Дай бой морали!

« 7.05 10:25 центр-я., Бак. 60мг ½» — стикер со скудными заметками висел на двери в небольшой, заставленной причудливым медицинским оборудованием, комнате. Пространство освещал только свет фонарей за окном, пробивающийся сквозь неплотные шторы. На часах — чуть больше полуночи.       — И не надо говорить мне, что делать, — суетливый мужской голос просачивался в стерильное пространство через открытую дверь, — Сами теперь разбирайтесь.       Металлическая медицинская кровать была застелена свежими белыми простынями. Улица тускло освещала на ней фигуру парня, завернутого в комок одеяла. Черты девятнадцатилетнего юноши казались немного детскими, а большие остекляневшие глаза уставились в точку на потолке. Парень внимательно вслушивался в ругань, несмотря на то, что каждое резкое слово поднимало в нём всю большую волну тревоги.       — Ты хоть соображаешь, что натворил? И на что мы жить с ним будем? — женский голос хрипел, надеясь быть тише, но к концу фраз не сдерживался и переходил в сдавленный крик.       — А тебя саму от этого вечного «декрета» не тошнит? Я больше не могу быть вашей обслугой и кошельком, — мужской голос держался увереннее и сдержаннее, то был расчёт уставшего, ущемлённого семейной жизнью человека.       — Ты подумать о ребёнке мог? О ребёнке, слышишь! Кто следующий курс лечения оплатит, а? Ты даже этого сделать не в состоянии, какой из тебя отец? Позорище!       Но соль была в том, что Алексей Дмитриевич последние 20 лет только и думал, что о ребёнке. Бесконечные обследования, начавшиеся сразу после рождения, шок и горе от услышанного в стенах многочисленных больниц, надежда и её угасание, безразличие и попытки уйти от реальности в работу на все последующие годы — всё это сидело у Алексея Дмитриевича в печёнках. Увольнение он в тайне обдумывал весь последний год, зная, что заставит передумать его только перемена в отношениях с женой, Аллой Евгеньевной. Хотя и сам понимал, что надежда эта тупа и безосновательна. Всё же он гордился, что даёт ей шанс исправиться и выбирает меньшее из двух зол: сменить ненавистную работу координатором персонала в клининг-компании на ту, что будет приносить хоть какое-то удовольствие, кроме удовольствия не видеть жену и сына, вместо развода, которого он и сам боялся как огня, прожив на полном бытовом обеспечении жены все эти годы.       — О ребёнке?! — вскрикнул он, — Ты этого ребёнка видела? Ребёнком он был года три… ну два года назад! Я не обязан всю жизнь складывать на алтарь хрен пойми чего просто потому, что тогда нам всем не повезло. Я тоже живой человек, у меня тоже потребности есть.       — Да какая разница, сколько Кире лет! Это твой святой долг — быть его отцом, раз уж так вышло, и продолжать лечить его. И кто его таскать будет, если ты будешь работать вне дома? Я? На меня тебе теперь тоже плевать?       — Лечить, говоришь? И много ты за 19 лет вылечила? Бегает уже наверное, в футбол играет, работает, по девкам ходит? У меня жизни не было, чтобы платить за эти тупые занятия, лекарства и бесконечные реабилитации. Пора уже включить мозги и принять, что лучше не будет. Ты посмотри, во что ты превратилась за эти годы, и займись наконец собой. Таскать его придумаешь как. Или, вон, найми соцработника. Работу найди, чтобы дома задницу без денег не просиживать, хватит уже меня одного во всём винить.              Парень не сводил глаз с воображаемой точки и слушал как мать, дойдя до крайней обиды, заходится в плаче и уже совсем неразборчиво выкрикивает обвинения в сторону отца, давясь слезами. Он слышал, как родители удаляются в спальню и закрывают за собой дверь.       — Конечно, без меня всё было бы проще, — подумал он и сам скривился от отвращения к этой мысли, — Но ведь это правда, я сломал своим родителям жизнь. Кажется, что хуже некуда, но что будет теперь? Новая сиделка это всегда страшно.        Воображение кормилось воспоминаниями из детства: несколько раз его родители уже пытались разделить тяжелый уход за ним с посторонними. Из памяти всплывали шершавые грубые руки мужчины средних лет, маслянисто пахнущего потом и перегаром. Это был один из знакомых отца, которого они время от времени просили оставаться с десятилетним Кирей на выходные, чтобы проводить время вместе подальше от дома и бесконечной возни с ребёнком. Тот человек всем своим видом выражал безразличие, а в лучшем случае — снисхождение. Перед глазами возникла его тучная фигура, развалившаяся в углу дивана, не отводящая взгляд от экрана телевизора во время сухих ответов на просьбы мальчика. Общение с ним вызывало физическое отвращение и отбивало всякое желание играть, есть или обращать внимание на усиливавшуюся боль в затёкших ногах, но потребность в посещении уборной рано или поздно становилась сильнее этого чувства и заставляла просить помощи. Пожалуй, вспоминать это хотелось меньше всего.        Потом он вспомнил Аню — студентку медицинского колледжа, которую мать нашла по объявлению, когда ему было около четырнадцати. Она казалась игривой и свободной, носила лёгкие платья на лямках, босоножки с каблуком, и наверное была той самой «популярной девочкой в классе». Желание стать с ней хорошими друзьями, общаться ближе и проводить вместе время стало так велико, что скрывать его было невозможно. Но у Ани были свои мысли на этот счёт: его неловкие попытки заговорить с ней не о погоде, невзначай прикоснуться к плечу и даже предложения выйти на прогулку ставили её в тупик. В её глазах он был только носителем своего диагноза, колясочником, который не может справиться даже со своими руками, хорошим вариантом для практики и небольшой прибавки к стипендии, но уж точно не равным человеком, и поэтому каждую его такую попытку она встречала то смехом, то недовольством, ни чуть не задумываясь о том, что ему в четырёх стенах всего лишь не хватает человеческого общения.        В общем, позитивных ожиданий строить не приходилось. Образы этих немногих людей, с присутствием которых ему приходилось мириться, и вновь ставшие слышимыми нервозные голоса родителей стали проникать друг в друга и искажаться под тяжестью опускающегося на Кирины веки сна.