Ты такая красивая, как кобыла сивая

** — Ты посмотри, что этот еблан делает, — тихонько говорит Дима и так выразительно показывает своими светлыми бровями в сторону пресловутого еблана, что сомнений в его идентичности не остается. Антон послушно переводит взгляд на дальний диван и поджимает губы от тянущей их улыбки. Арс сидит, согнувшись богомольчиком, одну ногу поджал под себя, а другую держит на весу и подпиливает ноготь ее большого пальца, что-то приговаривая себе под нос. Было бы, собственно, не особенно смешно, если бы не приговаривание — Антон навостряет уши и настолько не верит пришедшему в них аудиосигналу, что решает уточнить: — Арс! Ты что там, ноги свои нахваливаешь? — Я размышляю, сколько людей бы заплатило реальные деньги, чтобы делать все вот это вот вместо меня, — самодовольно отвечает Арсений, не поднимая головы, — эти ступни в интернете стали популярнее меня самого. — Оставь их тогда тут, когда в Питер поедешь, — фыркает Поз, — пусть за тебя снимаются в рекламных интеграциях. — Не такая уж и плохая мысль. — А ногти ты прямо на диване оставляешь? Фу, Арс, ну хуже моей дочки, она с двух лет знает, что так нельзя делать! — Я подпиливаю, а не стригу, — он невозмутимо вытягивает лодыжку перед собой, оглядывая плоды своей деятельности. Антон завидует — он сам из такой позы ни одной ноги выпрямить, не ебнувшись с дивана, не смог бы. — А крошка от твоих ногтей куда летит? — Все крошки от моих ногтей улетают прямиком в экстаз, — Арсений аккуратно вставляет ноги в белые тапки и встает с дивана, — как и от остальных частей моего тела. Пойдем уже, там Стас наверняка психует. — Антош, ну может ты, блять, можешь как-то его воспитать? Тебя мама точно научила элементарным правилам гигиены, я с ней хорошо знаком. Нет, что ты посуду не моешь, я помню, но хотя бы козявки свои не развешиваешь под столами, и… — Какие еще козявки? — возмущается Арсений, но никто его не слушает. Антон сосредоточенно прикидывает. — Честно говоря — вряд ли. Но мои попытки, скорее всего, понравятся всем участникам. — Фу, — подытоживает Сережа, так и не оторвавшийся на протяжении разговора от своего телефона. ** Антон возвращается домой вторым. В прихожей пахнет дезодорантом Арсения и чем-то мясным. — Ты что, готовил? — спрашивает Антон, просовывая голову в комнату и одновременно стягивая ногой об ногу кеды. — Ага. Хинкали налепил по-быстрому. Пакет с доставкой стоит на журнальном столике — они часто едят здесь, хотя сначала Арсений сопротивлялся и пытался приучить Антона ужинать на кухне, сидя на стульях со спинками, как нормальные люди, ничего не роняя на себя, Шаст! Но нетфликс на большом экране в зале в конце концов победил. (Это Арсений говорит «в зале». Со временем, впрочем, Антону надоело издеваться над этим, и он сам стал говорить так же). Арсений сидит на диване босой и разглядывает свои пальцы — не на руках. — Ты что, опять за свое? — Ну я просто думаю, чего они так за мои ноги уцепились. «Ну трудно их осудить», думает Антон, но вслух этого из чистой вредности не говорит. — Потому что ты их провоцируешь. — Ну с чего-то это же пошло изначально? Антон вздыхает. Обсуждать интернет ему сейчас совершенно неохота. — Ты мне сколько штук взял? — капризно интересуется он вместо этого. — А с сыром? ** — Как, ну как, — возмущался когда-то давным-давно Сережа, — как ты мог запасть на него? Это же Арсений… Арсений! — Ну и чего, — мрачно жевал Антон картошку. Он ничего, кстати, не собирался этакого обсуждать ни сейчас, ни когда-либо еще. — Да мы же все его штучки-дрючки насквозь видим! Это как в брата своего втюриться, или, не знаю… — Ну а для меня не так, — картошка оказалась слишком сухой, но Антон упрямо продолжал набивать ей рот, даже не комментируя дедовское «втюриться». В чем-то Сережа бывал и похуже Арсения с его залами и прочими рейсфедерами. — Как «не так»? Ты же стебался всегда вместе с нами! Как над младшим братом-дуралеем… Только тут наоборот, старший. Ебанутый просто. — Отстань от меня, а? — Ты можешь мне просто по-человечески сказать? — Сережа отставать не желал, и что на него нашло, было непонятно. Почему-то