Уйти — нельзя остаться

      Была середина очень грязного и серого марта. Утром шёл снег, вечером он таял, превращая дороги в месиво из холодной воды и песка, который насыпали коммунальщики, чтобы никто не упал. Намёка на весну не было ни в одном из окружающих меня предметов, созданных природой. Голые деревья, затянутое облаками небо, не пропускающее лучи солнца, льдины на реке, которая делит город пополам, и унылые, совершенно потерянные люди.              Я стоял на развилке возле городской поликлиники. На плечи давил тяжёлый школьный рюкзак, а в ушах играла песня про одиночество. Ещё немного, и по моей щеке точно потекла бы слеза отчаяния, но я себя контролировал. На улице мне было стыдно расплакаться, поэтому ноги тянули меня в сторону дома. Но я не хотел к себе, я хотел идти к нему.              На той развилке было два пути: слева была дорожка в нашу с мамой квартиру, а справа — к человеку, про которого я смело мог сказать, что он мой самый лучший друг. Возможно, он был мне как брат, но вряд ли я хотел бы начать встречаться со своим родственником.              Да и лучшим другом он был с нюансами. Я знал, что Арсений мне нравится, но я не мог понять, что на самом деле со мной происходит. Словно я не мог быть даже бисексуалом. До Арсения мне нравились исключительно девушки. Я хотел их, я мечтал бесконечно целоваться с ними, я считал, что моё призвание — стать принцем на белом коне для какой-нибудь хорошенькой красотки, которой я непременно бы понравился своим обаянием. А потом в наш класс пришёл Арсений, и я захотел, чтобы принцем на белом коне стал именно он, и не для какой-нибудь красотки, а для меня.              Он выделялся, потому что был невероятно умён и хитёр. Он знал себе цену, при этом никогда не хамил. Он мог поставить на место, но без грубости. Он мог защитить, но без противного и липнущего фанатизма. Он смотрел на мир так, будто точно был уверен, что море ему по колено всегда и везде. Я восхищался. Именно восхищался им и отдавался своему восхищению без остатка. Мы много общались сначала исключительно в рамках школы, но затем мы стали гулять и проводить друг с другом чуть больше времени. Я шёл на встречи с ним радостный и уходил таким же. Мама переживала, что я вечно пьяный, но во мне не было ни капли алкоголя.              При этом я не был зависим. Я нормально относился к тому, что Арсений мог отменить нашу прогулку из-за срочных дел, и не бился в истерике, хотя мне было грустно, что я останусь дома и не увижусь с ним. И какой же ошибкой было думать, что во мне в такие моменты цветёт и пахнет дружба. Малолетний дурачок. Все мы хотим поцеловать друга. Обычное дело. Ничего подобного, конечно же.              У меня был Журавль. Тоже мой самый лучший друг, но с ним мне не хотелось обниматься дольше пяти секунд, потому что… Зачем? Зачем обниматься с ним дольше пяти секунд, если того не требуют вынужденные обстоятельства. Но с Арсением мне хотелось обниматься даже не пять секунд, а пять часов. Может и больше, пока конечности не отнимутся.              Что самое главное, мне не хотелось просто обниматься, держа руки на его лопатках. Я бы гладил его спину, прижимался лбом к виску, вдыхал запах и чувствовал тепло, которое разливается по моему телу. Всë внутри сводило, когда я погружался в фантомные ощущения нашей близости.              В тот день я всё же пошёл к себе домой. «Да ну его к чёрту», — подумал я, и мне стало стыдно, что я мысленно послал Арсения. Но так было легче. Я настолько запутался в себе, что боялся размышлять об ориентации его самого. Какой был бы ужас — влюбиться в абсолютного гетеро-парня, для которого я просто друг. Возможно, я закрылся бы в себе на какое-то время, и Антон Шастун, вечно весёлый и солнечный, превратился бы в свою самую мрачную версию. Уголки губ перманентно опущены, брови унылым домиком, а на вопрос о моих делах я бы отвечал лаконичное «всё норм».              Журавль бы жутко бесился, что я с ним почти не разговариваю, но мне было бы плевать на его реакцию. Это настолько страшно для меня, что я предпочитал убегать от любых негативных мыслей в своей голове. Но мозг — штука страшная. Ты можешь уволиться с работы, отчислиться из университета, послать кого-нибудь нахер, но от собственного сознания скрыться невозможно. Ты заперт со своим мозгом в глухой коробке, поэтому я при любой возможности слушал музыку, лишь бы не думать слишком много и глубоко. Помогало. По крайней мере, я внушил себе это. На самом деле, ничего не менялось. Просто томился в ожидании, когда же меня разорвет на тысячи маленьких кусочков.              Дома я сделал вид, что очень устал после уроков и ушёл в свою комнату, засев за накидыванием в блокноте текста очередного беспонтового рэпа. Мама принесла мне обед и спросила, всё ли со мной в порядке, и вот тогда я испугался, потому что ответил то самое лаконичное «всё норм». Процесс был запущен. Мама — самый близкий человек, она имела право знать, что со мной, но я не хотел даже намекать ей на свою проблему. Она бы переживала, думала, что же ей сделать как матери, позвонила психологу, купила мне тортик… Мама поступила бы как понимающий, любящий человек, но я бы не принял все её старания с должной искренностью, потому что внутри всё давало отпор.              Когда я доедал борщ, приготовленный специально для меня, неожиданно написал Арсений. Я почти безразлично взглянул на экран телефона, пытаясь отыграть роль не заинтересованного в ситуации человека. Сплошные маски. Стало противно от самого себя. С каждой секундой внутри отмирало всё больше нервных клеток.              Мне ни за что не хотелось его потерять, поэтому со временем становилось всё тяжелее разговаривать или переписываться с ним. Скажу чего-нибудь лишнего, посмотрю не тем взглядом — в моём представлении любой неверный шаг мог стать очень жирной и чёрной как смоль точкой в нашей истории.              Спустя три непрочитанных сообщения Арсений мне позвонил. На экране высветились наша совместная фотография из фотобудки в местном кинотеатре и его обозначение у меня в контактах — «Арс» и смайлик в виде льва. Я долго выбирал между котом, лисой, тигром и львом и на интуитивном уровне остановился именно на последнем. Помню, хотел поменять, но так и оставил. В Арсении действительно можно было разглядеть льва, вожака, который справился бы с целой толпой и создал из неё единый организм, работающий безупречно. Когда мы проходили виды лидеров на обществознании, то одним из них был харизматичный лидер. Именно таким я видел Арсения.              Я не брал трубку долгих десять секунд: чистил горло, ëрзал, пытаясь принять удобную позу на стуле, и мысленно заставлял себя не давить голос. Ни одно из этих действий не вызывало во мне ничего, кроме сильнейшего бешенства. Почему я вел себя как перед собеседованием в крупную компанию? Это же ведь просто разговор с… Другом?       Наконец, я ответил.              — Да?              В трубке послышался шорох и глухой короткий кашель.              — Шаст, ты дома? — голос Арсения был беспокойный, даже неуверенный. Обычно он так со мной не разговаривал. Это был не мой бодрый и веселый одноклассник. Он показался мне в тот момент жутко уставшим и апатичным.              — Да, Арс, я дома. Что-то случилось? У тебя голос какой-то…              — Ничего не случилось, — Арсений перебил меня почти впервые за всё наше общение. Он не был груб или зол, но он точно нервничал. Я был уверен, что он соврал мне. — Сможешь выйти? На пять минут.              — Смогу. Через сколько?              — Сейчас.              Не отключившись от звонка, я встал со стула, закрыл блокнот с набросками текста, который вроде как со смыслом, и полез в шкаф. Арсений на громкой связи дышал в трубку и шмыгал носом. Я стал переживать, что у него произошло нечто ужасное, и ему срочно нужно со мной поделиться не самой приятной новостью. Я готовился к поддержке и сопереживанию, не строя у себя в голове никаких других сценариев.              — Шаст, я возле подъезда стою, — сказал Арсений буднично и непринуждённо, будто перестроился за считанные секунды, понимая, что слегка напугал меня своим поведением. — Жду тебя.              — Хорошо.              Звонок был прерван, и я как раз закончил одеваться. Оставалось только выйти на улицу. По лестнице я шёл окутанный интригой. Я чувствовал себя детективом, который вот-вот разгадает дело. К чувству ещё не обоснованного ничем сострадания добавились переживания, что у Арсения через несколько дней совершеннолетие. Что же за «подарок» ему приготовила судьба?              Когда я вышел на улицу, то увидел свою, как я мог уже признаться себе, но только сквозь туман сомнений, любимую улыбку. Несмотря на все нервы по телефону, она была такой же, как и всегда, яркой, при этом ласковой и доброй. Мне нравилось, что Арсений реагирует на меня именно так. Я чувствовал себя нужным ему, себе и всему миру. Я не мог понять, как он улыбается так, что внутри распускается пушистый луг. Про меня говорили нечто похожее, но я не мог здраво оценить себя со стороны.              — Привет, —Арсений потянулся ко мне, чтобы обняться, и я по привычке развёл руки в стороны. — Как-то ты холодно оделся. Где шапка?              Куда же без нотки ворчливости. Я сразу почувствовал себя человеком, который хочет ластиться и смущенно покрываться румянцем, и чтобы когда я надел шапку, то мне непременно бы сказали: «Вот так лучше». Возможно, мне хотелось услышать обращение «милый» или «дорогой», но это была запредельная роскошь, удостоенная исключительно моих фантазий.              — Капюшон надену сейчас, — я быстро накрыл голову чёрной тканью, и после над нами зависла пауза, забирая в свой прочный купол.              Арсений просто смотрел на меня. Я не знал, какие эмоции мне нужно использовать. По ощущениям, моё лицо было абсолютно каменным, только брови чуть приподнялись в замешательстве. Я чётко видел бурный мыслительный процесс в его глазах, но отчего-то не решался спросить, что же мне со всем этим делать. В конце концов, пауза была разорвана Арсением, и я сильно пожалел, что рядом со мной не было ничего, на что я мог бы облокотиться.              — Я хочу поговорить о нас.              Я почувствовал, как у меня ослабли ноги. Я хотел убежать, но жгучий интерес заставлял меня оставаться на месте. Сердце забилось болезненно, сумасшедше быстро и громко, я ощущал свой пульс на кончике онемевшего от волнения языка.              «Вот и всё», — подумал я. — «Конец дружбе. Больше у меня нет Арсения».              Я был уверен, что через десять секунд я услышу, что нам стоит прекратить любое общение.              — Д-давай, — сказал я не своим голосом.              Мои глаза бегали по озадаченному лицу Арсения, пытаясь найти ответ на суть нашего ещё не состоявшего диалога. Мне казалось, я был близок к обмороку, настолько меня трясло в панике из-за провала моего маскарада.              — Я буду говорить прямо, ладно?              Мне оставалось лишь кивнуть и приготовиться к собственной казни.              — Я кое-что заметил, — Арсений смотрел мне прямо в глаза, и я никак не мог заставить себя не тонуть в его голубых радужках. Сама душа моя тянулась к нему, и пусть ноги всё ещё хотели убежать, я не смел им подчиняться. — Я много думал о тебе и мне кажется, что я тебе небезразличен, но не как друг.              У меня сбилось дыхание, моментально к горлу подступила тошнота, а слюна стала густой и горькой. Мне не хотелось знать никаких подробностей о его наблюдениях. Как и что я делал — плевать, я бы умер от стыда прямо возле родного подъезда, не дождавшись скорой помощи. Я никогда в своей жизни не волновался так яро и мучительно. Мне было плохо и больно, я пережил взрыв сознания. У меня не было выхода и выбора.              — Это неправда, — выпалил я быстро и скомкано, и Арсений сомкнул свои распахнутые на полуслове губы. — Всё не так. Ты мне просто друг.              Я не хотел размышлять, как ему пришло в голову спросить меня об этом. Понятно, почему он нервничал! Метался между двух огней: слить всё на какую-нибудь ерунду или послать меня прямо, ничего не утаивая. Я мечтал оказаться дома, в своей любимой кровати под тёплым пледом.              — Прости, Шаст. Я всё неправильно понял, — Арсений взял мою правую кисть в свою руку, и меня будто током ударило. — Прости, правда. Я напугал тебя?              Я не узнавал его. Первый раз я видел его настолько растерянным и опустошенным. Голубые глаза стали серыми, а лицо бледным и безжизненным. Он меня действительно напугал. Это был сущий кошмар. Но я так не хотел, чтобы то хорошее, что было между нами, разрушилось, поэтому я не пискнул даже нечто отдалённо похожее на «да».              Меня морально насиловал кризис ориентации, и я не простил бы себе, если бы он перечеркнул что-то принципиально значимое и необходимое. Мы с Арсением оба были нужны друг другу. Я не видел смысла одним разговором превращать всё в руины.              — Всё нормально, — произнёс я жалко и тонко.              Мы постояли ещё несколько минут в полной тишине. Я не слышал звуков окружающего меня мира и был полностью погружён в вакуум, толстым слоем покрывшим меня с ног до головы. А затем мы просто разошлись. Как-то так получилось. Мы не сказали друг другу «пока» или «увидимся». Я ушёл в подъезд, а Арсений — к себе домой. Всё было странно и липко. Я не знал, что мне делать.              Когда я зашёл в свою комнату, то мысленно столкнулся со снежным комом, который мы сами себе устроили. Я не выслушал Арсения, а он не стал мне ничего объяснять. Недосказанность душила меня сильными, когтистыми лапами, а я не мог ничем себе помочь.              Я был слишком слаб, чтобы написать первым, и надеялся на Арсения, и не зря. В тот же вечер он прислал мне несколько аудиозаписей и свой небольшой стих. Возможно, где-то в глубине души я подозревал, что зелёная трава и ласковое солнце в строчках как-то связаны со мной, но у меня была слишком густо забита голова. Я не заметил даже таких очевидных параллелей.              Следующие несколько дней прошли со вкусом газированного напряжения. Мы гуляли с Арсением один раз после уроков, и никто не пытался вспомнить на словах наш запутанный, похожий на неудачный дубль в кино, диалог. Будто мы слова не выучили толком и сразу же побежали на площадку. Крутые же актёры. Особенно я. Смешно.              Небольшие изменения были в нас обоих. Я тщательно осторожничал, подбирая слова, а Арсений смотрел на меня как сквозь расчёты и уравнения, всплывающие перед его глазами в воздухе. Что за примеры он решал — я не имел ни малейшего понятия, но догадывался, что они напрямую связаны с моими боязливыми ответами на его вопросы.              