Чувства, взятые напрокат

Мистер Джованни Пеллегрини

Район Бруклин, Нью-Йорк. 07:15 PM       Я не знал, что делать дальше… Никогда не чувствовал себя таким беспомощным и разбитым, как в данный момент. Это и правда казалось чем-то нереальным и тем, чего вообще никак не должно было случиться, однако… глаза все еще щипало, кожа горела, нос вдыхал черный дым и копоть, которые оседали в легких. Возможно, прямо сейчас хотелось задохнуться, от того вдыхал еще сильнее и глубже, продолжая стоять на коленях, не заботясь о том, что ощущал боль в коленных чашечках от грубого и неровного асфальта даже через брюки.       Как я мог допустить это?.. Как мог отпустить ее одну, когда интуиция говорила «нет», когда буквально кричала и вела за машиной Доменико — за ней. Как мог тупо стоять, слушать издевательство русского и ничего, черт возьми, не делать?!..       Отец был прав. Крестный был прав. Все, кто сомневался во мне, — правы.       Никакой я не Дон. Никакой не Босс. Никакой не глава семьи.       Наша с сестрой мама зря считала, что я — достоин, что я — буду лучше. Не лучше, а гораздо хуже, потому что все, что я сделал, — позволил любимой женщине умереть, позволил играть с собой, позволил себе в очередной раз поверить людям, которым еще давно, когда мы с отцом убили одного из Малевских, не доверяли.       Эти мысли убивали — может, даже быстрее, чем огонь и взрыв убили мою жену. Я готов был рухнуть на асфальт и сначала закричать, стуча кулаками по твердой поверхности, стирая костяшки пальцев в кровь, после… зарыдать, как дитя, но… не мог еще и этого себе позволить, по крайней мере, на глазах у людей, на глазах у русских, которые, уверен, наблюдали за всем шоу, а вечером собирались отпраздновать мое поражение, ведь они сделали то, о чем мечтали долгое время, — отомстили за своего человека, что, в принципе, если так подумать, абсолютная норма; вероятно, только я пытался отказаться от вендетты, прекратить весь этот круг, вырваться из него, чтобы жить спокойно — невозможно, так как не только я решал это, но и другие…       Где-то сбоку засвистели шины, хлопнула дверь, послышались шаги — казалось, я слышал все, что происходит в округе, хотя не хотел вовсе — лучше оглохнуть, ослепнуть, стать бесчувственным и безэмоциональным, чем пытаться унять дрожь в теле, боль в сердце и тяжесть на душе.       Было настолько все равно, кто внезапно появился рядом — пусть даже сами русские, которые сейчас скрутят и увезут в подвал, чтобы пытать, а я — не буду сопротивляться, пуская все на самотек, хотя не должен был, потому что я обязан думать не только о себе и своих чувствах, но и о Розалии… Не часто лично я употреблял название нашей мафиозной семьи, которое брало начало из Италии, из Палермо, однако по какой-то причине в данное мгновение оно ярким и кровавым светом горело перед глазами, будто я предавал ее, их, всех…       «Ты уничтожишь ту, которую полюбишь».       Кто-то тронул меня за плечо, причем сильной хваткой, от которой я едва пошатнулся, но, опять же, не сдвинулся, не попытался подняться, лишь продолжал смотреть прямо, на машину, которая все еще полыхала.       — Джованни! — раздался громкий голос Кристиано сбоку; вероятно, он звал меня уже очень долго. — Джованни! — еще одна попытка достучаться, но кто он такой, чтобы я его слушал? — Надо уходить!       Зачем? Куда уходить? Для чего? Чтобы я вернулся в пустой и одинокий дом? Чтобы не услышал ничего, кроме тишины? Чтобы, если вдруг заиграл джаз, я — возненавидел его?.. Чтобы… заглянуть в мастерскую на втором этаже и увидеть оставленные наспех вещи, глину, краски, к которым Габриэлла еще планировала притронуться?.. Это все окончательно сломало бы, а может, я уже сломался — только еле-еле держался, чтобы хоть сколько-нибудь сохранить лицо Босса.       — Сейчас же! — практически приказал Капо, и пальцы впились в плечо — краем глаза я видел, насколько сурово выражение его лица; скорее всего, нам и правда лучше было смыться отсюда, но я не мог сдвинуться с места…       Он попытался поднять меня, чуть ли не хватая теперь двумя руками за предплечья, как капризного ребенка, который не собирался уходить, пока не сделают то, чего он требует, но наконец-то я совладал с собой, по крайней мере, с некоторыми частями тела, потому поднял руки, перевел взгляд, полный темноты и говорящий «лучше не подходи», и попытался оттолкнуть Кристиано, чтобы не мешался, чтобы не старался — уже ничего не поможет, даже его практика дыхания на четыре счета или на сколько там, черт возьми?!       — Dannazione, ну же! — почти заорал он, все еще надеясь достучаться до меня, возможно, и до агрессивной стороны, которая понемногу, но проявляла себя в виде сжатых кулаков и желваков, бегающих по лицу от плотно сжатых челюстей.       