Чувства, взятые напрокат

Мистер Джованни Пеллегрини

Пять лет спустя. Манхассет Хиллс, Нью-Йорк. 08:15 AM       Я встал слишком рано только для того, чтобы побыстрее разобраться с вечными бухгалтерскими бумагами, хотя планировал сделать это еще неделю назад, но… сейчас не находилось столько времени как раньше, хоть тогда я тоже задерживался ночами напролет в кабинете. От этого меня пыталась отгородить Габриэлла, бывало, даже обижаясь. Конечно, я понимал, что таким образом она заботилась обо мне и здоровом сне, потому что тяжело работать, заключать сделки и следить за людьми, когда все, чего желает организм, — длительный сон.       Честно говоря, уже как несколько лет мы с женой лишились утреннего сна, поэтому очень редко могли себе позволить проспать до, например, одиннадцати часов — максимум до девяти, и то по выходным, если у нашего маленького урагана, который вставал слишком рано и прибегал к нам, энергия падала на ноль после прошедшего дня. Если же энергия оставалась, мы с Габриэллой засыпали с мыслями о том, что проснемся, во-первых, не сами, а во-вторых, где-то в полвосьмого или в восемь, так как ураган плюхнется на нас сверху, затем растолкает в разные стороны и ляжет между нами, ожидая, пока мы окончательно встанем, чтобы время уделялось только… ей.       Это было чем-то необычным, до сих пор, — иметь ребенка, то есть… воспитывать, кормить, гулять, ругать, хвалить, предостерегать, а что самое главное — чему-то учить и подавать пример. Наверное, в этом плане я до безумия боялся быть похожим на отца, потому что всегда перед глазами стоял только он.       Я любил детей, причем всегда, и желал обзавестись своими, однако подобный страх иногда сковывал движения, либо я прикусывал язык, думая, что говорил что-то неправильно — не для детских ушей, или было слишком рано для таких важных речей, потому что ураган не воспримет эти речи всерьез.       В памяти все еще свежа была та ночь, когда Габриэлла не могла заснуть и крутилась с часов так двенадцати до двух в кровати, из-за чего будила и меня, мы поехали в больницу. Казалось бы… прошло много времени, однако даже жена в дни рождения маленького урагана чувствовала себя немного неважно и некомфортно, поэтому я старался в этот день брать всё на себя, либо помогала няня.       Несколькими минутами ранее в кабинет забежал человечек и сначала пытался поиграть со мной в прятки, прячась под письменным столом, за которым сидел я, но не подозревал, что держал руки в том же месте, под которым прятался, поэтому не составляло труда найти его и услышать громкий смех, который заставлял и нас с женой улыбаться.       В конечном итоге ураган пришелся не только на письменный стол, но и на мои ноги, за которые любили цепляться, будто я дерево или перекладина, и пришлось поднять его с помощью рук к себе на колени, усаживая поудобнее, перед этим отодвинув кресло и наклонившись под стол, замечая коварную ухмылку и растрепанные рыжие волосы, совсем как у Габриэллы, а веснушки на носу добавляли еще большей схожести между ними.       Я продолжал копаться в бумагах, пока ураган спокойно сидел на коленях и чем-то черкал по пустому листе бумаги. Не подозревал, что этот маленький человек снова не помыл руки после еды, поэтому, когда решил взглянуть на лист, широко раскрыл глаза — ураган рисовал шоколадными пальцами, и это означало одно: стол — в шоколаде, ноги — в шоколаде, а вскоре и я тоже буду в шоколаде, потому что кто-то решил, что я все же смилуюсь и попробую сладкое…       — Дани, — мягко позвал дочь, когда она в очередной раз полезла руками в лицо, самостоятельно перевернувшись корпусом навстречу ко мне, оперевшись спиной о край письменного стола.       