Между тем, мой раздрай по поводу чувств к Арсению не отступал ни на шаг. Мне приснился эротический сон, где он прижимал меня к стенке и гладил всё моё тело. Было хорошо и горячо, я не хотел просыпаться, но когда это произошло, то я испачкал свои домашние шорты в сперме, потому что рука сама потянулась к члену. Я не мог себя контролировать и очень быстро и неосознанно пришёл к тому, что Арсений возбуждает меня ярко и пламенно. Я, как маньяк, подглядывал за ним в раздевалке перед физкультурой и после неё, представлял, что его пальцы сжимают мою задницу, а на руках вздуваются вены.              Но беспардонно я врывался на страницы гетеросексуального порно, чтобы проверить самого себя. И таким логичным мне казалось скорое перемещение на страницу с геями, где почему-то кудрявый пассив стонет под голубоглазым шатеном. Так совпадало. Ничего более. Конечно же, это враньё. Я специально с энтузиазмом сыщика находил именно такое порно, представляя нас с Арсением на месте актёров.              Но я всё ещё не понимал, как такое могло со мной произойти. Начал искать проблему в разводе родителей. Может, мне не хватало отцовской любви, и поэтому я с наркоманским забытьем хотел и жаждал Арсения рядом с собой? А может, мне было нечего делать? Скучно живется, вот и маюсь выдуманной влюбленностью в парня. Только вот я много чем занимался. Футбол, школьный КВН, репетиторы, элементарно компьютерные игры, тот же рэп — моё свободное время было расписано. Я не мог от собственного безделья провалиться во всё происходившее.              А по поводу отца… Я точно не знал, как именно это работает. Понятия не имел, как сопоставить его уход из семьи с моей ориентацией. Я будто стоял на обрыве: чётко вижу, что внизу море с высокими волнами, и пришёл я сюда на своих ногах. Но я никак не мог понять, почему решил прийти именно к пропасти, а не остаться где-нибудь на лавочке, с которой если и упасть, то на землю в полуметре от неё.              В день рождения Арсения тот запретил мне приходить к его подъезду в двенадцать часов. Холодно, темно, безлюдно, и нечего мне шататься по улицам ради него. Но я как упрямый баран всё равно пришёл к нему. Точнее, приехал — я видел в этом гениальный выход из ситуации. Меня привезла мама, которая сидела в машине на парковке неподалёку. Я же стоял с маленьким бенто-тортиком, на котором был написан наш с ним общий прикол, а именно фраза «bears or be Ars?», с тремя шарами с громоздкими шутками про старость на них и цепочкой с кулоном в виде ежа.              Я переминался с ноги на ногу и ждал его, молясь, чтобы шары не лопнули. Когда Арсений вышел из подъезда, то я сразу сказал: «С днем рождения, дружище!». Я чуть не засмеялся. Это как шутка, которую понимаешь только ты и никто больше. Дружище. Уморительно. Только вот смешного мало.              Я заметил, как Арсений скривился от этого слова. Он тут же изменился в лице, но я успел записать себе на подкорку мозга его реакцию.              — Спасибо, Шаст, — он улыбнулся мне как всегда уютно и невероятно красиво.              Каждый раз, когда я видел его улыбку, то у меня начинался зуд на собственных губах. Я хотел целоваться, но прогонял подальше наваждение, ведь никому это было не нужно.              Я вручил все подарки, был заключён в долгие объятия и совсем забыл о маме. Я погрузился в момент и не хотел их —момент и Арсения — отпускать. Но дул холодный ветер, а меня всё ещё ждала мама, поэтому мы нехотя оторвались друг от друга. Когда я уже сделал два шага в сторону машины, то меня остановили.              — Шаст, — позвал Арсений, приближаясь ко мне.              — Да? — я уже чувствовал, что всё не просто так, поэтому мой голос задрожал, а в животе неприятно кольнуло.              — Я понимаю, это нагло, но сделай мне ещё один подарок.              Хорошо, что я не заскулил побитым псом вслух, но про себя я выл громко и отчаянно.              — Какой? — успешно строил из себя дурачка, хотя по лицу напротив всё было ясно как в солнечный июльский день.              — Давай вернёмся к тому разговору.              Я поставил себе пять баллов в воображаемый дневник за прекрасную интуицию.              — Арс… — пытался спастись, но безуспешно.              — Шаст, не бойся, ладно? — Арсений ненадолго отвлёкся, переплетая веревочки шаров с лентой на коробке с тортом, чтобы те не улетели. Делал он всё рвано и судорожно, было видно, что ему не по себе.              Наконец, когда одна его кисть освободилась, он тут же нежно обхватил ей мои пальцы. Он легонько потянул меня на себя, и я встал за стволом старенького клёна.              — Чтобы мама тебя не смущала, — сказал Арсений ласково, но затем сразу принял серьёзный вид. — А теперь поговорим.              Я смотрел ему между бровей, не имея смелости заглянуть в глаза. Пальцы ног поджались, и всё туловище свело болезненной судорогой. Мне казалось всё ужасно неловким и уличающим меня в чем-то постыдном и отвратительном. Снова хотелось оказаться дома, в своей комнате, с блокнотом и карандашом в руках. Лучше рэп, лучше музыка на всю в наушниках, лучше бутерброд с колбасой и кетчупом, но никак не пытка моей начинающей сдаваться психики.              — Я думаю, нам стоит понять, что мы друг к другу испытываем, — произнёс Арсений без запинок и уверенным тоном.              — Что?              Я задал этот вопрос осторожно и полушепотом. Мы. Мы друг к другу испытываем. В бреду собственных, зачастую негативных, мыслей я пытался убедить себя, что ослышался, но у меня никогда не было проблем со слухом.              — Так, — Арсений чуть нахмурился и приблизился ко мне. Я хотел подойти ещё ближе или убежать прочь, но стоял как вкопанный, с сожалением для себя заглянув в пронзительные глаза напротив. В них была только твёрдая решительность и жажда риска во благо. — Ты уверен, что я тебе просто друг?              — Что?              Да, я не был оригинальным. Прежде меня никто о таком не спрашивал. Просто признались, просто начали встречаться. Просто. А теперь было сложно и неудобно. Я не хотел отвечать ему на вопрос. Он встал мне поперёк горла, не давая нормально вдохнуть. Всё вокруг вертелось и не имело чётких контуров, а в глазах стояла влага, возникшая из-за ощущения неизбежности.              — По-другому, — Арсений кивнул сам себе. — По-другому скажу, — он подошёл ко мне ещё ближе, встал чуть ли не вплотную. Коробка от торта терлась о моё бедро. — Ты мне не просто друг.              Мне показалось, что подо мной открылся портал в далёкую неизвестность. По ощущениям я точно падал вниз, но мне не было жутко от бесконечного свободного полёта. Вырвался нервный смешок, и я не смог его подавить.              — Я… — зачем-то произнёс мой рот. Это был исключительно рот, и ничего больше. Мозг не отзывался и не выполнял команды.              А следом Арсений решил меня окончательно добить. Нападение на мой защитный купол случилось внезапно и молниеносно. Даже если бы меня предупредили заранее, я бы растерялся и попросту, как говорили пацаны, зассал. Через секунду я почувствовал тёплые губы на своей щеке. Арсений поцеловал совсем легко и трепетно, и внутри взорвался с грохотом и свистом маленький фейерверк.              — Шаст, — каким-то образом он оказался напротив моих губ, а я силился не разжимать их, чтобы не совершить и не сказать каких-нибудь глупостей. — Шаст, ты мне нравишься.              