На этот раз Капо встал напротив, заслонив вид на дымящуюся груду железа, которое недавно представляло из себя машину, где каких-то несколько минут назад сидели Доменико и Габриэлла. Боже… я даже не представлял, что ощущаешь, когда тебя охватывает огонь, когда буквально разрывает на части, и… надеялся, что жена умерла быстро…       Капо продолжал мозолить глаза, и теперь я уже не на шутку разозлился. Правильно: на смену беспомощности всегда приходила агрессия, и ее я ждал гораздо сильнее, чем когда-либо, ведь теперь разрешалось крушить все на своем пути и совершать необдуманные поступки.       — Отойди! — лишь приказал я, но Кристиано отрицательно помотал головой, поэтому не осталось ничего, кроме как встать и двинуться на него всем телом, показывая, кто здесь на самом деле отдавал приказы и действовал так, как знал, основываясь на своем мнении.       Его широкие плечи и высокий рост позволяли почти насовсем перекрыть доступ к обугленному автомобилю; скорее всего, Капо считал, что таким образом я быстрее приду в себя, если заслонит собой ужасный вид, однако… прямо сейчас Кристиано являлся неким фантомом, призраком, через тело которого зрение все равно фокусировалось на моей самой большой ошибке в жизни, которую я вряд ли когда-нибудь себе прощу.       — Возьми себя в руки! — грозно и четко проговорил он, также делая шаг вперед, навстречу, наверное, чтобы вовсе перекрыть вид на передний, по отношению ко мне, план.       Его глаза горели чем-то, кроме ненависти, чем-то, чего я раньше не видел, не замечал, а может, не хотел замечать… Только в эти мгновения до меня дошло, что Капо, как никто другой, знал, что значит терять близких, что значит видеть своими глазами, как они умирают — один за другим, что значит хоронить их — одним за другим, что значит ощущать всю дальнейшую жизнь одиночество вкупе с местью. Теперь я четко понимал, почему он не мог сойти с гребаного круга вендетты — попросту невозможно это сделать, когда буквально все твои близкие мертвы, а единственное, за что держишься, чтобы продолжать — не жить — существовать, — месть, причинение боли, причем равносильной той же, которую испытал сам Кристиано.       — Джованни! — снова попробовал он и уже почти что наступил кроссовками на мои ботинки, делая еще один шаг.       — Пошел ты, Кристиано! — все равно прорычал я, несмотря на те мысли и выводы, которые сделал, и, занеся руку над его лицом, резко ударил кулаком по скуле, отчего он скривился, нахмурив брови, сведя к переносице, и согнулся, опуская корпус вниз и прикладывая ладонь к месту, куда опустился мой кулак, даже не рассчитывая силы; кажется, понемногу я и правда сходил с ума.       Пока Капо разбирался с лицом, все еще опираясь одной рукой о колено, другой же проводя по скуле и, возможно, даже вытирая кровь с губ — не отрицал, что умел таким способом выбивать зубы — я выхватил телефон из кармана брюк и до сих пор дрожащими пальцами нашел номер Леона. Тыкнув по иконке с цифрами и прослушав несколько гудков, которые уже успели раздражить, услышал голос солдата, который, кажется, был сонным, но это неважно, потому что все, что сейчас требовалось, — адрес проживания Малевских, желательно Юджина; сейчас это — единственный вариант, который хоть как-то сможет успокоить пыл и заглушить голос, повторяющий одно и то же: «во всем виноват только ты».       — Это займет некоторое время, Босс, — отозвался Леон по ту сторону на мой приказ, а я, вновь развернувшись к Кристиано, увидел, что он уже выпрямился, смотря на меня убийственным взглядом, но в то же время, как я и отметил ранее, понимающим.       — Сколько? — серьезно и твердо спросил я, пытаясь сделать так, чтобы Леон не слышал моего отчаяния, сквозившего изо всех частей тела — раз и скоро грохнусь.       — Точно не могу сказать… — задумчиво ответил солдат, и я потер двумя пальцами переносицу, едва ли не закатывая глаза — главное не срываться на своих людях, как это сделал минутой ранее на Капо, который, вообще-то, не заслуживал тяжелого удара. — Минут пятнадцать точно, так как у них сильная система безопасности, практически непробиваемая, — продолжил Леон, и я тяжело выдохнул.       — Так пробей, Леон! — почти заорал я, все-таки сорвавшись, не желая ждать больше пяти минут.       По ту сторону послышался нервный шелест, затем гудение, наверное, от включения компьютеров, и то, как быстро защелкала мышка, а пальцы застучали по клавиатуре.       — Брайтон-Бич, не так ли? — не унимался я, потому что на этот раз терпения совершенно не находилось.       — В основном — да, но у них есть и загородные дома недалеко от Нью-Йорка, — отчеканил солдат, и я кивнул, будто он мог это увидеть. — Нужен кто-то конкретный? Юджин? — поинтересовался Леон, и я дал положительный ответ, на что снова услышал, как пальцы застучали по клавишам и нервный выдох.       Кристиано внимательно изучал меня, стоя все на том же месте, даже не оборачиваясь, будто, если сделает это, то окунется в омут с головой в прошлое и вновь переживет потерю близких, хотя… они умерли совершенно иначе. Я не собирался брать его с собой, не собирался втягивать в то, что планировал сделать, потому что, если с нами обоими что-нибудь случится, кому я доверю Аннабеллу?.. Конечно, на эту роль подходил еще и Микаэль, помимо Капо, но у него сейчас была забота в виде маленького сына.       Да, я намеренно хотел пойти на риск, зная, чем он может закончиться, однако кем я стану, если после того, что выкинул один из русских, попросту уеду домой, так ничего и не предприняв, а тупо проглотив дерьмо, подкинутое им? Явно не тем, каким хотел, чтобы меня видели…       Спустя несколько минут, даже быстрее, чем Леон предполагал, я получил два точных адреса проживания Малевских: квартира на Брайтон-Бич и загородный дом в небольшом городке под названием Хемпстед на острове Лонг-Айленд.       — Хорошо устроились, — пробурчал я и, обогнув Капо и кинув короткое «спасибо» солдату, плюхнулся в машину, намереваясь доехать быстрее, чем сорок минут, о которых также упомянул Леон — иначе в очередной раз сорвусь.       Кристиано одарил меня злобным и недоверчивым взглядом, когда я уже почти закрыл дверь машины, и вдруг произнес, растягивая слоги, будто пытаясь все равно удержать меня:       — Здесь что-то не чисто, Джованни…       После этих слов он все же повернулся в сторону груды железа и изучающе склонил голову набок, чтобы рассмотреть то, чего я не увидел из-за шока, паники и нервов.       Я не стал как-либо реагировать, лишь хлопнул дверью, резким движением крутанул ключ зажигания, отчего машина заревела, после двигатель ревел уже от того, что я жал на педаль газа как никогда — память же возвращала в те дни, когда Габриэлла еще не появилась в моей жизни, когда все казалось проще, чем было на самом деле, когда я задумывался только о безопасности сестры и мамы, когда я презирал слова отца о любимой женщине, теперь же самостоятельно думая совершенно иначе, и… когда вдавливал педаль газа только для того, чтобы поскорее обогнать соперника, внезапно поверившего в себя…       Все это — прошлая жизнь, к которой, честно говоря, не планировал возвращаться, ведь все, чем, или, скорее, кем я жил в настоящем, — Габриэлла, которая показала другие грани жизни и которая готова была поддерживать на каждом жизненном этапе, даже если я ошибался, но… простит ли она мне свою смерть?.. Хемпстед, Лонг-Айленд, Нью-Йорк. 08:05 PM       Какова была вероятность, что то, что отыскал Леон, — не вранье? Бывало, и цифры, и координаты, и все, что угодно, сбивалось, не срабатывало правильно, да и… на самом деле я верил, что русские отлично обходили чуть ли не все системы безопасности, а свою — лишь укрепляли и никому не давали прорываться.       Во всяком случае я уже подъезжал к особняку Пахана, который вряд ли ждал гостей, особенно в лице меня, так еще и одного — не сомневался, что мы вдвоем надеялись никогда больше не встречаться, тем более сталкиваться лбами, однако… что это, если не очередное столкновение? Что это, если не очередное объявление войны? Где вся та честь, честность и «даю слово», которыми славились русские?       Признаться, поначалу, когда мы, скрепя зубами, пожали друг другу руки с Юджином, я готов был поверить в это, а не в то, что разносили о Чайках. Теперь же все новые убеждения разлетелись в пух и прах — остался лишь пепел, летящий из черного мерседеса, оседающий на плечи, обжигая их и оставляя ожоги — больные, полные агонии, однако это я ощущал внутри себя, а не снаружи. Все-таки эмоциональная боль никогда не сравнится с физической…       Охранники у ворот и по периметру дальше пристально стали следить за моей машиной еще издалека; кажется, они не планировали подпускать меня ближе, поэтому остановили в далеких нескольких дюймах от особняка Малевских, внимательно оглядывая и водителя, и машину, будто я мог подложить в нее бомбу и в нужный момент взорвать, как это сделал один из их людей, отвечая таким же способом, борясь таким же способом, но пока что не планировал так быстро умирать, по крайней мере, до момента встречи с Юджином.       — Ваш Босс на месте? — даже не здороваясь, сразу же спросил я, опустив стекло со своей стороны.       Охранник прищурился, теперь изучающе бегая по моему лицу глазами, будто это и правда что-то даст ему, затем, поправив кобуру на поясе, задал вопрос:       — Кто его спрашивает?       — Джованни Пеллегрини, — коротко назвал свое имя, причем так спокойно, что сам удивился этой манере, будто внутри не бушевала буря, готовая снести все и всех на своем пути, но и сильнее сжал руль.       — Ждите здесь, — кинул охранник и стремительно направился ко входу на территорию особняка, остальные же остались на своих местах, чтобы пристально наблюдать за мной.       Пока охранник, видимо, сообщал о неожиданном госте, который каким-то образом смог еще и вычислить настоящее местонахождение Пахана, я получше разглядел особняк явно в смешанном стиле: и русском, и американском, впрочем, делал все для того, чтобы хоть как-то отвлечься, забыться, иначе мог взреветь и наброситься без разрешения, а так… я выжидал, пока либо впустят на территорию, либо Юджин собственной персоной соизволит выйти навстречу — в любом случае ему не избежать моего гнева.       Сначала глаза заприметили то, как начали открываться ворота, затем охранник появился на горизонте и, быстрым шагом дойдя до моей машины, оповестил, чтобы я проехал на территорию, но не подъезжал близко к дому, на что я лишь кивнул и попутно снова удивился тому, как Пахан легко согласился на встречу, так еще и буквально приглашая в свои покои. Значило ли это, что, как и сказал Кристиано, здесь что-то не чисто?.. Пока что интуиция ничего не говорила, да даже не давала о себе знать, а может, она заглохла как раз таки после того момента, когда я не послушал ее?       Медленно заехав в ворота, я остановился там, где было положено лично мне — поодаль же стояли две машины марки BMW черного и серого цвета, кажется, это были те самые, на которых Юджин и его жена, Элеонора, преследовали нас, когда я решил показать Габриэлле одно из своих мест силы.       Охранник вновь приказал подождать и прошел в дом, откуда… практически через минуту появился Юджин с таким спокойным выражением лица, будто ничего не произошло, будто не его человек час назад убил мою жену, а может, ему попросту все равно, и он продолжал насмехаться и издеваться, мол, я ведь предупреждал, что хочу сделать тебе так же больно, как ты моей семьей — так получи по заслугам, и насрать мне на твои оправдания.       — Джованни? — первое, что спросил Юджин. — Какими судьбами?       Он развел руки в стороны и спустился со ступенек, мельком посмотрев в сторону от себя, проверяя таким образом периметр или… что-то — кого-то — другое.       — Чертов ублюдок! — без каких-либо объяснений, без единого словечка, которое бы хоть как-то ввело в курс дел Пахана, выплюнул я со всей яростью и тут же резко вмазал ему по лицу кулаком — почти точно так же, как и Кристиано; да уж, сегодня Джованни Пеллегрини развлекается не в клубе семьи, стирая костяшки пальцев чуть ли не в кровь о боксерскую грушу, а на людях.       — Какого хрена ты творишь?! — с остервенением громко спросил Юджин, но не успел отойти, как я снова ударил по другой части лица, когда он немного выпрямился.       Пахан, на удивление, сначала даже не пытался отбиться, будто о чем-то знал — о ней, о ее смерти, которая напрочь разрушала изнутри, которая ломала границы, которая снимала большой и тяжелый замок с сундука с демонами, и они наконец-то выбирались прямо сейчас наружу, не беспокоясь обо мне — их хозяине, который кормил их, где-то даже лелеял и берег для подобных случаев.       — Мы заключили сделку! — заорал я и на этот раз остановился, но Юджин уже и сам замахивался на меня, или… вероятно, пытался остановить, схватить мои руки, чтобы прояснить, в чем дело. — Сделку, Юджин! Слышишь?! — продолжал срывать голос и запускать пальцы в волосы, растрепывая их по всей голове и чуть ли не рвя на себе, чтобы почувствовать физическую боль вместо эмоциональной.       — О чем ты, блять, базаришь?! — резко отсек Пахан, выкрикивая не совсем знакомое для меня слово явно русского происхождения. — Сделка действительна! — громко произнес он и показал на меня пальцем, даже не удосуживаясь стереть кровь с лица; скорее всего, я разбил ему нос, а надо бы вовсе сломать для пущего эффекта.       После слов Юджина я нервно засмеялся, поднял подбородок и устремил взгляд к нахмуренному небу, которое уже темнело — на Нью-Йорк потихоньку опускались сумерки. Смех не был нормальным — лишь истеричным, и я совершенно не помнил, когда смеялся таким образом. Никогда. Вот и ответ. Потому что еще никогда не отнимали жизнь любимого человека на моих глазах.       — Ты сказал «даю слово», Юджин! — вернув на него взгляд и сжав кулаки, возразил я. — Ты сказал, что согласен обменять жизнь моего отца на жизнь Габриэллы!       Он коротко кивнул и прищурился, после снова посмотрел в ту же сторону, что и до нашего разговора, но я не придал этому значения — некогда.       — И где оно?! Где твое слово?! — прокричал я и подался вперед, теперь хватаясь за воротник белой футболки-поло, оттягивая ее на себя, чтобы Пахан во всей мере ощутил мою злость.       — Еще одно движение, и ты — труп! — вдруг услышал женский голос, затем как щелкнул предохранитель — снят с пистолета, а это означало одно — мне светила пуля прямо здесь и сейчас, явно не от подчиненного Юджина — от его жены, которая вновь появилась слишком неожиданно, но как же, черт возьми, вовремя.       Пахан только и сделал, что поднял руки вверх, подавая этим знак капитуляции и смотря ровно в мои глаза, пытаясь прочитать, как книгу, и еще с прошлой нашей встречи я заметил, как Юджин то и дело изучал меня, как умелый либо манипулятор, либо психолог.       — Шаг назад! — вновь приказ, и я боковым зрением рассмотрел расплывчатый женский силуэт, целящийся пистолетом в висок — я даже не сомневался, что она попадет ровно в цель.       Пришлось в очередной раз подчиниться и умереть пыл, потому что, как бы ни хотелось опуститься в омут с головой, не хотел умирать, по крайней мере не такой смертью, поэтому грубым толчком отпустил ворот футболки-поло Пахана, отчего тот дернулся назад, а сбоку раздалось цоканье, мол, осторожнее, мне это не нравится, и сделал несколько шагов назад, теперь чувствуя, как бешено бьется сердце, как учащается дыхание, как потеет лоб и как тесно становится от одежды, будто она душит, от того желание поскорее раздеться с каждой минутой повышалось.       Когда я остановился, повернул голову в ту сторону, где должна была стоять жена Юджина, и на самом деле увидел ее. Элеонора не спускала с меня пистолета, держала оружие в руках, при этом будучи практически раздетой — в одном лишь купальнике; судя по тому, откуда она вышла — с заднего двора — явно отдыхала и загорала, хотя солнце уже давно скрылось, хотя, может, только для меня?..       Несколько секунд Пахан перебрасывался с женой взглядами. Элеонора кричала: «какого черта он тут забыл?» или «какого черта ты пустил его на территорию?». Юджин же пытался успокоить и иногда закатывал глаза и поджимал губы, мол, все под контролем, не о чем беспокоиться. Однако дело было в том, что беспокоиться было о чем, черт бы вас всех побрал!       — Я не привык решать дела с криками и руганью, — начал говорить Пахан, и я усмехнулся. — Давай ты еще немного выдохнешь и расскажешь что произошло?       Его слова звучали как какое-то гребаное учение, а я не планировал снова возвращаться к ролям родитель-ребенок — хватило уже на всю оставшуюся жизнь.       — Твой человек убил мою жену! — не следуя рекомендациям Юджина, выпалил я, даже не представляя, как хватило силы воли, ведь… если произносил что-то вслух, это означало, что ты полностью принял произошедшую ситуацию, впрочем, так работало не только с этим, но и с чувствами, и эмоциями — со всем.       Элеонора на мгновение замерла, кажется, ее рука дрогнула, и дуло чуть опустилось; возможно, она не такая суровая, какой себя показывала другим людям — чужакам, если так подумать, и, что самое главное, врагам — однако потом пришла в себя и направила дуло все в тот же висок.       — Что ты сказал? — недоверчиво спросил Пахан, поведя и бровью, и плечом, не веря моим словам.       — Твой. Человек. Убил. Мою. Жену! — повторил я, проговорив каждое слово отдельно, чтобы дошло, чтобы он понял — я пришел не для того, чтобы избивать его без причины и потому что так вдруг проснулось желание.       — Он назвал свое имя? — наконец поинтересовался Юджин, и я отрицательно мотнул головой, сжимая челюсти со всей силы, едва ли не скрежетя зубами. — Номер остался?       Я ничего не ответил, только вновь дрожащими пальцами поддел телефон из кармана брюк, разблокировал кое-где потрескавшийся экран и протянул Пахану, открыв перед этим иконку зеленого приложения — там должны были показываться входящие вызовы.       Спустя некоторое время, когда Юджин, видимо, понял, кто это и что мог натворить, тихо, под нос выругался и закрыл глаза, затем надавил на них пальцами, будто это помогало продумать дальнейший план действий.       — Он не подчиняется мне, — только произнес Юджин, и я нахмурился — демоны готовы были снова атаковать и на этот раз, скорее всего, не остановятся, даже если и их, и меня ждала сама смерть в лице Элеоноры и ее блестящего пистолета модели «Five-SeveN».       — Что?.. — прошептал я, не представляя, как такое вообще возможно. — Ты же… Он ведь русский?       Кивок.       — Он входит в русскую мафию? — новый вопрос, и голос принял настораживающие нотки.       Снова кивок.       — Ты же Пахан Чаек! — бросил я как факт и всплеснул руками, снова давая Элеоноре фору — она приблизилась ко мне сбоку.       — Джованни, Господи, ты хоть в курсе, как сейчас обстоят дела у русских? — внезапный смешок раздался вокруг, а наглую ухмылку Юджина захотелось вырезать. — Как на самом деле устроена русская мафия в настоящий момент? — продолжил наседать с вопросами он, благо уже более серьезно, самостоятельно стерев улыбку с лица.       — Схожа с итальянской? — неуверенно теперь уже предположил я, и Пахан помотал головой в разные стороны. — Не понимаю…       Честно говоря, ощущал себя полным идиотом и мальчишкой, которому не поведали о жестокости жизни, о том, как на самом деле обходилась с людьми судьба, но… ведь и правда понятия не имел, как русская мафия отличалась от нашей в плане того, что кто-то мог не подчиняться главе семейству…       — Русская мафия раздроблена на части, — начал объяснять Юджин и показывал при этом руками. — То есть существует очень много полунезависимых группировок, которые в основном объединяются на определенное количество времени, чтобы совершить то или иное преступление, затем — расходятся, а может быть и такое, что никто друг друга не знает, например, это касается киберпреступлений — хакеры порой даже не в курсе друг о друге, не видят в лицо, лишь переписываются, на этом все, — кивнул Пахан, однако шестеренки в голове крутились настолько плохо, отчего я не готов был в это самое мгновение воспринимать какие-то серьезные слова. — И это только малая часть нашего мира, Джованни, поэтому… то, что сделал этот человек, никак не относится ко мне и к моей семье.       Кажется, он хотел даже подойти и… положить руку на плечо в знак поддержки?..       — Я знаю его. Он лучший друг нашего умершего старшего брата. Похоже, он узнал о моей сделке и решил действовать самостоятельно…       Пока Юджин говорил это, я отходил назад, делая медленные шаги, хотя вообще не знал, как действовать дальше: куда бежать, ехать, идти, как жить.       — Как это случилось? — задал, наверное, самый главный и интересующий его вопрос он, и Элеонора тоже оживилась, но так и осталась стоять в стойке, направляя на меня пистолет; что там Юджин говорил про свою боевую жену?       — Взрыв, — сглотнув ком в горле, тяжело выдавил я, чувствуя, как с каждым новым вдохом становилось все труднее дышать — грудь сдавливало. — Бомбу установили в машине. Я отпустил Габриэллу с водителем…       Черт, еще немного, и я дам волю чувствам прямо на глазах у русских, у своих, можно сказать, врагов, однако дело было в том, что Пахан как никто другой, вероятно, понимал меня, будучи женатым, да и… как оказалось, Юджин — совершено ни при чем.       — Мне жаль, Джованни, но… я ничем не могу тебе помочь, — с сожалением в голосе проговорил Пахан, и я в этот момент опустил голову вниз, внимательно рассматривая обувь, пытаясь скрыть истинные эмоции на лице и непрошенные слезы. — Даже воздействовать на ту группировку, в которой он состоит… Это не в моей власти, — последнее, что произнес он, и я увидел краем глаза, как Элеонора наконец-то опустила пистолет, смотря на меня пустыми глазами, будто прочувствовала все то же, что и я.       Не оставалось ничего, кроме как развернуться, пойти в машину, завести в очередной раз двигатель и поехать в дом, где тебя никто больше не ждал — и никогда не будет.       «Ты уничтожишь ту, которую полюбишь».       — Почему? — дойдя до машины и открыв дверь с водительской стороны, решил спросить я, вновь встречаясь взглядом с Юджином. — Почему ты не пытался отбиваться от меня? Почему не убил на месте, когда я наносил тебе удары?       По какой-то причине казалось, что это должно было произойти по дефолту.       Пахан, немного подумав и взглянув на свою жену, которая легонько и коротко улыбнулась, ответил спокойным тоном:       — Я знаю, что такое агрессия на несправедливый мир, когда твой близкий человек умирает.       С этими словами я уселся в машину и почти сразу же тронулся с места, выезжая задним ходом с территории особняка с каким-то странным чувством, будто то, что произошло между мной и Паханом, — начало чего-то нового и того, о чем мы раньше никак не могли догадаться. Манхассет Хиллс, Нью-Йорк. 09:50 PM       Как только заехал в родной и небольшой городок близ Нью-Йорка, в котором провел почти всю сознательную жизнь — мы переехали довольно быстро, когда мама забеременела Аннабеллой — внутренности сдавило еще сильнее, и я буквально стал задыхаться, еле как держа руль одной рукой, второй же держась за сердце, до сих пор бешено колыхающееся в грудине. Понятия не имел, успокоится ли оно когда-нибудь вообще…       Казалось, я делал совершенно не то, что должен. Казалось, необходимо было остаться там, в Бруклине, чтобы осмелиться подойти к машине и посмотреть на…       Черт! Черт! Черт! Я даже не мог сказать этого самому себе. Не мог представить Габриэллу тем, что осталось в машине — ничего, просто, черт возьми, ничего! От такого мощного взрыва оставался лишь пепел — даже крови не будет, пустота, как и в душе прямо сейчас, а еще — дыра, будто кто-то пробил место рядом с сердцем, пытаясь вытащить его, сжимая с каждым разом сильнее и сильнее, и было, честно говоря, настолько все равно, настолько плевать, настолько безразлично, что я уже вот несколько минут сидел в машине, откинувшись на спинку сиденья, которую остановил в нескольких дюймах от нашего с Габриэллой дома.       