именно он проявил больше всего яркости в реакции — ехидно хмыкнувший Поз и молча грузанувшийся Стас на его фоне были просто цветочками. Спасибо, хотя бы дождался, когда все уйдут, прежде чем налезать на Антона со своими доебами. Но теперь Антон ел! А приставать во время еды — это что-то сродни уголовке. Зачем вообще Антону понадобилось что-то этим идиотам рассказывать? Шла бы вся профессиональная этика в пизду, никто бы ничего никогда не узнал, и ничего страшного. — Да что тебе сказать? Сереж, ну тебе девушки, что ли, никогда не нравились? — пришлось откладывать вилку и все-таки поворачиваться к негодующему Матвиенко. Потенциально подставлять людей, с которыми работаешь — плохо, Антон. Иди уж до конца, раз начал. — Так то девушки. А то — Арс. Да не, я не в смысле, что он мужик, а в смысле, что он — ну, наш Арсений. Он же выпендрежника кусок! Самовлюбленный дурачок… и язва. Хотя сам юмора в свою сторону вообще не понимает. — Ну значит, мне такие нравятся. — Нет, ну я не тупой, я понимаю, как может тянуть на красивое… Но этот индюк… Вот ты прям смотришь на него, как он лыбится, и думаешь — трахнул бы? Не могу себе этого представить. — И не надо! Просто не представляй, Сереж! — Добрячок ты, Антон, — вздохнул, в конце концов, тот, — веревки он из тебя вить будет. Я ж его знаю, как никто. Он хотя бы тебе… — Если вопрос заканчивается на «дает», я тебе въебу. Я с тобой и так разговариваю только потому, что ты ему, действительно, что-то вроде родственника. Хотя пока не особо оправдываешь это звание, если честно. «Привыкнет, — говорил потом взбешенному Антону Арсений, — Сережка-то точно привыкнет. Дай ему время». ** — Я в ванную и надолго, — сообщает Арсений. Они съели хинкали (Шаст амбициозно начал последний сырный и по своему обыкновению не сумел его доесть), досмотрели финальный эпизод сериала, не сумели договориться, какой начинать следующий, и последние полчаса валялись на диване уже просто так, залипнув в телефоны. Антон рассеянно наглаживал Арсову лодыжку, а тот требовательно ей подергивал, стоило только прекратить. Но долго без дела Арсении лежать не умеют, и в какой-то момент ему потребовалось сменить дислокацию. — Какать? — интересуется, как и всегда, Антон. Арсений, как и всегда, ответом его не удостаивает и с независимым видом исчезает в недрах уборной. Антон еще некоторое время валяется на диване, а потом ловит себя на том, что отстукивает ритм кольцом по кольцу, и что некое нечто им вполголоса уже пару минут как мурчится. Взвесив, лень ему или не лень, он убеждается, что не лень, и топает к столу с маком. Мак капитально уснул, что-то его загрузило намертво, и приходится ждать минуты три, пока оно отвиснет. Антон продолжает мурчать свой бит, чтобы не забыть. Турум-турум-туууум, такое мягкое и низкое, а потом — трыц, трыц, трыц-ты-тыц, быстро. Погрузиться в музыку полностью получается не всякий раз, и он, конечно, не тешит себя надеждой, что получится сваять целый трек. Но он уже хорошо уяснил, что когда в голове появилась идея, лучше записать хоть что-то, иначе оно все пропадет бесследно. Мак лаконично информирует его, что готов к работе, и он быстро кликает на музыкальный редактор, чтобы на следующие сорок минут выпасть из жизни. Арсений, выплыв из ванной, ему не мешает. В Арсении, вообще, удивительно сочетаются две совершенно разные персоналии — одна требует к себе внимания и кажется, что зачахнет, если перестать ей громогласно восхищаться хоть на секунду, а вторая умеет быть заботливой, поддерживающей и даже тихой. Когда Арсений уступает Шасту в азартных играх, например, он не делает из этого рекламы с фанфарами, он просто хочет, чтобы Антону было хорошо, и делает свое дело тихонько, будь то подтасовка фишек или прямое вранье. Делает, улыбаясь одними глазами и только ему, Антону — и именно поэтому Антон не просто хочет Арсения, Антона от Арсения перекрывает, до острой боли и до щемящей нежности, но такое, конечно, не объяснишь никакому Сереже ни в каких доверительных беседах, которых, впрочем, они и не ведут. Антон ведет мышкой, дотягивая выделение до конца дорожки и чуть