Я не верил тому, что услышал. В открытую и без стеснения Арсений заявил мне о своих чувствах посреди ночи. Я не был готов и толком не знал, что ответить. Мне вновь стало плохо, но теперь от искреннего шока. Почему? Как? Арсений — гей, бисексуал, гетеро, переживший кризис? Каким образом мы пришли к таким откровенностям?       Вокруг меня всё плыло, потому что от сумбурности впечатлений у меня закружилась голова. Очертания домов, деревьев, лавочек у подъезда потерялись окончательно, стали размытыми. Невозможно было разобрать, где предмет начинается и заканчивается в пространстве. Я был не в себе. Тело стояло перед Арсением, а душа отошла от нас, чтобы вернуть былое равновесие.              Я молчал вечность. Арсений искал ответы в выражении моего лица, но я не подавал никаких признаков эмоций. Я стал камнем, желая спрятаться. Меня мотало из стороны в сторону, а ноги дрожали и почти не держали меня. Пожалуй, впервые я был в настолько пугающем своими размерами ступоре.              — Шаст, — позвал меня Арсений, и я очнулся. — Если ты не захочешь больше со мной разговаривать, то я пойму.              — Захочу.              Я сказал так по инерции. Я не мог представить себе, чтобы мы с Арсением стали друг для друга незнакомцами. Всеми клеточками своего организма я чувствовал, что это мой человек. Незаменимых нет, но для меня это было мифом, потому что я встретил того, кто не был похож ни на кого из сотни людей, с которыми мне удалось пообщаться.              — Погоди, — попросил я скорее себя, чем Арсения. Мысли пролетали с неумолимой скоростью, надолго не задерживаясь. — Ты… Ты уверен, что я тебе нравлюсь?              Меня крутило и ломало, я был зверски избит невидимым дьяволом, нашептывающим мне, что я теряю контроль над ситуацией из-за слабости и немощности.              — Я уверен, — Арсений нисколько не сомневался в своём ответе, это было слышно по его голосу и видно по его абсолютно открытому перед правдой лицу. — Если раньше я сомневался, то теперь точно нет.              — Пиздец.              Арсений коротко посмеялся, а я пытался найти выход из ситуации. Я вообще не мог соображать. Придуманная мной реальность, где мне разбивают сердце из-за невзаимной симпатии, отступала, нет, она убегала куда-то прочь, и мне нужно было срочно принять то новое, во что я не позволял себе верить столько сложных и отчаянных дней.              Наконец, я собрался, и во мне искрила благодарность Арсению за терпение. Как бы мне ни хотелось оказаться в «домике», я чувствовал обязанность сказать хоть что-нибудь трезвое.              И то, что я сделал в итоге, не вписывалось в мои изначальные планы.              — Поцелуй меня.              Подушечки пальцев на моей скуле, ещё один маленький шажок ко мне, и я пропал. Арсений мягко прикоснулся к моим губам, не углубляя и не развивая поцелуй. Обычно я всегда закрывал глаза, но в тот момент мне хотелось видеть, как именно разрываются на части все мои внутренние установки. Арсений тоже смотрел, и в его голубых радужках я читал щемящую ласку.              Он вёл меня, а я лишь подчинялся его осторожным и нежным движениям, дрожа отнюдь не от холода. Огонёк в груди танцевал и шипел, я горел от разросшегося внутри пожара. Это был один из лучших моментов в моей жизни. Казалось, что погода вокруг сменилась на май, когда распускаются почки на деревьях, ведь точно так же распускался и я в своих чувствах. Пока Арсений целовал меня, я не боялся любить его, но как только он чуть отстранился и потер свой нос о кончик моего, то на место эйфории вновь пришла паника.              Но паника была моя личная, никак не связанная с Арсением. Теперь мне не надо было странствовать в полной неопределенности, я должен был всецело принять себя и свои чувства.              Один из шариков неожиданно лопнул, и я воспринял это как знак. Дряхлый корабль кризиса заработал себе пробоину в неравном бою, и пробоина эта стала впускать что-то кроме «со мной всё не так» или «как мне тяжело».              — Шаст, я правильно тебя понял? — заметно повеселев, спросил Арсений и следом поправил упавшие мне на лоб кудри.              — Да, — ответил я, моментально покраснев. — Но у меня внутренний, как ты любишь говорить, диссонанс. Мне надо в себя прийти.              Он понимающе кивнул, вновь коротко поцеловал меня, а затем мы разошлись до вечера. Я должен был прийти к нему на день рождения, в круг его и некоторых наших общих друзей. У меня было время, чтобы всё обдумать, его казалось чертовски мало, но я не мог тянуть дольше. Всё как на ладони — моя влюблённость взаимна. Пазл больше не являлся запутанным, и ни одна из деталей не была утеряна — Арсений помог мне найти их.       Маме я признался, как только сел в машину, потому что расплакался от облегчения. Слёзы текли по щекам бесконтрольно, у меня не было шанса списать всё на последствия зевоты или холодного ветра. Да и мама бы сразу раскусила мой обман.       — Ты сильно удивишься, если я скажу, что догадывалась?       Было бы странно не услышать от неё такую фразу. Мама всегда всё чувствовала, особенно мои душевные терзания.       — Не, не удивлюсь, — ответил я, шмыгая носом и стирая с глаз влагу. — Люблю тебя.       — И я тебя, сынок.       Дома я уснул не сразу. Никак не мог найти удобную позу, а ещё всё время наталкивался на мысль, что вместо плюшевой акулы мне хотелось бы обнять Арсения. Низ живота горячей струёй наполнялся абсолютным, искренним и ни с чем не сравнимым счастьем. Всё ещё трудно было поверить, что моя жизнь поменяла своё направление так резко и бесповоротно. Мне многое предстояло обсудить со своим возлюбленным, но его признание выбивало из меня способность мыслить даже спустя час после нашей встречи. Поэтому обдумывание я решил отложить на утро, воспользовавшись знаменитой и очень верной в тот момент поговоркой — утро вечера мудренее.       Ночью мне приснился не эротический, а просто романтический и милый сон, где мы с Арсением смотрели фильм на последнем ряду кинотеатра и держались за руки. Картина обычная, ничем не отличающаяся от сотни таких же, но для меня она всё равно была особенной. Утром я понял, что помимо прочего мне теперь можно и нужно представлять свидания с Арсением, ведь сама жизнь позволила делать это без обращения к стыду и совести. Губы от приятного осознания растянулись в улыбке и стали зудеть в ожидании нового поцелуя.       Я лежал на кровати в состоянии опьянения, но как и всегда в такие минуты во мне не было ни капли алкоголя. Глаза слезились, бабочки кружились в груди, и моё сердце хотело вырваться из клетки рёбер. Всё было нереально. Это не я, не моя комната, не моя кровать. Постоянно я задавался вопросом, неужели я не сплю. Новые обстоятельства охотно внедрялись в мою голову, но я всё ещё не мог до конца их принять.       В тему секса я даже не пытался уйти. Волнительно, страшно и беспокойно. Пусть и рано было думать об этом, но мои фантазии из раза в раз рисовали картины, которые интересовали мою природу. Но если бы я действительно в такие моменты чувствовал, как руки Арсения ласкают меня, то сразу отпихнул бы его подальше, потому что голова — это одно, а реальные действия — совершенно другое. Если на меня простой поцелуй без языка и обилия страсти произвёл такое сильное моральное впечатление, то что уж было говорить о чем-то большем.       