Во мгле вечной ночи

***       Они всегда будут находиться во мгле вечной ночи. Они всегда будут находиться во мгле. В темноте. Но они всегда будут там вдвоём. Только он и она. Только он и она потому, что лишь они двое являются теми, кого считают убийцами. Теми, кто безжалостно убивают людей, терзая тела на куски. Они — хладнокровный вампир, не знающий страха, боли, слез и она — огромный оборотень, готовый рвать и метать все на своём пути как только приступ ярости или дикой ненависти коснётся её сердца. Когда-то они были прокляты судьбой быть теми, кто причиняет вред, боль, внушает страх перед всем сверхъестественным.       Вечные враги, они лелеют через некий шепот дикой ненависти, которую и только они могут понять. Вместе — становятся существами безграничной мощи: они не опасаются глубин своей жажды, которая полностью поглощает каждую ночь, заставляя уничтожать города. Эта дикая сторона сущности, покоряющая страх и расщепляющая границы разума — есть то, что объединяет…       Сидя на крыше поместья и наслаждаясь тихим утренним бризом, Барнабас задумывался о том, что произошло за последние шесть месяцев в его жизни. Он вспоминал собственные мысли и чувства, разнообразные события и встречи, которые оставили незабываемый след в его сердце; полгода назад, Барнабас оказался в совершенно новом мире, где вампир впервые почувствовал, как сильно изменился городской жизненный уклад, но сам вампир оставался тем, кто нес бремя одиночества и горечи дала сквозь века. Тогда же он и встретил Викторию — белую юную розу, в далёком прошлом погибшей из-за него, а теперь снова возникшую в этом мире для него. Ее непосредственность и открытость заставили Барнабаса взглянуть на вещи по-новому; но с тех пор, нити судьбы невольно переплелись неразрывной нитью и другой девушкой; той, в которой текла горячая кровь; той, которую можно было сравнить с самой алой розой в саду.она будто стала стрелой, разрезающей мрак его вампирской души… Так внезапно… С каждым их семейным ужином, завтраком или прогулкой, с тех пор, когда она приняла гневный напор матери на себя, Барнабас более не мог найти покоя; он невольно стал замечать красоту первых лучей рассвета и не боялся их вреда, мечтательно наблюдая за рассветом; невольно стал наблюдать лишь за ней, когда лучи, проникшие сквозь шторы в столовой падали на ее волосы, передавая блеск и красоту белокурых прядей; невольно Барнабас стал наблюдать ха ней и во время вышеупомянутых семейных прогулок, когда они вместе с Дэвидом дурачились на пляже или же в парке, убегая за белками… Теперь в его жизни стало больше ярких красок и смысла, что не могло радовать его — он должен оставаться верным своей большой любви — Виктории. — О чем ты постоянно думаешь, Барнабас? — в который раз, и безуспешно, спрашивала Виктория, пытаясь растормашить вампира. — Такими темпами наше совместное времяпровождение будет сокращено до минимума! — Что? — наконец, Барнабас смог выйти из мира грез: крик возлюбленной заставил забыть о стране чудес в одно мгновение и снова вернуться в мир реальности. — Я вынуждена сказать тебе о том, что на сегодня наше свидание закончено. Я не хочу молча сидеть рядом с тобой и смотреть, как ты о чем-то увлечённо думаешь, даже не стараясь слушать меня. Теперь я хочу назначать наши свидания и устанавливать временные рамки. — девушка поднялась с места, а затем её обиженная фигура покинула большой сад, оставив Барнабаса.       Он недолго был в одиночестве, находившись среди ароматов цветов, чей аромат, тонкий и чуть терпкий, опьянял его сильнее вина, а лучи, которыми он так недавно восхищался стали обжигать бледную кожу. Страдания удвоились в тот момент, когда Барнабас вновь увидел Кэролин в компании Джона, уже без маленького Дэвида. Вампиру казалось, что теперь он видел их совсем рядом, видел его жадные глаза, скользящие по ее стройной фигуре, хотя подростки были всего лишь друзьями. «Как же я хочу убить его, — вдруг понял Барни, совершенно забыв о Кэролин; о том, как она же защищала этого человеческого отпрыска, совершенно не испугавшись вампира, — и сделаю это, даже если для этого мне придется зайти слишком далеко!» Новая волна жары прошла по его телу. Она была вполне терпима — вампиры не переносили температуру выше пятидесяти градусов — но вновь думать о девушке, стоящей всего лишь в пару метрах от вампира, было более невыносимо. Перед ними — что бы он ни чувствовал по отношению к Джону — Барнабас должен был хоть немного быть собой, чтобы никто не заметил его колебаний. Он уже решил, что придется смирить гордыню и тешить себя фантазиями, представляя на месте Джона — себя.       Он ненавидел и боялся собственной слабости, и сейчас наверняка в деталях представил себе, как впивается в горло мальчишки, но внезапный хлопок по плечу, заставил вампира заново покинуть мир размышлений и грез. — Хей, чего сидишь здесь один? Где твоя Виктория? — Мистер Коллинз, с вами все в порядке? — Да, да. Со мной все хорошо. Думаю, вам не стоит обращать на меня внимания. — вампир поднялся с места, взяв трость, и покинул сад в надежде, что его неловкость останется не замеченой.       