Сандро. Ровно пять лет и один день

      Я не любил физру. Я слабый. Сколько ни качался, оставался таким же дрищом — единственный плюс, так же было с едой: сколько в себя не закидывай, тело упорно оставалось в прежней форме. В волейболе я боялся разбить очки: уже был такой инцидент с одноклассником. Без них играл вообще ужасно. Ужасно подтягивался, ужасно помнил правила игр... Умел только быстро бегать, но мы редко бегали на скорость.       Вадим всё это умел. Зато не умел стесняться, когда при всех снимает футболку и крутит ей, пытаясь бросить кому-то на голову. Я завидовал этому неумению, потому что в такие моменты стеснялся даже поднять глаза — точнее опустить... Смотреть вниз ещё опаснее. Я чувствовал, как тело наливается кровью. Стал носить шаровары на несколько размеров больше и все равно боялся спалиться.       Если б не это, я бы успокоился. Даже решил бы, что эта чистая и невинная любовь — просто нужда в друге, который у меня был, а потом не было, поэтому страшно потерять его снова... Вот только никакая она не чистая.       Я почти внушил себе, что ничего не чувствую, но когда на улице холодает, а рядом с ним с каждым днём только жарче — это... Затруднительно.       Потом внушил, что все будет нормально: Вадим не трогал Катю за ее ориентацию. Он вообще редко трогал кого-то за что-то. Просто так — да. Зависит от того, насколько ты ему нравишься, но я был, пожалуй, избранным.       Так что решился. В тот самый момент, лёжа на мате, когда не мог пошевелиться, и потолок казался розовее, а перед глазами двигались тёмные пятна. — Ну? — Вадим сжал мои ноги сильнее. — Давай быстрее! — Не могу... — Не пизди. Ещё скажи, что не умеешь.       Он никак не отреагировал. Я смотрел в стальные глаза, боясь что они увидят причину моего «плохо», но не находил в них ничего: даже не тронул лоб, сидя над умирающим другом, а главное не заметил оттопыренную резинку штанов у себя под носом — то, что мешало мне качать пресс. И даже просто встать, и вообще... Жить.       Скрипели чьи-то подошвы. Даже с мата чувствовалась вибрация, этот звук пронзал мне голову через ухо: топ-топ, фить-фить... — Нахуй, я пошел в баскет! Ща физрук увидит, что мы ничё не делаем. — Иди. — А ты валяться будешь? — Угу.       Топ-топ. Фить-фить. — Вадим! Задержись со мной в раздевалке. Мне кое-что надо.       Слишком долгое молчание. — Окей.       Жар нахлынул ещё сильнее, но потом медленно начал спадать. Достали мяч.       Бум-бум, бум-бум.       Хорошо смотреть в потолок. Если переключиться на Вадима, я так и не отойду. А если нет, то с каждым ударом и криком буду сам фантазировать, как играет Вадим — это даже хуже...       Я кое-как поднял голову и оказался прав: смотреть не на что. Он не играл, а снимал на телефон, как парни достают застрявший над кольцом мяч. — Всё, сорок пять минут. Отбой! — хлопнул руками физрук. — В раздевалку!       Он глянул на меня, и я вскочил. Одноклассники засосались в узкий проход. Вадим не спешил: снимал, как мяч достают шваброй. — Пойдем? — Ща!       Я решил, что лучше начну переодеваться без него: вдруг там до сих пор что-то заметно? Прошмыгнул в комнату, где потные парни толпились у стенки и ржали. Задохнуться было недолго.       Я специально делал все медленно. Пять раз вывернул и пересложил кофту, пока не закружилась голова. Выходить не спешил никто: у Антона растаяла шоколадка, которую девочки подарили на двадцать третье, и он решил, что теперь этим можно рисовать граффити. — А скажут, что говном. — Это свастика? Дай я! Хуёжник... — Вадим! Ты тут, да? Только не уходи. — Прям щас, — съязвил он, продолжая снимать.       Я прижался к холодной стене и услышал, как за ней до сих пор летают мячи: бум-бум, бум-бум... Показалось. — Чего хотел? — спросил Вадим, направив на меня камеру, когда остались только мы с  Антоном и Юрой. — Ну не щас. Т-тоесть щас, но... попозже. И хватит снимать, пожалуйста! — Хочу и снимаю! — возмутился он. — Да бля... Меня не снимай, — я разучился подбирать слова и звучал так непонятно, что самому противно: а собрался серьёзную беседу устроить — и что теперь?       Когда Юра с Антоном вышли, я успел вспотеть, замёрзнуть и ещё раз вспотеть. Вадим был уже веселее: от усталого нетерпения ни следа. Развалился на лавке, будто готов сидеть тут со мной весь день. Уже не отвертишься. Вот он пришел меня слушать: болтает коленом с зашитой дыркой и убирает налипшую челку, чтобы из-под нее щуриться. На меня, не на кого-то другого. Пути назад нет и больше не будет. — Ягеиялюблютебя, — быстро сказал я. — Чего?       Я дёрнул головой, закрыв лицо волосами — ну зачем, зачем он переспрашивает? Я не смогу сказать это второй раз! За стеной до сих пор баскетбол: бум-бум, фить-фить. Или уже не за стеной — уже совсем рядом. — Ягеиялюблютебя! — уже громче. Казалось, что голос срывается в слёзы или в бесконтрольный смех. — Чего?       Вадим словно издевался, даже интонацию не поменял. Я закрыл глаза и почувствовал, словно меня душат. Потеряв смысл сказанного, повторил как робот: — Я-гей-и-я-люб-лю-те-бя. — Пиздец...       Вот как выглядит смерть. Мамина любимая легенда о высшем суде. Сейчас моя судьба решится, но что дальше, уже неважно, как шаги в воздухе после прыжка. — И ты типа хочешь быть моим... Парнем? — неожиданно спросил он. — Н-ну, если ты... — Или типа позвать на свидание? — Можно.       Вадим подошёл ближе, и его лицо оказалось так близко к моему, словно перед поцелуем. — Зовёшь, значит? Когда? — З-завтра?       Он прижал меня к стене, а я уже не понимал, что происходит: мы идём на свидание — чего, блин?! Вадим не оставил мне места. Я закрыл глаза, но вместо поцелуя почувствовал на своей шее руки. И чуть не задохнулся. — После школы? — как бы уточнил он, — Хорошо. И отпустил.       Я еле пришел в себя. Так душно, что восстановить дыхание нечем — ублюдская потная раздевалка! Я сползал вниз, как рыба, выброшенная на берег. — Что хор-рошо? Ты.. ты серьёзно?! Вадим уже ушёл.  