подравнивая басы. Он в наушниках и не слышит Арсения, но видит краем глаза, как тот двигается между шкафом и дверью, ведущей в спальню, а потом заходит туда и снова выходит. Он в халате, который подарил ему Антон — простом, черном, пушисто-махровом, потому что именно в такую ткань приятно завернуться после горячей воды. Щелкнув по строке «Сохранить», он продолжает переслушивать трек, который пока лишь начинает вырисовываться — в нем не хватает внятной концовки и слишком частят верхи, а еще он чем-то напоминает один из главных хитов Noisia, и Антон не может решить, нравится ему это или нет. Можно спросить эксперта, который «начал слушать этот жанр, Антош, когда ты еще шарил только в диснеевских заставках». Антонов взгляд скользит по черному халату, из которого торчат белые ноги. Может быть, позже. Он стягивает наушники. — Арс. — М. — А что ты там намывал в ванной так долго? — выходит хищновато. Интерес его шкурный, точнее, это интерес к одной определенной бархатной шкурке, наверняка одуряюще пахнущей после душа. — Пятки, — невозмутимо отвечает Арсений и, наклонившись, погружается в шкаф по пояс. И знает ведь прекрасно, что делает, засранец. — Да ты заебал со своими ногами, — разочарованно тянет Антон. Не то что ему обязательно нужно прям… но они уже давно не… Махровая ткань натягивается на смотрящей в его сторону заднице соблазнительным полукругом, и Антон сглатывает слюну. Арсений выныривает из шкафа, не преминув до этого дополнительно прогнуться без всякого на то повода, и демонстрирует Антону белые носки с заячьими ушами: — Отодрал всякую гадость с пяток и собираюсь сделать себе масочку на ночь. А ее лучше в носках делать. — Масочку для пяток? — тупо переспрашивает Антон. С ботоксом для волос он смирился, но это уже перебор, — а для ушей тоже отдельная маска бывает? — На твоих индустрия красоты сказочно бы разбогатела. Антон смотрит в спину, удаляющуюся в спальню, и соображает — обиделся, не обиделся, да нет, конечно, не обиделся, он же не дебил. — А я это, хочу тебя, — заискивающе тянет он. В носках или без носков, тут уж как выйдет. — Иди тогда ко мне. Такие слова, да сказанные из спальни низким голосом — боже, дай Антону сил. Порой ему хочется переиграть все, заставить Арсения быть тем, кто просит, а он, Антон, будет в ответ выделываться и кокетничать, а то что-то многовато Арсений о себе воображает. Но на такие задумки Антонова терпения редко хватает. Вот Арсений в отношении «потерпеть» — царь и король, и в смысле в планке постоять, и в смысле решиться сделать первый шаг в деликатных делах однополого замута. Но стоит признать, что Арсений никогда его всерьез не мучает. Так, дразнит немножко, и в этом половина удовольствия. К тому же, иногда его можно за такое отшлепать. — Раздевай меня, — командует Арсений. Он сидит на краю кровати и смотрит снизу вверх — а все равно распоряжается. Ну ничего, это до первого неконтролируемого стона. Антон проводит для начала ладонями по его щекам: — Побрился. Гладенький. — Ноги я не брил. — И не надо, — Антону нравятся его волосы на ногах. Ноги Арсения ему, вообще, целиком нравятся, даже с гадостью на пятках — к тому же, то, что Арсений называет гадостью, это как максимум едва заметная суховатая кромка, появляющаяся от частого бега и столичного авитаминоза. Антон вытаскивает концы халатного пояса из узла и тянет Арсения на себя, чтобы тот встал. Бритое лицо оказывается совсем близко от него, и Антон с удовольствием его изучает — каждый раз успевает немножко забыть, насколько юно Арс выглядит без бороды. Тот же, но другой. Более пацанский и нахальный вид. Он целует арсеньевский нос, и тот фыркает — не особенно любит всякие невинные ласковости до секса, это после его можно долго гладить и нежить — он расслабляется и забывает язвить. — Чего, не терпится? — Я всегда могу вернуться к своему изначальному плану с носками. — Я тебе вернусь, — Антон ныряет ему за ухо и вдыхает — как он и воображал, пахнет там прекрасно, жарко и терпко. Его кудри, видимо, все щекочут Арсению, но тот не отпихивается, а послушно предоставляет свою шею на обнюх. — Собаченька