Теперь он выглядел мрачно. Теперь он выглядел одиноким. Теперь он — ничего не значил.       Без нее все и все — ничего не значили.       Конечно, пришлось найти в себе силы, чтобы подъехать, вновь открыть ворота, вновь заехать в гараж, вновь переставить ноги и… войти в дом, полный гробовой тишины — самое подходящее в эти мгновения слово «гробовая».             Я не чувствовал ничего, кроме тихой — уже тихой, потому что устал, потому что вымотался так, как никогда, потому что… — злости, но вдобавок к этому всему — неимоверная пустота, ведь проделанная дыра в груди не затянется никогда, ни при каких условиях и обстоятельствах.       «Может, какая-нибудь еще девушка растопила бы твое «холодное сердце» — послышались слова жены в голове, будто еще тогда она подозревала, а может, даже ощущала, что должно случиться что-то страшное — человек умел это? Обладал этим?       Так вот, каково это — терять любимых людей? Хотя… если так подумать, то совсем недавно мы с сестрой потеряли маму, однако… эмоции здесь совершенно разные, не похожие…       Так вот, почему отец повторял: «Ты уничтожишь ту, которую полюбишь», а я не хотел слушать — действовал наперекор, впрочем, как и всегда, потому что ненавидел и его, и его наставления, считая их полным вздором, ведь отец — не умел любить ни нас, детей, ни свою жену. Иллюзия любви, нежности, поддержки — вот, что было свойственно ему. На деле же все, что для него было важно, — мафия, но никак не настоящая семья.       Я же… выбрал другую тактику, послушав сердце, наконец-то заглушив разум, которому учили следовать, и… случилось это — я уничтожил ее, уничтожил свою жену, позволил играться с ней, как с пушечным мясом, позволил обращаться с собой, как с тем, с кем не считались…       Вся моя жизнь состояла из одной сплошной опасности и риска — никогда не можешь быть в курсе, когда нагрянут враги, чтобы сделать больно, как это сделал русский; никогда не знаешь, когда всплывут те или иные грехи кого-либо из твоих родственников, за которые, оказывается, надо расплачиваться именно тебе, так как ты — глава семьи.       Какого хрена я нарушил слово, данное самому себе?! Какого хрена я нарушил свой же принцип?! Я практически дал себе тогда клятву, а она — нерушимая, она — не просто слово или обещание. Сейчас, наверное, с одной стороны, практически говорил себе спасибо за то, что не произнес «клянусь»; с другой же… чертовски ненавидел себя за это решение, потому что, если бы кишка не была тонка, я бы сделал это — произнес «клянусь» — и никогда бы не сблизился с той, кого уничтожил…       Я прошел дальше, закрыв за собой дверь в гараж, и остановился в коридоре, где еще недавно провожал жену к машине, практически усаживая ее внутрь и смотря на ее застенчивую улыбку. Даже не пытался пройти дальше — в голове до сих пор грохотал взрыв, в носу стоял запах гари, отчего я вдыхал глубже, чтобы убить себя этим — никогда не курил, хотя один раз пробовал, когда отец оставил пачку сигарет у себя на столе в кабинете — перед глазами мелькало заплаканное лицо Габриэллы, голубые радужки, наполненные любовью в мою сторону; казалось, в тот момент она даже не так сильно боялась за себя, как за меня — знала, что я не переживу ее смерть, а ее губы… эти малиновые губы, которые все еще напоминали малиновый закат, когда мы ехали в Филадельфию — тогда я первый раз сравнил его с губами Габриэллы — напоследок прошептали: «Я люблю тебя».       Вспомнив это, я завалился плечом на стену, подпирая ее, хотя в данный момент ощущалось иначе — что она держала меня, и без нее я бы попросту свалился с ног, как сразу после взрыва. Стена в виде поддержки — все, что светило в дальнейшем будущем.       С каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой мучали одни и те же вопросы, уже разрывающие головы и расплавляющие мозги. Почему я ничего не сделал? Почему стоял, как истукан, слушал русского, так нагло и дерзко издевающегося надо мной? Однако самый главный волнующий вопрос и тот, который еще долгое время не даст покоя, — почему не побежал к машине и не умер вместе с Габриэллой?! Я бы умер, даже не думая… Я бы умер вместо нее! А теперь что?..       