***

      Это было не похоже на него. Всё это: свидание, костюм, столик под вишнёвым деревом, сам Вадим. То, как он поправляет воротник рубашки — в какой-то момент мне стало страшно, что я пришел на свидание совсем не с тем человеком, которого любил без памяти. Но этот был хорош... Он налил мне вина и порезал сыр: аккуратно, не слизывая с ножа и не давя так, чтобы кусок отлетел на пол.       Я хотел взять, но он убрал мою руку и стал кромсать дальше. Кромсал и кромсал — сыр уже превратился в крошки, а Вадим продолжал с тем же старанием. — Сколько можно? Давай уже есть. — А мы сюда есть пришли? Мы пришли разговаривать.       Он вдруг смёл всё со стола одним движением руки: и дорогое вино, и раскрошенный сыр с кусочками плесени. Достал дипломат. Выложил огромный пыльный альбом, такой, будто там еще детские фото его родителей, раскрыл в середине. — Здесь мне два с половиной. Я очень любил читать, — Вадим улыбнулся, а я почему-то удивился не тому, что он показывает мне себя на горшке с газетой, а его умению читать в раннем возрасте. — А это Маша, — он вдруг показал на маленькую девочку в шляпе. — И я люблю её.       Это прозвучало так мягко, даже извинительно, словно Вадим хотел меня погладить, но задел свежий ожог. Стало так тепло и горько, больно от того, насколько он родной. Руки раскрыты в объятиях, и кажется, что он примет от меня что угодно, но всё равно нельзя просто сказать «я люблю тебя»: сказав это в обычной жизни, я бы вклинился в святые узы чужой любви.       Здесь, под цветущими вишнями, нет рамок. Здесь так не говорят. — Любовь присуща всей природе, как пробуждение и как награда. Любовь — это синоним бога*, — проговорил я и почувствовал, как голос дрожит, как в глазах встают слёзы. — Она изменит людей и события, и вы вынуждены будете идти под ее знаменем*... — подхватил он. — Ведь каждая душа – это небесная восходящая звезда другой души*. Он положил руку мне на плечо, и я не выдержал: уткнулся в пиджак, рыдая и заливая хрупкую ткань, глядя, как она растворяется подо мной. — Я жил… Какая мне стать искупать, извиняться, платить вам за то, что я живу*? «Живу, живу живу...» — разнёсся эхом по пустоте мой крик. Цветы сорвались с веток и упорхнули, как птицы.

***

      Я проснулся в слезах. Выбрался из-под жаркого одеяла, в поту и судорогах стал искать альбом: то самое, в чем был весь Вадим, что он должен раскрыть мне от корки до корки, иначе зачем это свидание вообще? Потряс подушку, распахнул все дверциы и ящики — нашёл свой первый фотоаппарат: малюсенький, с мелким разрешением, где жил такой же крошечный я. Нашел и прижал к себе.       Если всё было сном и Вадим не показывал мне самое ценное, это сделаю я. Даже больше: я подарю ему фотоаппарат. Он всегда говорил, что хочет такой же, с какой бы моделью я не ходил.       «А если это тупой розыгрыш, мне хотя бы будет чем откупиться», — пришла тревожная мысль за пару минут до будильника.   *** * — монолог из песни «Весна» — Сурганова и Оркестр