Честно говоря, было все равно, что она таким образом пачкала мою и свою одежду — мы давно поняли, что этого не избежать, точнее… я понял, ведь Габриэлла уже воспитала, да и продолжала воспитывать Эмилию — вот только уже вместе со мной. Однако я все еще ненавидел сладкое, и это вряд ли когда-нибудь могло измениться, поэтому — не хотел есть шоколад даже таким образом, когда он едва попадал на губы с помощью маленьких пальчиков.       — Даниэлла, — громче произнес полное имя: обычно мы звали ее так, когда она что-то вытворяла, но дочь все равно лазала, ползла и топтала меня, переминаясь теперь с одной ноги на другую, окончательно встав на моих коленях, держась ладошками за шею и волосы, не обращая никакого внимания на меня и на то, что я говорил — лишь изредка издавала смешки и хитро улыбалась, и это у нее получилось лучше всего на свете — хулиганить.       Не верил, что наша с Габриэллой дочь так выросла. Когда она родилась — такая маленькая и беззащитная, — казалось, что еще долгое время будет выглядеть только так: лежать в люльке или кроватке, укутанная в одеяло или простыню, с соской во рту… Сейчас же Даниэлле исполнилось три года, и она делала все, что ей вздумается — по крайней мере, если не предотвратить катастрофу и не проследить за ней, иначе — полный крах дома, причем во всех комнатах.       Она достаточно активный ребенок, которому трудно усидеть на месте, и потому, что мы с женой, что няня, Аллена, буквально бегали за Даниэллой, чтобы она, не дай Бог, не напоролась на что-то — у нее была привычка не смотреть под ноги, особенно когда спускалась или поднималась по лестнице.       — Твой папа не любит сладкое, poupée, — попытался еще раз и увернулся от шоколадных пальцев, склонив голову вбок, затем, обвив руками хрупкую фигуру, чуть отодвинул дочь от себя, отчего ноги повисли над моими бедрами и письменным столом.       Даниэлла залилась смехом и задрыгала ногами. Ее лучезарная и озорная улыбка могла бы осветить весь белый свет, но пока что освещала только нас с женой и наших близких. Однако… я уже представлял, как буду бояться отпускать дочь куда-либо, все еще четко помня эмоции от мнимой потери Габриэллы — никогда не забуду, как уже почти сдался и позволил чуть ли не убить себя русским или русской — Элеоноре, которая яро защищала своего мужа.       — Ты все еще думаешь, что ей не все равно? — усмехнулась Габриэлла, когда неожиданно вошла в кабинет; видимо, смех дочери сильно приглушил ее шаги, либо это я так отчаянно пытался не дать Даниэлле съесть очередную порцию шоколада с рук.       — Я думал, что имею авторитет для нашей дочери, — ухмыльнувшись, ответил я, ловя легкую улыбку жены в нашу сторону, и попытался аккуратно отодвинуть кресло от письменного стола, продолжая держать дочь на расстоянии от себя. — Ты разбаловала ее, sole, — как факт сказал я и приподнял бровь, встречаясь теперь со взглядом, мол, правда что ли? Я виновата?       Наверное, мы оба виноваты в этом, ведь первый ребенок это всегда особенное и то, чего — кого — ждал с нетерпением, поэтому им позволялось гораздо большее, а уже потом, на опыте, вторые, третьи и так далее росли в совершенно другой обстановке, возможно, не в такой взбалмошной и порой с вопросами на засыпку: «как менять подгузник?» — лично с моей стороны.       Наконец я поднялся на ноги, вышел из-за стола, взяв на руки Даниэллу, и еще дальше отодвинул дочь от себя, осматривая то, что осталось от моей серой футболки — ничего, как я и предполагал. За этими движениями последовал нежный смех Габриэллы, когда и она смогла рассмотреть то, во что превратилась моя домашняя одежда, да и не только моя — Даниэллы в том числе.       — Так, все, прекращай, Дани. Иди лучше умойся и вымой руки, — настоятельно порекомендовал я, опуская ее на пол, но, судя по выражению лица дочери, она не собиралась следовать моим указаниям, и это, порой, настораживало и… немного выводило из себя, хотя я не использовал приказы в отношении любимых и близких людей — только к мафии.       — И в кого она такая быстрая? — поинтересовалась Габриэлла, сложа руки под грудью, когда Даниэлла пробежала мимо нее, после чего послышались шаги по лестнице, и оглядев меня еще раз.       Я практически ответил на вопрос, как в этот же миг за спиной жены появилась Аннабелла, заправляя передние пряди волос за уши, поэтому лишь кивнул в ее сторону, и Габриэлла повернула голову, заглядывая себе за плечо, едва испугавшись такому неожиданному прибытию моей сестры в наш дом, но, кажется, она планировала остаться здесь, так как нам нужно было уехать.       — Чего, чего говоришь, братец? — ярко улыбнувшись, отчего на щеках появились ямочки, и весело отозвавшись, спросила Аннабелла, входя в кабинет.       — Он утверждает, что Даниэлла похожа с тобой характером, — ответила за меня Габриэлла, и я кивнул, развернувшись к столу, чтобы собрать те листы бумаги, которые испачкались в шоколаде. — То есть… скверным, — вдруг продолжила шепотом жена, и я, вопросительно выгнув бровь, бросил на нее непонимающий взгляд.       — О, это не новость, что Джо такого мнения обо мне, — махнув рукой и переведя большие серые глаза в сторону, успокоила она. — О своей любимой сестре, вообще-то! — в следующую же секунду завопила Аннабелла, и Габриэлла рассмеялась.       Конечно, это все шутки ради. Я до сих пор смотрел на сестру с некой опаской, потому что то, каким взглядом она убивала меня, когда узнала о смерти отца, причем практически от моих рук, думал, что никогда уже не отделаюсь от роли «ты убил нашего самого близкого человека», однако… спустя столько лет Аннабелла не то чтобы приняла и явно не до конца простила, просто… не могла отказаться от братско-сестринской связи и девиза «Мы одной крови».       Это ли не настоящая любовь между братом и сестрой? И, честно говоря, тогда, в те мгновения, ее горькие слезы и кулаки, стучащие по моей груди, считал себя самым настоящим монстром, которым и останусь для родной сестры на всю жизнь…       Габриэлла кивнула, взглянув сначала на меня, потом на Аннабеллу, и скрылась за дверью, вероятно, чтобы спуститься вниз и проверить Даниэллу, которая могла уже натворить дел, превратившись не просто в ураган — ураганище, поэтому мы с сестрой остались наедине: стояли поодаль друг от друга, напротив друг друга, и тишина окутывала со всех сторон, пока я не прервал ее:       — Белла…       — Джо, — сразу же перебила она, легонько улыбнувшись, — о чем бы ты снова не думал, не стоит, — мотнула головой Аннабелла. — Послушай, я не хочу отрицать, что мне уже не больно от… — сестра замялась, однако ей не нужно было говорить «смерти папы», и так все ясно, как в солнечный день. — В общем, ты ведь понимаешь меня, да? — спросила Аннабелла, потерев указательным пальцем место между бровями — даже в этом жесте мы были с ней похожи, вот только я обычно тер переносицу. — Но спустя столько лет я поняла, что у тебя не было другого выхода и что по-другому невозможно было спасти Габриэллу — твою любимую, — серьезным тоном тихо сказала она; сестра явно уже совсем взрослая — да, я почти принял это.       Слова, которые давали облегчение. Слова, которые ждал так много времени, отчего, казалось, отчаялся и смирился с тем, что не услышу никогда.       — Может, на твоем месте я поступила бы точно так же, Джо, — мягко заключила Аннабелла и медленно подошла ко мне, протянув руки, будто приглашая обняться. — Обнимашки? — теперь ее губы расплылись в голливудской улыбке, и я узнал в ней ту самую веселую и иногда раздражающую сестру, которая сейчас, в настоящее время, скрывалась где-то внутри.       