ты моя. Антону не слишком нравится ассоциация с животными, но нравится «моя» в конце, впрочем, такое они обычно не обсуждают — повезет, так попадет в цель, нет, так проехали. — Поцелуемся немножко? — шепчет он, прикусывая на мгновение ароматное местечко. Арсений дергается — всегда чувствительный там. Вместо ответа он поворачивает голову, и Антон видит нежность пополам со смехом в его глазах, прежде чем закрыть свои и прижаться к изогнутым губам. — Как хорошо, что ты тоже хочешь, — тихонько продолжает Антон, оторвавшись, — я очень хочу. — Я вижу, — ресницы у Арсения дрожат, и Антон не может больше просто стоять — он торопливо стягивает с бледных плеч халат и роняет Арсения на кровать. Тот сразу ползет выше, еще выше, обустраивается на подушках и тыкает пяткой Антона в грудь: — Посмотри, хорошо оттер? — Да господи боже мой, — Антон хватает тонкую лодыжку, сжимая ее кольцом из пальцев, и Арсения ощутимо ежит от удовольствия, — чего тебе надо, ебанутый ты мой? Пальцы тебе пососать? — Не… не знаю. А ты кому-нибудь сосал уже? Антон закатывает глаза и даже не шутит напрашивающуюся шутку. — Нет. — А хотел? — Вроде нет. Не задумывался. — А нога у меня красивая? — Красивая, — сдается Антон и целует его в подъем, — конечно. Мне особенно сверху нравится, но и снизу бомбически. Думаю, ты мог бы продавать фотки ступней на специальные сайты извращенцев. Вот, кстати, еще один нам заработок на черный день. Арс, можно я уже… — он жмется губами к косточке, целует ее и издает длинный прерывистый вздох. — А что если я — такой извращенец? — По-моему, ты хочешь, чтобы это я им стал. — Ты тоже красивый, Антон, — невпопад говорит Арсений, и Антон криво ухмыляется, не зная, как сходу на это отвечать. Арсений тянет его на себя и заваливает, меняя их местами. Вскарабкаться сверху — секундное для него дело. Антон смотрит на его самодовольную физиономию и поднимает брови: — Красивый прям? — Конечно. Я люблю, — голая задница плотно сидит на домашних Антоновых штанах, и ее хозяин наклоняется, просовывая руки под собственные Антоновы скромные богатства в области ягодичных мышц, чтобы как следует их сжать, — все люблю, все мое. — Ничего себе, какой жадный. — Интересно, — Арсений его не слушает, — смогу ли я… Хм, — Антон автоматически придерживает его за талию, чтобы тот не свалился от своих ерзаний, и прослеживает его взгляд. — Ты хочешь — сверху, и сунуть мне ногу в рот? — доходит до него. — Сверху — чисто географически, — Арсений немного краснеет — Антон в нем это обожает. Какие бы непроработанные комплексы за это не были ответственны, алый румянец на щеках стесняющегося своей любви к анальному сексу в принимающей позиции Арсения их стоит. Тем более, что так-то он изрядно бесстыжий. Пусть постесняется хоть чуть-чуть. — Географию твою я уже всю понял. А вот насчет ноги в рот — на такое я согласия не давал. На самом деле, даже если Антон никогда и не был до Арсения футфетишистом, тот настолько усердно насаждает в нем новые условные рефлексы, что никаким собачкам Павлова и не снилось. Не смотреть на его лодыжки, если они есть где-то в поле зрения, Антон уже не может, да и руки к ним сами уже тянутся, приходится одергивать себя на людях. А Анне Павловой, в свою очередь, и не снилось, для чего Арс планирует применять свою почти балетную растяжку. — Ты так ногу вывихнешь. Давай лучше я сверху. — То есть все-таки возьмешь в рот? Антон вздыхает и меняет их местами обратно. Так грациозно, как у Арсения, конечно, не получается, и без кряхтения тоже не обходится, но прижатый обратно к простыни Арсений выглядит довольным, хоть явно и придумывает, на что бы такое пожаловаться. Антон это по выражению его носогубных складок чует. — Когда я снизу и на спине, то выгляжу, как девчонка. — Ты ни в каком месте не выглядишь, как девчонка. — Я мужик? — уточняет Арсений, раздвигая ноги посильнее. — Конечно, — Антон подхватывает его под коленку и целует в пожелтевший уже синяк, набитый на сцене с неделю назад, — еще какой. Подушку подложить под тебя, мужик? — Да, — Арсений ведет плечом, и Антону срочно надо поцеловать теперь и туда, такое