Всё физическое я отложил в долгий ящик и с платонической возвышенностью весь день я провёл с пользой. Сходил на тренировку, выучил уроки и сделал задания от репетиторов. Даже в комнате убрался впервые за несколько месяцев. Мама удивилась моей изрядной продуктивности, а потом сказала: «А знаешь, всё логично. Когда человек влюблён, он всегда отличается от себя же, только с пустотой в сердце».       Я точно был другим. Всего одна ночь смогла помочь мне экстерном добраться до самых высоких уровней моего настроения. Даже противный, совершенно зимний март казался мне восхитительным. Пусть грязь, пусть ни одного зелёного листочка, но был в нём свой колорит.       Я чувствовал себя немного сумасшедшим, но это не мешало мне радоваться каждой прожитой секунде.       Арсений попросил меня прийти к нему пораньше, и за час до сбора гостей я стоял у него на пороге. Встретили меня объятиями и поцелуем в губы. Так необычно, но с другой стороны, было так правильно, что от восторга я сам не побоялся потянуться к Арсению за ещё одним поцелуем.       — У тебя такие мягкие губы, — сказал он мне, как только мы отстранились друг от друга. Я дотронулся до них указательным пальцем, будто не поверил ему с первого раза и хотел проверить сам, и тогда Арсений вновь прикоснулся ко мне. — Честно-честно.       Родителей дома не было, поэтому нам ничего не мешало как будто на пробу чуть ли не каждые пять минут награждать друг друга секундными поцелуями. Поставил салат на стол — вот тебе приз, надул шарик — держи «медальку», красиво положил столовые приборы — молодец, я тебя похвалю.       Мне было уютно и тепло, и я никак не мог перестать подставлять своё лицо под его поцелуи. К приходу гостей я горел от румянца и фантомных ощущений, что губы Арсения везде одновременно. Только Серёжа Матвиенко, ворвавшийся в квартиру с песней Аллы Пугачёвой, сбил с меня всё наваждение.       Праздник шёл весело, динамично и не слишком пьяно. Мы танцевали и пели, играли в Alias и крокодила, даже тушили небольшой пожар, потому что свечка упала на скатерть. Когда я курил на балконе и стряхивал пепел в заботливо приготовленную мне банку с водой, ко мне вышел Арсений. Сначала он молча стоял рядом со мной и смотрел на свой двор сквозь запотевшее стекло, а затем повернул ко мне голову и спросил: «Останешься у меня на ночь?».       Я кивнул, хоть и первым делом хотел отказаться, думая о том, что же мы будем делать ночью. Я всё воспринимал слишком остро, ещё и под действием литра пива в моем организме. Любой взгляд Арсения становился намёком, любое касание — прямым призывом к действию. Я не мог беспрепятственно отдаться моменту, всё проходило через призму страхов и остаточных сомнений в самом себе.       Было одновременно хорошо до состояния нирваны и волнительно до желания лечь в больницу. Во мне разрастался гигантских размеров колючий куст шиповника, который царапал и давил изнутри, но вместе с тем гладил меня своими листьями и кожурой ягод.       Когда гости ушли, мы с Арсением убрали всё со стола, помыли посуду, но не всю, а на которую хватило сил, а после сели в гостиной на диван, и мои пальцы тут же были обняты бархатными руками.       — Как ты, Шаст?       На интуитивном уровне я сразу понял, о чём именно говорил Арсений. Простой вопрос, таивший сложный, многогранный ответ, который я вряд ли мог сформулировать. Я напрягся всем телом, но настроился исключительно на правду. Зачем мне врать, если рядом человек, которому я хочу открыться?       — Давай так, — улыбнулся я, — я все еще в ахуе. Не очень красиво звучит, конечно, но зато по-честному.       Арсений одарил меня своим тихим и звонким смехом и поцеловал в линию челюсти. Всё ощущалось так, словно мы делали нечто подобное постоянно. Стало забавно, ведь наверняка все наши ранние посиделки каждый из нас хотел сопровождать совсем не дружеским контактом.       — Знаешь, мне интересно, дались ли тебе твои чувства так же тяжело, как и мне. Меня жёстко колбасило. Я ведь вроде как был гетеро, — сказал я неуверенно и слегка пожалел, что обременил свою тягу к Арсению словом «тяжело». Но с другой стороны, это тоже было правдой, которую я не хотел скрывать.       — Мы оба переживали по поводу твоей гетеросексуальности. Я думал, что я тебе вообще не интересен как парень, а ты пережил кризис, — Арсений сказал это мягко и размеренно, и я точно знал, почему в его голосе нет обреченности и грусти. Он часто относился к сложностям с позитивным настроем, стараясь видеть счастливый финал. И в нём была непоколебимая внутренняя сила, помогавшая ему преодолевать трудности с грацией уверенного в себе и мире человека.       — То есть у тебя кризиса не было? Прям вообще? Даже чуть-чуть? — такому я искренне удивился.       — Нет.       Это стало для меня по-настоящему шокирующей новостью. Я же не догадывался ровно до момента нашего с ним уже второго разговора. Никаких признаков тяги к парням Арсений не выказывал и не делился со мной ничем подобным. Потом уже, в ходе нашего с ним тихого диалога на диване в гостиной, где мы сидели в обнимку через какое-то время, Арсений рассказал мне, что у него особо не было поводов рассказывать мне о своей ориентации. Ему, кроме меня, после поступления в нашу школу, никто не нравился даже вне её. Арсению элементарно нечем было со мной делиться. Он тихо проживал свои предпочтения внутри себя.       Легли спать мы вместе, потому что у Арсения была полутораспальная кровать. Я хорошо спал исключительно на правом боку и, пристроившись возле стены, стал рассматривать бежевые обои и кутаться в одеяло. На заднем фоне Арсений переодевался и складывал вещи. Я представлял его голую спину и плечи, и мне очень хотелось взглянуть на них, но резкая смена позы показалась мне чем-то уж больно причудливым. Я всё ещё боялся уходить в размышления о физическом.       Когда Арсений лег на кровать, я всё же повернулся на спину и почувствовал тёплое дыхание на своей щеке, потому что, в отличие от меня, мой возлюбленный решил, что потолок ему не интересен.       — Шаст, помнишь, я говорил тебе, что ты красивый? — нежно спросил он меня.       — Помню, — конечно, я не забыл, как прокручивал сказанный комплимент целый день и искренне радовался. — А что?       — Хочу сказать тебе, но уже не как твой друг, что ты красивый. Думаю, это совсем другое.       Стоило мне повернуть голову в сторону Арсения, как мы тут же соприкоснулись губами в трепетном поцелуе. В тот короткий миг я почувствовал себя плюшевым бегемотом, который в срочном порядке требовал, чтобы его обняли, ещё раз поцеловали и грели своим теплом. Мозг мой отключился. Я не хотел много думать и грузить себя мыслями. Заставить себя сделать это было сложно, но я чувствовал, как Арсений прижимался к уголку моего рта, и постепенно растворялся в сладкой неге.       — Ты тоже красивый, Арс, — робко сказал я. — Очень. И у тебя глаза такие глубокие.       — А у тебя вместо глаз два изумруда, — улыбнулся он. — И кудряшки милые.       Мы обменивались комплиментами, плавно перетекающими в обсуждение общих тем, и лёгкими поцелуями до тех пор, пока глаза не стали держаться открытыми на одном лишь честном слове.       — Хочу тебя обнять, — Арсений нашёл мою руку под одеялом и сплел наши пальцы. — Можно?       — Давай.       