Когда я лишь кивнул, Аннабелла буквально врезалась в меня и сжала так сильно, будто мы не обнимались уже очень долгое время, однако дело было в том, что именно таким образом — крепко, как в старые добрые — точно не придавались искренности, ведь и сами друг с другом не проявляли искренности из-за чувств, с моей стороны, вины, со стороны сестры — обида, горечь, боль.       — Спасибо, — еле слышно прошептал я, оперевшись подбородком о макушку Аннабеллы — от нее пахло чем-то цветочным вкупе с тяжелым запахом, и теперь он стал частью ее, а тот, кто носил его, точно так же взял на себя часть запаха Аннабеллы; в общем, как это обычно и бывало — влюбленные становились единым целым.       Через несколько минут мы отстранились друг от друга и услышали, как Аллена звала Даниэллу, видимо, чтобы собраться на улицу — в это время они прогуливались на заднем дворе, точнее Даниэлла бегала туда-сюда, совсем не похожая на тех девочек, которых мы с Габриэллой встречали, например, в парках, играющих в куклы, хотя не считал себя тем, кто разделял, что куклы — только для девочек, а машинки — только для мальчиков.       — Я останусь здесь, пока вы будете узнавать новости? — пролепетала Аннабелла, быстро спускаясь следом по лестнице. — Хочу поиграться со своей любимой племяшкой! — задорно продолжила она, и в голове я уже представил, как мы с женой возвращаемся домой, а от него… ничего не осталось, зная характеры этих хулиганок. — Научу ее плохим словечкам… — протянула Аннабелла, когда прыгнула со ступеньки на пол, чуть не врезавшись в мою спину.       Я повернулся навстречу к ней и вопросительно выгнул бровь, понимая, конечно же, что это очередная шутка, но в то же время не сомневался — такое вполне могло произойти, может, не сейчас, однако потом — обязательно, когда Даниэлла станет совсем взрослой, и пока что на самом деле этого совершенно не хотелось ни мне, ни Габриэлле.       — Белла, мы так часто говорим тебе, что ты, и не только ты, можешь оставаться у нас хоть на неделю, что я до сих пор удивляюсь подобным вопросам, — отозвался я и проследил краем глаза за женой, которая уже переоделась в летнее свободное платье оранжевого цвета, теперь, кажется, завязывая волосы в низкий пучок — в Нью-Йорке стояла жара, которая в принципе ему не свойственна. — Прошу тебя, не упускай Даниэллу из виду, — последнее, что с тихой опаской в голосе произнес я и уловил короткий кивок от сестры, которая после решила удалиться в гостиную.       Я собирался пойти к Габриэлле, чтобы сказать о том, что нам стоило уже выезжать, если хотели успеть к назначенному времени, однако…       — Дядя Джо! — раздался тонкий и одновременно громкий голос за спиной, и пришлось остановиться, поняв, кто стоит позади.       Эмилия.       Черт, кажется, никто из нас двоих, а может, не только двоих, не верил, что она — здесь, с нами, живет в нашем — теперь и ее — доме, счастливая, улыбчивая, взрослая — как никак исполнилось двенадцать лет, а что самое главное — росла в материнской любви и безопасности.       Ее появление произошло так неожиданно в тот день, но… оно случилось, опять же, с помощью Энолы, которая, даже не предупредив, подъехала к воротам дома и, выйдя из машины, нажала на кнопку вызова. Тогда я напрягся и готов был выхватить пистолет из кобуры — как раз собирался в те минуты отъехать по делам — как только наткнулся на Малевскую, открыв калитку, однако… за ее спиной стояла малышка, переминаясь с ноги на ногу.       Единственная фраза, сказанная Энолой: «Теперь дочь и мать могут стать счастливыми, не беспокоясь о своем тиране» — расставила не все точки над «И», лишь было ясно одно — того, кто причинил гораздо больше, чем кто-либо другой, боли моей жене и Эмилии — больше нет. И никогда не будет.       — Да, Эми? — спросил я, когда она появилась передо мной, отбрасывая темные длинные волосы за плечи.       — Я хотела заказать книги в одном интернет-магазине… — как-то неловко начала Эмилия, не смотря в мое лицо, а бегая серыми радужками по сторонам, — …и мне… мне не хватило денег на карточке, чтобы оплатить их, а, если не сделать этого в течение часа, заказ будет отменен, но эти книги в единственном экземпляре… — все же объяснила она, и только под конец заметил, как Эмилия заламывает пальцы на руках точно так же, как и ее мать, когда нервничает и волнуется.       Я продолжал внимательно следить за ее эмоциями, которые ярко прослеживались на миловидном лице — детские щеки с легким румянцем придавали Эмилии легкость и наивность, и в голове до сих пор никак не укладывалась мысль, что она — дочь Маттео.       — Эми, что ты хочешь этим сказать? — немного с напором поинтересовался я, пытаясь поймать ее глаза.       На удивление, она все еще была застенчива со мной, и мы только недавно перешли от «Джованни» к «Джо» и «дядя Джо» — не планировал идти дальше, то есть не требовал ни от Габриэллы, ни от ее дочери, чтобы Эмилия относилась ко мне как к отцу, приемному отцу, и звала папой, потому что четко понимал, для нее папа — Маттео, а лично я мог воспринимать малышку — да, все еще малышку — как приемную дочь, ведь это никак и никем не запрещалось.       — Хотела спросить… не одолжишь ли ты мне немного денег? Обычно… мама кладет на мою карточку, но сейчас она сильно занята сборами, поэтому… — с каждым произнесенным словом Эмилия краснела все сильнее, а хруст от пальцев раздавался чуть ли не по всему коридору.       Не оставалось ничего, кроме того, чтобы мягко опустить ладонь на ее руки, дабы успокоить. После этого, когда малышка ощутила мою поддержку, Эмилия наконец-то посмотрела на меня, подняв подбородок и большие детские глаза, искрящиеся неуверенностью — и откуда это в ней?       — Эми, мы же обсуждали с тобой, что разные фамилии не делают нас чужими, — напомнил, склонив голову вбок. — Мы — одна семья, понимаешь? — мягко спросил я и теперь дотронулся до румяной щеки, немного ущипнув, когда почувствовал, что ее руки больше не дрожали, а пальцы — не ломали друг друга. — Это нормально, если ты попросишь у меня денег, особенно, для учебы, потому что я — обеспечиваю свою семью всем, что необходимо, — твердым голосом продолжил я и попутно достал телефон, после открыл приложение банка и быстро перевел ту сумму денег, которую обычно переводила Габриэлла, а уже буквально через несколько секунд на ее телефон пришло сообщение о зачислении. — Твои книги никуда не пропадут, Эми, — улыбнувшись и щелкнув указательным пальцем по ее кончику носа, оповестил я.       Она снова смущенно улыбнулась и поблагодарила:       — Спасибо, дядя Джо.       В следующую минуту на нас наткнулась Габриэлла и, приподняв уголки губ, сказала малышке, что они на какое-то время останутся одни — только с няней, Аннабеллой и телохранителями, после чего посмотрела на меня, и я понял по любимым глазам цвета чистого неба, что можно выходить из дома. «NewYork-Presbyterian Hospital», район Манхэттен, Нью-Йорк. 11:05 AM       Дорога до больницы не занимала больше тридцати минут — мы посещали ее уже не раз и даже не в эти месяцы, а три года назад с Даниэллой: и когда она была совсем крохой, живя в животе Габриэллы, и когда уже выросла с креветки до полноценного человека, и когда родилась, будучи нашей первой куколкой, которую поначалу я боялся брать на руки, но Габриэлла с первых минут доверяла мне и смотрела настолько благодарно со слезами на глазах за то, что я был рядом все трудные часы, то есть от начала схваток до рождения дочери.       