Чжунчи кинктобер 2023

      Тарталья ощущает почти граничащее с болью растяжение, но не подаёт виду. Он лишь тихо охает, позволяя Мораксу завалить его ещё больше на предплечья, и упирается лбом в давно уже ставшую влажной простынь.       Архонты, мог ли он вообще когда-нибудь подумать, что будет находиться в подобном положении? Едва не размазанный по несчастной постели, распростёртый под ещё недавно чуждым ему Богом, Чайльд почти не осознаёт происходящего. Он не хочет и вспоминать о толпе людей, наблюдающих за ним так, словно ожидают узреть ошибку, из-за которой посмеют потащить его на виселицу. Нет уж, достаточно с него стыда.       Он всегда любил Чжун Ли, лениво вспоминает юноша, пока проезжается чуть ли не всем телом по простыням. Но какой Бездны он решил, что божественная сущность его возлюбленного окажется такой же? Не нужно было его прощать после Банка, задыхаясь, решает Тарталья. Наверное, если бы он не был так милосерден, сейчас бы ему не пришлось переживать такое унижение. Никто и никогда не потащил бы его к этой толпе, притихшей только после того, как Моракс послал ей несколько гневных взглядов.       Однако почему Царица молча согласилась отдать его на подобное унижение? Неужели она никак иначе не могла добыть Сердце Бога? Почему предыдущий её план провалился? Чайльд ничего не знает, и это заставляет его страдать ещё больше.       Юноша ощущает, как два толстых члена Моракса вонзаются в него всё глубже, но не хочет им противостоять. Впрочем, ни при каком желании он не смог бы вырваться. Он уже слишком раскрыт и унижен, чтобы сейчас сопротивляться.       Кажется, Архонт что-то шепчет ему в плечо, прежде чем влажно поцеловать, но Тарталья не может разобрать ни слова. Да и имеет ли это значение? Пускай лучше зрители упиваются каждым словом и движением, а Чайльд хочет только отдохнуть. Он мечтает о том, чтобы Чжун Ли прижал его к себе и позволил устроить голову на своём плече, тихо наблюдая за тем, как юноша засыпает, как они делали уже много раз. И всё же он ни единым движением не выдаёт своих мыслей.       Никто не дождётся его печали. Чайльд плотнее сжимает губы, цепляя нижнюю зубами, и чуть не падает, когда ощущает прикосновение руки Моракса к своему члену. Это настолько неожиданно, что юноша негромко стонет, подбодренный мягким поглаживанием и шёпотом на ухо. Пускай Тарталья не в силах разобрать ни слова, он всё же становится спокойнее, чувствуя в чужом тоне нежность.       Неужели этот сумасшедший Бог вспомнил о сожалении? Кажется, час назад он и не думал успокаивать поставленного перед фактом молодого человека. Да он даже не пытался уговорить Чайльда!       Тарталья должен ненавидеть Бога, неспособного ни на что, кроме установления новых и новых правил, именуемых им контрактами. Он ненавидит, что умудрился подписать один из таких, не ведая об этом. Он что, был в бреду, если согласился показать себя вот так перед и без того презирающими его жителями Ли Юэ?       Чайльд сжимается и зажмуривается, пытаясь раствориться только в приятном ощущении мощной, нечеловечески большой руки на его члене. Даже два члена, что двигаются в нём с завидным напором и упорством, могут быть забыты.       Тарталья никогда не попадал в огонь надолго. Что ж, потом у него будут все основания полагать, что он когда-то выжил в пожаре. Чайльд начинает ощущать потрескивание свечей и обжигающие языки стыда, лижущие его со всех сторон. Он хочет спрятаться. Недостаточно просто зарыться лицом в простыни и пытаться прижаться к ним грудью. Этого уже слишком мало. Необходимо найти способ закрыть и всё остальное тело, особенно там, где Моракс раскрывает его своими нечеловеческими членами.       Разве не должна быть их любовь сокрыта от чужих глаз? Разве не этого всегда хотел Чжун Ли? Тарталья не хочет думать о консультанте Похоронного бюро, чопорном и восхитительном, но не может себя пересилить. Он ощущает прикосновения Архонта, ставшие мягкими, словно касания пёрышка, и слишком хорошо способен представить себе, что имеет дело с Чжун Ли, чтобы противостоять своей слабости.       Моракс ускоряется. Он поглаживает член Чайльда в том же ритме, что совершает толчки, и юноша просто не может не испытывать удовольствия. Оно прогрызается в сердце сквозь рёбра, точно проползающая куда нельзя змея, и Тарталья пускает его. Он уже достаточно слаб, чтобы не корить себя за подобное падение в своих же глазах. Пожалуй, к этому можно даже привыкнуть, если и не пристраститься.       Чайльд не сразу понимает, что что-то слышит. Он увлечён Мораксом, подавлен его аурой и ощущает себя почти в полной безопасности, спрятавшись в подушках. Кто может помешать им? Однако всё же чей-то голос на середине комнаты что-то приглушённо говорит, и Тарталья не способен отделаться от желания обернуться. Это движение даётся ему нелегко, отчасти из-за позы, а отчасти из-за подбородка Архонта, словно направленно препятствующего замыслу юноши. Чайльд едва разлепляет глаза, всё же достаточно повернув голову, и тут же жалеет о своём любопытстве.       Он тут же вновь прячется в ткани, уверенный, что никогда не забудет столько неприкрытого презрения, встретившего его в глазах зрителей. Ему кажется, будто они тянут к нему свои руки, словно они отталкивают от него Моракса, последнее не желающее ему вреда существо в этой комнате, и нападают. Или, может быть, продолжают начатое их Архонтом. Тарталья не знает, что вероятнее.       Чайльд быстро встряхивает головой, прижимаясь лбом к постели, и пытается прогнать дурные мысли. Он должен вернуться туда, куда уже смог попасть — в уголок удовольствия, тихий и умиротворяющий. Он должен, или так и не сможет вдохнуть.       Моракс что-то шепчет, кажется, пытаясь добиться ответа, но Тарталья ничего не понимает. Он продолжает мотать головой, поражённый теплом чужого голоса и неспособный сдержать неожиданные слёзы. Чайльд бы смог выдержать унижение, будь Архонт суров, не против мелких проявлений заботы он не способен устоять.       Тарталья не разбирает более ничего, кроме замершего над ним Моракса, не смеющего шелохнуться, да его гневного рыка, сотрясающего стены.