движение его всегда триггерит. Это он и делает, но все вокруг там тоже оказывается целовательным, в общем, когда он, наконец, отрывается, то уже плохо помнит, что хотел и зачем, — подушка, Антон, — а у самого-то дыхание тоже сбилось. Пока Антон возится с подушкой и со смазкой, Арсений лениво гладит себя по груди, скорее для Антона, чем для себя — вопреки ожиданиям, такое шоу одного актера он устраивать на аудиторию не мастер. Антон о чем-то таком его пару раз просил, но Арсений оказался слишком жаден до физического контакта, и уныло дрочить даже в самой красивой позе при наличии в комнате живого Антона ему не зашло. У Антона, правда, потом мелькала пара идей, что просто не член надо было дрочить, и, может быть, указаний нужно было побольше с Антоновой стороны — но это все когда-нибудь в другой раз. Разобравшись с тюбиком, Антон приступает к делу, сопя и переключая свое внимание полностью на Арсову промежность. Когда-то на заре их отношений Арсений возмущался и требовал больше контакта глаза в глаза, пока не понял, что не один он тут однозадачный, и чтобы Антон хорошенько трахал его пальцами, ему надо видеть, что он делает. Арсений привык расслабляться, подставляться и получать удовольствие, чем и занят теперь, пока Антон двигает в нем указательным и средним. Второй рукой Антон крепко придерживает мышечное бедро и наминает его, как кот любимое одеялко, в то время как член Арсения смешно бьется о его же живот, пачкая кожу каплями смазки. Антон ловит его на мгновение губами, чуть придерживая и облизывая по головке, чтобы Арсений заскулил — но быстро бросает и возвращается к своему основному занятию, добавляя безымянный. Арсений становится весь мокрый, челка его липнет ко лбу, и пахнуть он начинает еще лучше — Антон снова наклоняется, вжимается в низ его живота носом и вдыхает, нащупывая плотный слой мышц. Арс совсем подсох в последнее время и растерял своими диетами и тренировками последний жирок, живот у него стал плоский и горячий, а укусить его за чрезмерное задротство — святое дело. Антон осторожно прихватывает зубами свое излюбленное местечко у пупка. Арсений елозит, совсем как недавно у телевизора, когда он бессловесно требовал, чтобы Антон продолжал гладить его лодыжку. А, это ему не нравится, что пальцы замедлились, что он, кончать удумал? Антон вытаскивает их совсем и разводит Арсовы ноги еще сильнее. Раскрытый, как… Метафору он придумать не успевает, потому что Арсений возмущенно требует, чтобы в него уже засунули что-нибудь обратно. У Антона никогда не было столь требовательных партнеров — до Арсения. Сейчас ему кажется, что он жил скучно — возможно, это и нечестный вывод по отношению ко всем его предыдущим девушкам. Но какое может быть честно в мыслях о прошлом, когда в самом что ни на есть настоящем Антон влюблен, и его Арсений — самый лучший из лучших, и второго мнения тут не существует? — С гандоном? — спрашивает влюбленный возлюбленного. Тот секунду думает — есть о чем поразмышлять, за и против доводы имеются достаточно веские, и все-таки качает головой, — хорошо, Арс, я вхожу тогда. — Добро пожаловать, — язвит тот, но Антон знает, что тот, на самом деле, признателен за все комментарии вслух — они в равной мере заводят и позволяют чувствовать заботу. Это они тоже никогда не обсуждали, просто словились инстинктивно и так с тех пор и существуют. Арсений изящно прогибается, пресс его блестит от напряжения. Антон насаживает его на себя до упора и ждет, покорно пыхтя, пока ему не дают отмашку тазом. Получив ее, он начинает двигаться, снова пялясь Арсению между ног, хотя знает, что лицо у того сейчас тоже очень красивое — мокрое, нетерпеливое, с приоткрытыми губами и слипшимися в стрелки ресничками — но это он все поцелует потом, а сейчас ему хочется смотреть туда, где растяжка Арсения таки повергает дух Анны Павловой в уныние. Или нет? В конце концов, кто ее знает, ее основной танец назывался «Вакханалия», что Антон узнал, разумеется, в ходе какой-то технички от того же Арсения, а то, что происходит сейчас у них в кровати, иначе и не назовешь. Его немногозадачности хватает, чтобы