После, Барнабас ещё долго не мог отойти от этого внезапного жеста внимания — хлопок оставил бы его равнодушным, если не считать того, какой же след из мыслей оставил после себя. Повторилось то же самое — Барнабас опять перестал ощущать слова, хотя абсолютно точно помнил их, и на несколько мгновений у него возникли проблемы с отделением смысла от впечатлений, но стоило ему начать думать о происходящем, как возникал не тот же самый смысл, а какой-то другой; вампир все ещё слышал звук ее голоса, но слышал его так, словно она говорила не вслух, — и фраза, которую произносил ее голос, тотчас становилась глубокой и сложной. Такой красивой, что, закрыв на секунду глаза, он ощутил ее на своей коже и сразу же вспомнил то, о чем она спросила.       Через минуту он открыл глаза, когда мысленный поток перестал мучить и без того измученное сознание. Его сознание тотчас прояснилось, стало чистым, и по-прежнему пустым, почти как наваждение. В нем не было ни одной вредной мысли, не считая, быть может, самого мимолетного сожаления о том, чем все кончилось; оно всегда бывает так после сна… — Что-то странное происходит с ним. В последнее время Барнабас не собран; он совершенно перестал работать, перестал замечать меня. И. Перестал нормально спать, будто кто-то отнял у него покой. Что же делать? — А разве вы не умеете читать мысли друг друга? — одним щелчком Джулия зажгла камин, стоявший в полной темноте. Яркое пламя тут же наполнило комнату светом и теплом, согревая небольшое помещение. Джулия давно уже не удивлялась проблемам, которые возникали в этой семье — непонимание, неприятие к друг другу, невнимательность и равнодушие — части собранного пазла Коллинзов. — Нет, это. Это было бы неправильно по отношению к нему. И ко мне. Ведь это нарушение личных границ, вы как психолог должны это понимать. — Но это решило бы кучу твоих и ваших проблем. Ты ещё так молода. Да, тебя заботит его личные границы, личное пространство, личное время, которое он проводит один, когда тебе хочется проводить его вместе, но поверь, со временем, тебе станет легче. Тебе станет наплевать и ты все равно превратишься в стерву. Так почему же сейчас не начать? — Джулия усмехнулась. Эта девчонка была такой наивной, такой приторно-хорошей, и даже осмелилась прийти к той, которую раньше избегала по непонятным причинам. — И все-таки, я хотела бы узнать и о других способах решения проблемы. — Как женщина, я дала тебе совет пару секунд тому назад. Но как психолог скажу — пытайся его расшевелить не только постоянными разговорами; мужчинам, в первую очередь, нужна разрядка, и даже твоему, если ты понимаешь, о чем я.       Барнабас наблюдал за звездой, ожидая, когда она погаснет. Он давно уже сравнил ее со своей алой розой, которая вот уже неделю не давала никакого покоя. Возможно, эта роза была единственной, способной его согреть, но пока вампиру это было неизвестно. Алые розы всегда оставались чем-то прекрасным, словно были символом великих чувств, а для вампира такой цвет напоминал лишь кровь — то, чего они так бесконца и желают. Когда звезда сверкнула напоследок и погасла, Барнабаса окутала непроницаемая тьма, но в комнате зажегся свет, и в дверном проеме появилась Виктория. Барнабаса тут же приятно поразила ее красота, особенно, когда он увидел ее в черном платье. Оно было сшито из мягкой матовой ткани и сильно облегало ее точеную фигурку, отчего грудь казалась объемной и внушительной, похожей на бочонок. Верхняя его часть была немного открытой и контрастно выделялась на темном фоне, заставляя думать, что она еще не до конца готова к открывшимся возможностям своего тела и хочет дать мужчине еще один шанс. — Твои перемены. Они. С чем они связаны? — Я хотела бы провести с тобой время. — Виктория не дала мужчине шанса произнести хотя-бы одну фразу; она накинулась на него с глубоким поцелуем, что было не характерно для скромной девушки. Она целовала его жадно, совершено не давая понять, что происходит в ее голове, и душе. Его нежная Виктория будто озверела — она рывками снимала с мужчины одежду, заставляя того целовать себя, обнимать ее и делать еще то, чего ей хотелось. И не было сил противиться — они давно не были вместе, но внезапные мысли о Кэролин, о том, что будет с ней, если она увидит все это, заставляли Барнабаса действовать совершенно неуверенно. Викторию это злило еще больше — ее пальцы рывоком расстегнули пуговицу на брюках, потом еще одну, вторая рука по-хозяйски полезла под брюки. Неожиданно он понял, чего хочет от него Виктория, и остальное стало несущественным, а точнее, совсем не нужным… Голова отключилась, забыла про Викторию и в тот же миг в сознании появился лишь один человек. Поняв все это, вампир уже не мог ни о чем думать, кроме Кэролин; перевернув Викторию на спину, вампир грубо вошёл в ее плоть, двигаясь быстро, с неприсущей жадностью, быстро проникая туда и входя все больше и глубже. Он не соображал — он именно делал, отдаваясь миру фантазий, желаний, удовольствий. Через несколько минут вампир уде задрожал в девушке и изливаясь на весь объем. Последним действием вампира стал разрыв набедренной повязки на глазах у Вики — по ее ноге хлынула кровь; Барнабас не рассчитал силы.