Я повернулся обратно на правый бок, и в ту же секунду ощутил мою персональную печку, окутавшую мою спину, ноги и живот с грудью. Арсений обнял меня поперёк тела и прижался сзади, шепотом пожелав мне спокойной ночи, задевая губами кожу на моей шее. От этого по всему моему телу побежали мурашки, и я крепко зажмурился как сытый кот, вышедший на солнце после целой миски сметаны.       Я тихо-тихо и невнятно проскулил в переизбытке чувств, когда Арсений погладил мою грудь.       — Всё в порядке? — уточнил он, носом очерчивая мой седьмой позвонок.       — Ага, да, всё в порядке, просто… Ну, я никогда не обнимался вот так. Но ты не подумай, мне всё нравится, всё хорошо, — быстро начал оправдываться я, прижимая его руку своей ещё ближе к себе.       — Точно?       — Да-да.       «И как я буду спать с акулой, которая совершенно не похожа на Арсения?» — спросил я самого себя и почти сразу заснул с мыслью, что хочу довести до бесконечности такую спокойную и важную для меня ночь.       Шло время, и мы продолжали встречаться, в основном проводив досуг у кого-нибудь из нас дома, когда не было родителей. Целоваться и ласкаться вне стен квартир удавалось только в самых укромных уголках, и как же мне становилось обидно в такие моменты. Все парочки в нашем классе могли демонстрировать свои отношения без стеснения и страха, но наше положение так и оставалось ущемленным. Несмотря на то, что мы вели себя в школе как самые обычные друзья, в один из дней мы столкнулись с неприятностями.       Это было через три недели после дня рождения Арсения. Мы сидели с ним в коридоре перед уроком и хихикали над понятной только нам шуткой. Ничего не предвещало, но вдруг мы услышали мерзкое и злобное:       — Эй, педики! Слишком палитесь. Может, вам рожи начистить, чтоб не так заметно было?       Я сразу же перестал смеяться. Сказал это мой одноклассник, который любил поиздеваться над другими. Раньше он даже не смотрел в нашу сторону без особой необходимости, но теперь весомый повод был найден.       Только я расслабился и пришёл к подобию внутреннего и внешнего дзена, как моментально ощутил, что всё возвращается ко мне на бешеной скорости, ревя и тяжело дыша от того, как сильно оно хочет меня достать.       «Неужели действительно заметно?» — только подумал я, как увидел, что Арсений уже встаёт с деревянной лавочки.       — Арс, да хер с ним, — промямлил, хватая его за запястье.       — Шаст, — Арсений был как всегда мягок, но сталь отразилась в его голосе слишком явно, чтобы я поверил в его спокойное настроение. — Всё будет нормально. Веришь?       — Верю.       Я затаил дыхание и стал наблюдать за происходящим.       — Подойди поближе, плохо слышно тебя, — громко сказал Арсений нашему однокласснику, а тот незамедлительно и с самодовольной ухмылочкой остановился в жалких сантиметрах от него. — Повтори.       — Вы два педика, — гадко прошипел тот, скашивая взгляд на меня. Я поежился, и в голове начал трубить сигнал бегства. — В жопы долбитесь, да? А я так и знал, что вы два пидораса, особенно ты, Попов. Да и Шастун всегда под подозрением был.       Меня резко затошнило. Зная этого идиота, я всерьёз переживал, что он может применить физическую силу. Больной на голову, отвратительный, без каких-либо моральных принципов человек. Последний раз он так «выступал» пару месяцев назад, и все уже успели забыть про него, но он напомнил о себе выстрелом словесного уродства именно в нас.       Прошло две секунды, не больше, и я стал свидетелем сцены, впечатлившей меня сильнее любого блокбастера.       — Ты охуел что ли? — завыл одноклассник, потому что получил сильный удар прямо в свои яйца.       — Молчать, сволочь, — Арсений, у которого спина стала каменной от злости, схватил того за плечи и заставил выпрямиться, чтобы смотреть прямо ему в глаза. — Как же меня бесят такие латентыши, — прорычал он. — Советую тебе не приближаться к нам, иначе я тебе жизнь испорчу так сильно, что ты пожалеешь, что вообще на свет родился. А посмеешь поднять хоть палец на Антона или меня, об этом немедленно узнает полиция. У меня там двоюродный брат работает, тебя затаскают по отделению. Ты будешь за каждое слово отчитываться, за каждую царапинку. Я тебя уничтожу, гниль, — Арсений затряс его, толкая туда-сюда и врезаясь ногтями в его рубашку. — Ты понял меня, сука? Понял? Скажи, что понял, иначе ещё раз в яйца ударю.       Одноклассник повис как безвольная кукла и уставился на Арсения. На его лице читалась настоящая паника, и я победно улыбался, старательно скрывая всё за ладонью, которой обхватил нижнюю челюсть.       — Понял, — кивнул тот и отошёл на несколько шагов назад, потому что его грубо толкнули. — Ну ты и псих, Попов.       Как только одноклассник скрылся за стенами кабинета, а зеваки разошлись по разным углам, принявшись обсуждать перепалку, я сразу поднялся с лавки, чтобы поговорить со своим возлюбленным.       — Ну как? — спросил он меня с интересом. — Убедительно?       — В смысле? — я нахмурился и потупил взгляд.       — Ну, не зря же я в театральный кружок хожу, — Арсений задорно улыбнулся, хотя в глазах у него всё ещё читался гнев, который доказывал истинность того, что я видел. — Но… Я лишь чуть пафоса добавил. Я ведь на самом деле завёлся. Надеюсь, не сильно напугал тебя.       Я заметил, как он потянулся ко мне всем телом, чтобы обнять, но остановился, быстро кинув взгляд мне за спину. Арсений очень переживал за моё состояние, поэтому никогда не делал резких движений прилюдно. Он всё время твердил, что не будет давить или торопить меня. Но был совсем не такой случай, и тогда я сам приблизил его к себе, бережно обхватив плечи.       «Принц. Мой принц», — подумал я, чувствуя родное тепло через школьную форму.       Мне было плевать, как мы выглядим и что на нас, скорее всего, смотрят. Я хотел благодарить и ни секунды не сомневался в своих действиях.       — И у тебя реально брат в полиции работает? — шепнул я Арсению на ухо, следом почувствовав, как он мелко трясётся от смеха. — Что-то я не помню такого.       — Нет, конечно. Это тоже пафос.       — Актёр, — хихикнул я и чуть отстранился от него, чтобы заглянуть в любимые глаза.       Уже дома я стал размышлять над словами своего одноклассника. Одним из самых сложных этапов на пути принятия себя оказалось именно внешнее воздействие, когда другие люди думают, что им лучше знать. Я до скрежета зубов злился на него, ведь моё состояние успело отстроить фундамент, но работа совсем свежая, бетон ещё не везде засох даже, а уже всё в трещинах. Мне нужно было отстоять проделанный труд. Я понимал, что пока я сам не дам себе зелёный свет, никаких устойчивых положительных результатов не будет на горизонте. А жить в бесконечных иллюзиях я не хотел.       Арсений безошибочно решил позвонить мне вечером, после своих занятий, и спросить, как у меня дела.       — Пытаюсь всё не заруинить, — честно ответил я, зарываясь носом в одеяло. Так я мнимо прятался от чего-то давящего.       — Это как с собаками, знаешь, — сказал Арсений ровно. — Они же чуют твой страх и нападают. А если спокойно проходишь мимо них, то могут вовсе тебя не заметить. Тебя никто не сломит, если ты сам внутри крепкая стена. Я тебе в этом помогу, — я услышал по его интонации, как он улыбнулся мне.       Мне сразу захотелось обнять его, прижать к себе и вдохнуть его вкусный запах, который мог с лёгкостью привести в порядок бушующие нервы.       — Зайдешь на чай? Посидим с мамой, — предложил я смело, не подумав о том, как всё будет выглядеть. Пожалел через секунду, но это никак не было связано с мамой или Арсением. Я как всегда подумал над тем, что будет неловко и стрёмно именно мне. Хотелось бороться, поэтому отступать я не стал.       — О, давай! Что купить? — тон Арсения был бодрым, безошибочно показывающим, что он согласен искренне, а не из вежливости и чего-нибудь ещё, не связанного с истинными намерениями.       Мы договорились о покупках, я поблагодарил его за поддержку и стал ждать. Посидели мы в тот вечер душевно и без капли напряжения. Арсений всегда нравился моей маме, поэтому она приняла его в гости с распростёртыми объятиями.       — Вы такая красивая пара, — сказала она, посмотрев на нас с особой теплотой во взгляде. Я покраснел, а Арсений взял мою руку в свою, как и всегда дав понять, что он рядом.       Так, постепенно, мой фундамент, получивший урон из-за одноклассника, окончательно застыл. Да настолько, что я с каждым днём всё меньше переживал по поводу физического. Арсений целомудренно трогал только мои руки и талию, а целовал исключительно в губы, щёки, лоб и линию челюсти. В один из вечеров он совсем осторожно прикоснулся к мочке моего уха. Сначала он погладил её пальцами, а затем обхватил губами. Это было ново, ведь девушки тоже никогда не трогали мои уши.       Пока я чувствовал его влажное дыхание, моё тело всё сильнее разгоралось в желании чего-то большего, но я просил постепенно, медленно и с расстановкой, и Арсений совершенно меня не торопил. В другой из вечеров мы немного увлеклись, и я уже с охотой подставил свою шею. Поцелуи были мокрые, без меток и зубов, но жаркие и настолько приятные, что у меня потяжелело в паху почти моментально. Возможно, если бы родители Арсения не вернулись пораньше с работы, то всё не закончилось только шеей, но гадать о развитии уже не было смысла. Момент упущен.       В конце весны я совершенно не напоминал себя же прежнего. Я жаждал прикосновений, становясь всё настойчивее в поцелуях, даже пустил в ход свой язык, переплетая его с языком Арсения. Мы оба не умели глубоко целоваться, поэтому учились вместе. Момент интимный и сближающий, я навсегда запомнил наши поначалу неловкие попытки как один из самых трепетных этапов моего сексуального опыта, которому суждено было пополниться совсем скоро.       В день последнего звонка, вечером, всем старшеклассникам устроили школьную дискотеку. Я хотел оторваться, может, даже напиться в раздевалке пивом, налитым в термос, чтобы учителя ничего не заподозрили. А ещё я хотел красоваться перед одним конкретным человеком. Настроение у меня было кокетливое, поэтому я готовил себя к активным танцам. Я думал, как буду изящно поднимать руки вверх, двигать бёдрами и подпевать песням вместе с Арсением, а после мне представлялось, как мы уходим с ним в школьный туалет на втором этаже и целуемся там до потери пульса, пока всё не закончится. Планов у меня было много, и я даже надушился одеколоном, который мама подарила мне на новый год.       В красивой нежно-голубой рубашке с игривым вырезом на груди и серебряной цепочкой на шее я чувствовал себя привлекательно. Меня немного пугало мое рвение, но мне достаточно было услышать хотя бы один комплимент от Арсения, чтобы отпустить все сомнения. И первым делом я услышал при встрече: «Тебе очень идёт». Выдохнув и поправив на себе все элементы одежды, я отправился на танцпол.       В зале было темно, и никто не стеснялся своих слабых навыков в танцах. Поначалу я, конечно, ютился где-то в углу с Журавлём, исподтишка наблюдая за Арсением, по приколу танцующим с нашей подругой, но затем меня вытянули в люди.       — Шастуна в центр, — услышал я громкое и серьёзное от одноклассницы, которая толкнула меня в замкнутый круг из людей. — Мы же помним, как круто ты пляшешь.       Факт неожиданный, но интересный. Даже самооценку мне поднял. Но проблема в том, что мне нужно было время. Полчаса-час от начала дискотеки, но они были предельно важны для моего состояния. Я успевал влиться в общее настроение, но тогда мне и двадцати минут не дали.       Я замешкался и начал жутко стесняться. Стоял столбом и пытался найти выход из ситуации. Песня заиграла тогда уж больно девичья, как мне думалось. Я покрутился вокруг себя и наткнулся на любимые голубые глаза, которые вместе со своим обладателем тоже встали в круг. В тот момент ко мне вернулись все мысли, с которыми я шёл на дискотеку. Мне хотелось потанцевать для Арсения, подразнить его, пофлиртовать. Я видел в этом отличный способ показать зелёный свет.       — Шастун, ну давай, — крикнула всё та же одноклассница, и я начал свой перформанс.       В ход пошли бёдра, ноги, руки, голова, которой я крутил в разные стороны под ритм. Я пытался развязно двигать грудной клеткой, чтобы ещё ярче продемонстрировать свой вырез, и как мне удалось сделать всё это полностью трезвым — загадка. Арсений пристально изучал меня, бегал взглядом по всему моему телу и стоял с приоткрытым ртом в удивлении. Определённо он не ожидал чего-то подобного от меня. Я же улыбался ему и даже подмигивал, давая понять, что танец только для него.       — Ну ты красава, — услышал я, делая очередное движение.       Как только песня закончилась, я быстро вышел из круга, и меня тут же схватили за руку. Это был Арсений, который смотрел на меня странно, будто с новой для него эмоцией, которую я не мог различить.       Он отошёл вместе со мной к тому же углу, из которого меня вытянули десять минут назад.       — Ты же трезвый?.. — спросил он меня на ухо. Он точно не хотел меня оскорбить или застыдить, и меня настолько это рассмешило, что я согнулся пополам, держась за свои колени.       — Да! — весело сказал я. — Реально трезвый.       Я был красный, горячий из-за активных движений, весь взмокший, наверняка уже не очень вкусно пах, но в глазах Арсения читалось такое обожание, что моя самооценка вновь взлетела ввысь.       Я смотрел на него с намёком, без слов говоря ему, как сильно мне хочется ещё покрутить перед ним бёдрами и потрогать себя в порыве, может, расстегнуть рубашку ещё на пару пуговиц…       — Антон? — Арсений взглянул вопросительно. — Может, домой?       — Может, — улыбнулся я. — Не хочу, чтобы другие тоже это видели.       Я горел внутри. Мне до безумия нравилась моя игра, и так последняя дискотека в школе закончилась для нас через сорок минут после начала.       Домой к Арсению мы шли почти молча, держа быстрый шаг. Мы почти бежали. Я понятия не имел, что именно мы будем делать без особой подготовки. Всё ведь было без малейшего предупреждения. Я устроил сюрприз Арсению, если можно его так назвать, и уже в лифте мои губы накрыли жгучим поцелуем.       — Я же не дурак, да? — спросил Арсений с придыханием. — Ты что-то задумал?       — Ага, — ответил я загадочно.       Меня снова вовлекли в поцелуй, и в квартиру мы зашли с красными лицами и отдышкой. Минута, чтобы снять обувь, минута, чтобы помыть руки, и минута на разговоры. Я видел, что Арсений волнуется, и на лице у него читалась смесь возбуждения и шока. В шоке был и я сам. Впервые я собирался показать кому-то свой член, открыться, высказать телом свои потайные желания. Я никому не позволял прикасаться хотя бы к коже моего живота, но с Арсением всё изменилось. Пусть трогает, оттягивает, кусает и лижет. Я доверял ему каждый сантиметр своего тела.       