Я прошел дальше по коридору, скинул с себя какую-то легкую куртку, одетую наспех, которая пропахла огнем и… горечью утраты, — та упала на пол возле небольшой мягкой скамейки. В доме все еще стояла тишина, и это теперь лишь угнетало и навевало на тяжелые мысли, хотя раньше, признаться, мне нравилась тишина — она спасала от надоедливого отца, постоянно чего-то требующего от меня — но, когда в моей жизни появилась Габриэлла, я настолько привык, что в доме играл джаз — ее любимый — что сейчас это лишь напоминало о том, что несколько часов назад она — умерла.       Не знал, сколько прошло времени, пока я продолжал стоять — неподвижно, пялясь в одну точку, сверля дыру в том месте, а на самом деле не видя ничего, кроме момента взрыва, и все, что заставило хоть как-то пошевелиться и более-менее прийти в себя, — шепот, напоминающий тот самый мягкий голос, который, бывало, будил по утрам.       — Это разве хорошая идея не сказать ему сразу? — неуверенно произнес голос, после, не дожидаясь ответа, продолжил: — Он сойдет с ума и натворит дел…       Почему ее голос звучал в доме? Мне это ведь только казалось? Я сошел с ума? Если так, я лучше и правда сделаю это — стану ненормальным, но буду слышать ее, видеть ее фантомом или призраком, пытаться коснуться ее, но никогда так снова и не почувствовав под пальцами нежной и мягкой кожи, потому что она будет никем — плодом моего воображения и вечным напоминанием о совершенной ошибке.       — Точно, — вероятно, немного поразмышляв, ответил мужской голос, и где-то я его слышал — слишком знакомый, но встречающийся не так часто. — Иначе русские поняли бы, что ты — жива, и весь мой план провалился бы. Да даже звонить — опасно. Русские лучшие хакеры, и они наверняка могли бы отследить звонок, — тихо объяснил дальше он, и я в каком-то пьяном забытье замотал головой в разные стороны, не веря тому, что сейчас слышал — теперь именно это было похоже на сон, ведь потихоньку принимал горькую правду…       Жива… Жива?.. Жива?!..       Я медленно прошел дальше и увидел в просторной гостиной свет, которую мы обустроили с Габриэллой вместе, окрашивая здесь все детали в приятные светлые тона. Именно оттуда доносились голоса, кажется, и голос сестры — они перешептывались, будто боялись кого-то разбудить.       Не смог более тянуть и ждать каких-то ответов, потому что мозг и разум вряд ли дадут их — да и вообще придут ли в норму после пережитого?.. А я… уже пережил?.. Поэтому снова шаг за шагом, и я остановился в дверном проеме гостиной, после чего шесть пар глаз уставились на меня, как на воскресшего мертвеца.       — Джо! — воскликнул голос, который я хотел услышать хоть еще один раз, возможно, чтобы проститься…       Глаза метнулись на… Габриэллу, которая бежала ко мне сквозь всю гостиную, чуть ли не спотыкаясь о свои же ноги, попутно громко говоря с таким выражением лица, как будто именно она не верила, что увидит меня:       — Джованни, я здесь!       Мое имя из ее рта звучало, как облегчение, но почему тело не расслаблялось? Почему я продолжал стоять, как вкопанный и никак не реагировать? Почему, даже когда она подбежала ко мне, встала напротив, заглянула вновь слезящимися глазами в мои, я — сомневался?       — Боже мой, я жива! — продолжала повторять Габриэлла, а я тупо смотрел на нее затуманенным взглядом и ни черта не понимал. — Все хорошо! Джованни, ты слышишь меня? — на этот раз более тихо спросила жена, вздернув подбородок и коротко улыбнувшись, приподняв уголки губ.       Ее руки обхватывали мое лицо, но я не мог поверить в это так же, как и в смерть Габриэллы — какая же чертова ирония! Я же видел, как машина взлетела на воздух вместе с ней и Доменико. Я же видел, как она смотрела на меня в последний раз и как уже простила за этот промах, хотя вовсе нельзя было назвать ее смерть промахом. Я же чувствовал, как умер вместе с ней в тот момент, как душу разорвало на части, как неистово хотелось кричать, кусать локти, стирать кулаки в кровь, драться, злиться…       Ее мягкие губы дотянулись до моего лица и оставили пару поцелуев, тело вжалось в мое, наверняка чтобы я, наконец-то, ощутил, что она — реальна, что это — настоящее, а все, что было до, — гребаная игра и русских, и своих же.       — Как?.. — лишь смог хрипло произнести я, смотря в любимые глаза, наполненные все так же слезами, совладав с собой и телом, при этом обвив одно из запястий Габриэллы пальцами: пульс — есть, сердце — бьется, и почувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза; кажется, я плакал впервые за долгое время, за исключением смерти мамы.