В ту беременность не было такого, что жена быстро отключалась в машине, однако сейчас… когда мы ехали дольше десяти минут, Габриэлла отключалась и мирно посапывала на пассажирском сиденье, а я, останавливаясь на красных светофорах, переводил на нее мягкий взгляд и улыбался этой безмятежности и… доверии, опять же.       Теперь моя машина не знала высоких скоростей, особенно, если в ней сидела семья — больше никаких игр с опасностью, никакого неосознанного риска, потому что все это было лишь потому, что я чувствовал одиночество и то, что меня практически никто не понимал, но… спустя столько лет такой человек находится рядом каждый день, и я — самый счастливый, хотя порой боялся даже думать о подобном, не то что говорить вслух.       — Sole, мы приехали, — тихо произнес я и дотронулся до нежной тыльной стороны ладони, лежащей на уже заметном животе. — Конечно, доктор подождет нас, но…       — Тш-ш, — вдруг прервала Габриэлла и сонно посмотрела на меня, открыв глаза. — Тебе нужно как-то развлекать меня, чтобы я не засыпала в машине, — усмехнулась она и другой рукой дотронулась до моей, которая все еще лежала на ее. — А я ведь… хотела спросить об Эмилии, — вспомнила жена, и я вопросительно выгнул бровь, мол, о чем речь? — О том, что она хотела. Выглядела как-то потерянно, — объяснила Габриэлла и села ровнее на сиденье, поправив платье.       — У нее закончились деньги на карточке, — начал я и заметил удивленное выражение лица; может, задумалась, куда Эмилия подевала предыдущую сумму? — Малышка попросила денег на книги, но очень стеснялась, будто я — чужой человек, хоть уже и дядя Джо, а не Джованни, — признался я, не скрывая что-либо из нашего разговора, и не сказал бы, что как-то задевало подобное поведение, возможно, я сам себя накручивал, потому что еще с семи лет Эмилия довольно тепло смотрела на меня и не боялась подходить.       — О, кажется, я забыла перевести деньги… — задумчиво сказала Габриэлла, проверяя время на телефоне, когда экран загорелся от входящего сообщения. — Но, Джо, она любит тебя, — внезапно выпалила жена, и я смущенно улыбнулся, ощутив стук в груди — приятный удар сердца. — Эмилия растет, становится девушкой, поэтому начинает стесняться и где-то заламываться, ведь ребенком гораздо проще искать подходы к взрослым, да и не только, — пожав плечами продолжила жена, и, честно говоря, в каком-то плане тоже понимал это. — Поверь, ты для нее как второй папа, просто пока что Эмилии сложно принять это до конца, — успокоила Габриэлла и, отстегнув ремень безопасности, аккуратно дотянулась до моих губ и оставила легкий поцелуй, после которого я выбрался из машины и поспешил открыть для нее дверь, затем подал руку, и, как только она выпрямилась, мы прошли внутрь больницы, где нас уже ожидали.       Доктор, как и всегда, кажется, освободил для нас место и перед, и после, чтобы если вдруг мы приехали бы раньше или позже, то ничего страшного, да и я договаривался обычно в те дни, когда здесь находилось поменьше народу — не нужны сплетни, новые заголовки в газетах и журналах, и самое главное: не нужны лишние глаза, которые могли не так посмотреть на Габриэллу — да, только она была важна, никак не я, хотя, если бы жена умела читать мысли, прямо сейчас я, скорее всего, получил бы.       — Итак, что интересного расскажете, миссис Пеллегрини? — после того, как поприветствовал нас, спросил доктор, пока Габриэлла укладывалась на кушетку для того, чтобы сделать УЗИ.       — По-прежнему таскаю соленое ночью, — хихикнула жена, и я тут же припомнил, как проснулся в одиночестве в кровати и почти схватился за сердце, думая о том, что что-то случилось, однако, спустившись на первый этаж, застал Габриэллу за поеданием арахиса, причем практически вся пачка уже была пуста. — Иногда чувствую шевеление, но пока не сильное. Муж… не успевает приложить руку к тому месту, где малыш бьет ногой или рукой, — взглянув на меня, рассказала Габриэлла с улыбкой.       — Уверен, у вас будет активный ребенок, и вы еще устанете от того, как он будет пинаться, — усмехнулся доктор и приготовил жидкость, которую обычно размазывали по животу.       Несколько мгновений и на экране появились сначала черные точки, в которых ничего было непонятно, потом… так как это было 3D УЗИ, что я, что жена разглядели маленького человечка, который, по словам доктора, улыбался нам — мы заметили не сразу, лишь приглядевшись.       — Теперь можно получше рассмотреть все части тела и… — снова заговорил доктор, водя аппаратом по животу туда-сюда, — …с точностью сказать, что это — мальчик. Вот, взгляните сюда.       Он указал пальцем на нижнюю часть экрана, и наши глаза, наверное, одновременно опустились на ту часть тела малыша, которая подтверждала слова доктора.       Голубые радужки впились в меня после нескольких секунд, в которые смотрели на экран, и я прочитал в них некое… расслабление?.. Неужели Габриэлла все еще возвращалась к тому времени, когда девочка являлась ничем иным, как приговором?.. Неужели до сих пор сравнивала нас с Маттео или попросту гоняла в красивой голове мысли о том, что даже если бы это вновь девочка, я бы… Сделал что?.. Не мог представить, что отказался бы от собственного ребенка или, чего хуже, от жены, ведь это — наш ребенок, в нем течет наша кровь и плоть, поэтому плевать я хотел на пол.       Вероятно, мое мышление кардинально отличалось от мышления людей, вступивших в мафию и все еще вступающих, потому что для этого мира крайней важно рождение наследника, но в каком, черт возьми, веке мы живем, чтобы зацикливаться на том, что только мужчины умеют править, управлять и вести за собой людей?       Мнение на этот счет совершенно изменилось с тех пор, как Энола Малевская встала во главе семьи Бернарди. Являлась ли их мафия, Скорпионы, как они прозвали себя, до сих пор Бернарди или же носила русскую фамилию — никто толком понятия не имел. В каком-то плане я тихо радовался, может, даже злорадствовал, потому что семья ублюдка, который разрушил жизнь моей жены, потерпела крах — карма настигла неожиданно и с совершенно незнакомой стороны.       Доктор, перед тем как отпустить нас и выдать фотографию, на которой отчетливо виднелся наш сын — теперь с точностью почти девяносто процентов — дал некоторые рекомендации по питанию, режиму сна и тому подобное, не забыв отметить, что, если очень уж сильно хотелось соленого, лучше не отказываться, а удовлетворить потребности то ли организма, то ли самого ребенка, на что мы согласились и попрощались до следующего приема.       — Джо… — прошептала еле слышно Габриэлла, когда остановилась возле машины, выйдя из здания больницы, ловя лицом легкий летний ветерок.       — Габи? — подойдя к ней плечом к плечу, также тихо произнес я, взяв холодную ладонь в свою.       — Это в самом деле мальчик… — продолжила жена и взглянула на меня едва слезящимися глазами.       — Да, я знаю, sole, — все же ответил я и сжал ее руку сильнее, прогладив большим пальцем костяшку указательного пальца, на что получил легкую улыбку.       — Что если бы… это была девочка? — осторожно, будто бы боясь то ли меня, то ли собственных мыслей, задала вопрос Габриэлла, и рыжие волосы, которые еще за прошлую беременность довольно-таки сильно отросли, взметнулись с хрупких плеч за спину.       Желание усмехнуться почти перебороло остальные чувства и эмоции, однако не хотелось портить такой интимный и открытый момент, поэтому я лишь коротко, но твердо, с серьезностью и с любовью прошептал, глядя на веснушчатый нос:       — Я бы любил тебя еще сильнее, Габриэлла.