот на самом деле… Минутой позже — хотя никто не уверен в нынешнем течении времени — Гоуст слезает со своего стула, усаживается на пол рядом с Джонни и прикуривает сигарету, совладав с зажигалкой с третьего раза, что могло бы быть забавным. — Расскажи мне еще о своей семье, — говорит он тихо. Джонни поворачивается к нему. Пялится на профиль. Без своего мрачного насупленного выражения подозрения – давайте признаем, он видел его без маски только с таким выражением лица — Гоуст выглядит моложе, и как-то, черт знает… иначе. А еще… Джонни прячет улыбку, прикрывая рот ладонью — на его виске он замечает несколько бледных веснушек… видимо, то место, которое оказывается на солнце в прорези маски. — Да нечего рассказывать, младшая сестра, вышла восемь лет назад замуж за хорошего парня, Патрик… то ли врач то ли кто-то еще, что-то делает с позвоночником, — говорит он. — Хиропракт?.. Нет, это лженаука… Эмм… мануальный терапевт? В общем, нечто такое же скучное… хороший скучный парень, без всякого говна. Саймон протягивает ему сигарету и Джонни с благодарностью кивает. Делает затяжку. Дым имеет странный вкус, но это нормально. То есть… искажение вкуса… Он замечает, что Райли пялится на него — чуть более беззастенчиво, чем обычно — и поднимает брови вопросительно. — Чего? Чего ты пялишься? Гоуст опускает взгляд. — Нет, ничего, — говорит он быстро. — Просто… типа, хорошо… что хороший парень без говна. Он пожимает плечом в сторону Джонни, имея в виду его сестру и ее мужа, но это и так понятно. — Окей, насчет тебя… что у тебя за татуировка? –спрашивает МакТавиш и улыбается. Потому что лицо Райли мгновенно становится сосредоточенным. — Сделай попроще выражение… я просто спрашиваю что на ней? Лицо Саймона вновь расправляется в промежуточную версию умиротворенности и сосредоточенности. Джонни передает ему сигарету обратно, чтоб отвлечь. — Да ну всякое… — он мнется. Затем будто в дефиците слов тянет выше рукав с левого предплечья. — Какая-то мрачная фигня… Джонни пялится… сейчас, вблизи, он видит, что местами под выцветшей краской бугрятся шрамы… это значит, что она была нанесена поверх них. Если бы после, то шрамы были бы светлыми поверх… — Иногда… ну типа, не вкладываешь какого-то смысла, все эти психологические аналитики… черный означает депрессию… бабочка означает счастье… пффф… кретины! Мне было плевать на рисунок… Я просто… сказал, что нужно скрыть… — он запинается. Это очень пространное объяснение для Гоуста. Показывающая, что он все же думает об этом. Джонни улыбается. — У меня только эмблема службы… сделали всей ротой… — Я заметил… — Райли терпеливо вздыхает от банальности его признания. — Все равно что прилепить всем одинаковые наклейки… в честь службы… все прыгнули, и ты прыгнул… — Ты только что сказал, что тебе все равно, что на тебе… но мне быть похуистом нельзя… — Да… но у тебя это единственная! — С чего это ты взял? — Я видел сегодня… — отвечает тот непосредственно. — В душевой… Джонни начинает ржать так, что кашляет. Райли пихает его плечом. — Тихо, тихо, ты… бля, заткнись Соуп! Ничего смешного! Сейчас кто-то придет… время заполночь… Он давится от смеха и пихания Гоуста не делают ситуацию менее уморительной. — Может быть, она в… труднодоступном месте! — продолжает хихикать он. Его глазам становится горячо, он доржался до слез. — Я разносторонняя личность… Саймон мрачно тушит окурок о ножку кровати. Его левый рукав все еще задран, демонстрируя пафосные картинки черепов, каких-то значков и пугающих лиц. Все это больше не несет угрожающий смысл, пока Гоуст боится, что их застукают. Вуали мрачного пафоса срываются одна за другой. — Не буду обсуждать с тобой татуировки, — ворчливо говорит Саймон, сгибая в колене левую ногу. Его правый висок с видимой стороны становится розовым. Джонни все не может угомониться. — Свои или мои? — Ничьи. МакТавиш примирительно толкает его локтем о локоть. — Да мы уже обсудили, что ты неразборчив. Набьешь «Соуп — мой лучший кореш» в следующий визит в столицу? — он опять смеется. — Ты все превращаешь в клоунаду… — А ты в занудное дерьмо, поэтому мы квиты. Ты, наверное, приходишь в себя, раз возвращается эта скука… — Пошел ты… На короткий миг между ними повисает мирная пауза. И только мягкое тепло давит на лицо Джонни, на его глазные яблоки… на ладони, которые он кладет на прохладную плитку пола, чтобы остудить. Райли сидит рядом, вновь вытянув свои длинные босые ноги, и не смущаясь происходящего. Иногда некоторые опасные идеи Джонни бывают не такими плохими, как кажутся сперва. Он косится на Саймона, который шевелит пальцами на ногах и внимательно смотрит на них. Будто проверяет сигнал — его это ноги или нет, как проверяют рефлексы в хирургии. И Джонни знает, что та гнусная часть, которая мучала Райли изнутри… она сейчас молчит… молчат его злые внутренние голоса. Они отравлены опиумным дымом… как ядовитые насекомые впадают в шок и онемение от дыма инсектицидной службы… В голове Райли много пугающих шелестящих хищных существ… и они пока валяются на полу, одурманенные дымом… …пока Саймон спрашивает про его сестру, потому что ему хочется поговорить о чем-то… хорошем, раз у него нет своего хорошего, то послушать про чужое… Джонни знает это. Знает, почему тот спрашивает. Убедиться, что у других бывает все хорошо… и просто ты вытащил не тот лотерейный билет. И паршивые сломанные люди не спрашивают о таком, им от такого тошно… что у кого-то дела идут хорошо… что кто-то целый здоровый и счастливый… Но Райли… победив всех, кто затыкал ему рот… спрашивает… Но они скоро проснутся, очухаются, эти чешуйчатые зубастые твари, с отравленными жалами и клыками… они заберут этого Райли с собой… и оставят вместо него Гоуста. И они очень не любят Джонни… МакТавиш закрывает глаза. Он вытащит Саймона оттуда, из их черного кишащего ядом царства. Быть может, это будет стоить ему чего-то… но он не может бросить его там. Он поворачивается к Саймону Райли, смотрит на его слишком тонкое и аккуратное для его комплекции ухо, и легонько пинает его голую ступню своим грубым ботинком. — Рефлексы работают? — спрашивает он мягко. — Да, — коротко и хрипло отвечает тот. — Хочешь пить? — Ага. Очень. — Пошли, сходим к автомату? Небось, все уже угомонились… Саймон смотрит на него расширившимися — по понятной причине — зрачками. — Вдруг нас поймают? — в этом состоянии у них с его племянником много больше общего, чем может показаться. — Хочешь остаться тут? Поспать? Я могу сходить один… — Нет, — быстро говорит Гоуст. — Я не хочу остаться. Джонни кивает. — Я знаю, потому и предложил. Надевай обратно ботинки, — говорит он и поднимается. Затем подает руку Саймону, и с трудом тащит его наверх, будто тот совсем не помогает ему в процессе поднимания его тела с пола — тот чертовски тяжелый от этой ленивой расслабленности. Затем ему в голову приходит новый дурацкий и веселый факт. — И можешь не надевать ебаные носки, — смеется он тихонько. — Я никому не раскрою твою тайну.