Я оказался прижатым к стене горячим телом и в порыве чувств я застонал в поцелуй, запуская пальцы в мягкие волосы на его затылке. Член пульсировал и требовал прикосновений, но я хотел распалиться до предела, до мольбы и испарины над верхней губой. Чтобы кудри тоже взмокли, и в глазах у меня читалось чистое желание.       Арсений положил свои ладони мне на бедра и прижал к себе, а затем развернул нас обоих и повел в свою комнату. Я думал, что меня повалят на кровать, но меня посадили на стол, за секунду подтянув вверх и оторвав от пола.       Я чувствовал себя немного деревянно. Не знал, куда деть руки и ноги. Как только Арсений перешёл на мою шею, я распахнул глаза, сильно дёрнулся и уставился в стену.       — Что такое? — спросили меня полушепотом. — Какой же ты сейчас…       Арсений бегал по моему лицу глазами, жадно впитывая открывшийся ему вид, и я окончательно сдался, потянувшись за новым поцелуем и пуская в ход язык. Я отгонял все комплексы, все остатки кризиса прочь, чтобы слиться воедино с человеком, который гладил мои бока и грудь так, словно он ничего прекраснее в своей жизни трогал.       Арсений хотел меня. Это вытаскивало из меня всё, тщательно спрятанное от посторонних глаз. Я мычал себе под нос, пока он снимал с меня рубашку и шептал комплименты. Мне было хорошо и страстно, и я тоже раздевал Арсения, чуть ли не раздирая в клочья его одежду.       Поцелуи обрушились на мои ключицы и плечи, а пальцы сжимали бёдра. Член стоял крепко и болезненно, упираясь в молнию. Арсений осторожно потянулся к ней, и я кивнул, позволяя раздеть себя окончательно. Непослушными пальцами я тоже потянулся к его штанам, и мое горло моментально высохло до трещин. Совсем рядом что-то навсегда прощалось со мной, и мне оставалось только увидеть Арсения обнажённым, чтобы оно исчезло. Я расстегнул его ширинку и чуть приспустил брюки, хватаясь за резинку чёрных боксеров, но так и не решился стянуть их и положил ладони ему на крепкую грудь.       Я словно был не в себе. Тело отзывалось на каждое прикосновение агонией ощущений. В паху сводило, и я неосознанно шире раздвинул ноги, руками обхватив поясницу Арсения и приблизив его к себе. Он впечатался в мои губы и взялся пальцами за ремень, потянув мои брюки вниз. Я оперся на ладони и приподнялся, в следующее мгновение почувствовав все тот же ремень уже в области колен. Все происходило быстро и судорожно, в густом тумане возбуждения. Мы толком не соображали, с жадностью целуясь и трогая друг друга.       Когда Арсений погладил большим пальцем головку моего члена, я затрясся как при оргазме, схватив его за плечи и выдыхая звучно и протяжно.       — Ох, блять, — зашипел я, прикрыв глаза.       Онемевшей рукой я наконец потянулся к боксерам Арсения и достал его горячий член, несмело обхватив его пальцами. Я дрожал и метался по поверхности стола ягодицами. Нервно было до слуховых галлюцинаций. Мне казалось, что кто-то хочет ворваться в комнату. Но как только Арсений сделал первое движение, рукой дойдя до основания и оттянув крайнюю плоть, я забыл о существовании привычного для нас мира.       Я открыл глаза и, увидев блестящую от смазки головку в своих пальцах, застонал даже не от физического, а от морального удовольствия. Всё ощущалось совершенно не так, как при обычной скромной дрочке под одеялом. У меня сладко поджимались пальцы ног, а в животе затягивался плотный узел, обжигающий снаружи и изнутри. Мне хотелось кричать от удовольствия и всей близости.       Мы доводили друг друга до истомы то ускоряя, то замедляя темп. Целовались, трогали, кусали, втягивали кожу и пропускали между пальцами волосы. Мы оба были мокрые от пота и слюны, и это самое сексуальное, что я когда-либо видел. Горящие глаза, которые смотрят на тебя со всей страстью, крепкий член в руке и постепенно нарастающий накал удовольствия.       Арсений постоянно говорил мне, что я очень соблазнительный и привлекательный, продолжая ласкать меня. Когда он понял, что у меня чувствительная грудь, он уделил соскам особое внимание, а затем сбивчиво сказал мне о красоте моих стонов. Это было так эмоционально и ярко, что, кончая, я не стеснялся ни своего выражения лица, ни того, как я вцепился в предплечье Арсения, ни своего протяжного чуть ли не крика ему в губы.       Ещё минуту, содрогаясь в оргазме, я доводил до разрядки Арсения. Его ресницы дрожали, губы поджимались, как и мышцы его живота, и я впитывал в себя открывшуюся мне картину.       То самое, что прощалось со мной, наконец ушло из комнаты, из квартиры, уехало из города, покинуло страну, а затем и саму вселенную. Я был свободен в тот момент и потом тоже. Я дышал полной грудью. Мой переход был закончен.       — Я люблю тебя, — шепнул мне Арсений, завлекая в чувственный поцелуй.       — Я тебя тоже люблю, — ответил я, вкладывая все самые сокровенные смыслы в такую короткую, но значимую фразу.       Сейчас мне тридцать два года, и во мне искрится благодарность пережитому опыту. Я пишу эти строки, сидя у себя дома за рабочим столом, пока на кухне моя любовь заваривает наш любимый чай. Помню, я как-то спросил себя, верю ли я в фатализм. Наконец, могу ответить на свой же вопрос. Во всём, что касается Арсения, я самый настоящий фаталист. Считаю и буду считать, что он был предначертан мне самой судьбой. Будто мы обязаны были встретиться и вдвоём использовать такой великий шанс, как жизнь, для достижения счастья.       Может, это ошибка, но никто не сможет доказать мне обратного. Когда-то я думал, что ориентация — это точка невозврата, и какой же болью внутри отзываются мысли, что, не пройдя кризис, я мог остаться без Арсения. Любовь слишком сильна. Ничто не устоит перед ней. Мой опыт лишь подтвердил мне эту простую аксиому.

***

      — Арс, чаëк готов? — громко спрашивает Антон, сохраняя вордовский файл.       Патрик холодным носом тыкается хозяину в ногу и скулит, подняв вопросительный, даже обвиняющий взгляд.       — Скоро пойдем, мой хороший, — ласково говорит Шаст, погладив любимого питомца за ухом. — Самый лучший пёс.       На кухне слышатся шорохи, а затем в дверном проёме появляется тёмная макушка и один голубой глаз.       — Чай готов. Ты дописал? — спрашивает Арсений, так и не показываясь полностью.       Антон давно планирует закончить свой рассказ, но всё время откладывает его по разным причинам. То нет вдохновения, то работы много, то температура в самый неподходящий момент не дает и двух слов связать.       — Походу да, — волнительно отвечает Шаст. — Не верится даже. Но мне кажется, там какая-то хуйня. Прочитаешь? Скажешь, что не так? Можешь критиковать, сколько хочешь, — тараторит он, вставая со стула и идя в сторону кухни.       — Прочитаю, скажу, покритикую, — спокойно говорит Арсений, завлекая в объятия.       — Ещё хотелось бы, чтоб читатели тоже заценили, — Шаст вдыхает родной запах и вжимается сильнее в Арса, чтобы по обыкновению ощутить себя в безопасности и комфорте. — А то вдруг…       — Без выстрела не падай, — Арсений гладит его по волосам, и Антон жмурится от удовольствия. — Всё будет хорошо.       — Угу, — немного угрюмо бурчит Шаст. — Угу, — снова повторяет так же жалобно.       — Ну ты сова моя, — Арсений чуть отстраняется, чтобы коротко и нежно поцеловать. — Я с тобой, помнишь? Всегда.       — Да. Помню.