легонько пощекотать Арсению по очереди соски — тот от такого всегда принимается метаться, потому что ощущений становится слишком много. Тут главное не переборщить, но если держать все на самой грани, легко почесывая самыми подушечками пальцев, то можно услышать много всего разного, в основном нечленораздельного. — Антон, — выдавливает, наконец, Арсений более-менее связно, — можно? Арсений не так часто спрашивает разрешения, и Антона накрыло бы нежностью, если бы член так не горел. Он спрашивает хрипло: — Что? — Поцелуй? — просит Арсений, задирая свободную от хватки Антона правую ногу и воодружая ее пяткой на Антоново плечо. — Ну бля, — но как бы он ни ругался, он, конечно же, слушается — и даже помогает Арсению, хватая того под коленкой. Нога длинная, но Арсений гибкий, и он складывается так, чтобы ступня оказалась теперь у Антона на щеке. Она чистая и гладкая, вот уж что сейчас как у девчонки — только размер сорок четвертый, не слишком характерно. Антон, не соображая толком, что от него требуется, высовывает язык и широко лижет по стопе, не переставая покачивать тазом. — Ну как? — спрашивает Арсений задушенно. — Неплохо, — отвечает Антон, сам тяжело дыша, и направляет ногу себе в рот — влезает пара пальцев, и Антон, стараясь ни о чем не думать, щедро облизывает и их. — Ого. — Нравится? — Не знаю, — честно признается Арсений, — выглядит пиздец горячо. А по ощущениям как будто собака вдруг… — он охает от очередного толчка, но заканчивает все-таки предложение, — добралась до ноги под столом. — Что у тебя за песьи ассоциации сегодня, — негодует Антон, выплевывая ногу. Некстати в голове всплывает «нога сосивая», и он, мотнув кудрями, выходит из Арсения. — Ты чего? Антон складывает две эти стройные ноги вместе, вытягивает их в струнку и сосредоточенно целует — в пятки, в подъем, в косточки лодыжек и потом отдельно — в каждый палец. Арсений настороженно следит за ним, схватившись за член, как будто кто-то собрался его у него отбирать. — Я все обцеловал, — отчитывается Антон, — ноги пиздец красотулечки. Можно теперь я тебя просто доебу? Арсений явно хотел бы поспорить, но аргументов у него нет, и он заводит руки за голову и расслабляет ноги, смиряясь с положением вещей. Кивает он все равно обиженно, поэтому Антон сначала спешит приласкать его член, чтобы сразу вернуть ему хорошее расположение духа, и только потом возвращается в его тесное тепло. В целом, кончает Арсений лучше на животе, но сейчас они оба уже достаточно заведены — и так должно прокатить. Антон нащупывает правильный угол, гудящим коленом подпирает подушку и вновь принимается за дело. Арсений снова переходит на скулеж, когда пальцы Антона возвращаются к его соскам, и так он и кончает — задрожав, заныв и щедро забрызгав свой живот и руки Антона — давно, непозволительно давно они не ебались как следует. Антон продолжает глубокие толчки, не жалея его, зная, что тот любит такое, прикипев взглядом к блестящему и покрасневшему — пока сам не ощущает, как сладко затапливает живот горячим, как темнеет в глазах и как дергается член. Он успевает вытащить в самом конце, украшая чужой полунапряженный член и лобок последними жемчужными струйками, и обессиленно валится рядом. — Руку придавил, — негодует Арсений, вытягивая из-под Антона примятую конечность. — Я сегодня вообще больше не встану, — информирует Антон. Арсений, куда более бодрый и почти не уставший (еще бы — лежал себе), резво обтирает их обоих влажными салфетками, а потом сам подлаживается Антону под руку и утыкается носом ему в ключицу. Тот сонно подгребает его еще теснее и чешет по спинке. — Футфетишу нет? — Я еще не решил. — Копию решения на мыло скинь, — сонно просит Антон, чувствуя, как ноет его поясница, и думает, что неплохо бы начать ходить все-таки в качалку, а то Арсений его в буквальном смысле заездит, но эта мысль даже не успевает додуматься до конца, потому что сон уже обволакивает его своими щупальцами. Ему тепло, во рту все еще фантомно ощущаются гладкие пальцы чужих ног, в ушах играет новый трек, к груди прижат хороший и любимый, и с этими ощущениями он и засыпает. Fin