Сандро. Ровно пять лет и один день

      Мы хлопнули дверью слишком громко. В коридоре с недоумением встречал папа. — Пап, у Вадима такая ситуация... Ему надо остаться на ночь. — А я-то что? — стушевался он. — Мне вообще всё равно, я никогда...       Папа посторонился. Сзади стояла мама. В ночнушке и с убийственным взглядом. Он сразу упал на шорты. Я не знал, почувствовала ли она запах курева, но был готов стоять до конца. — Мам, ему больше некуда идти... — Устилай ему сам. И не шумите.       Прозвучало как «делай что хочешь» — а последствия будут. Глядя, как она уходит в спальню, я мысленно приготовился к завтрашнему допросу с пристрастием. — У нее голова болит, — извинительным тоном прошептал папа.       У мамы часто стала болеть голова. Такое ощущение, что от меня. С тех пор, как она заметила дома следы вечеринки, любые мои действия вызывали протяжный вздох.         «Устилай ему сам» — я так обрадовался, что не увидел проблемы. В моей комнате не было ни старого матраса, ни раскладушки — даже ковёр недавно убрали! Запасное бельё оказалось в стирке. — Да мне хоть на полу, — махнул рукой Вадим и достал сигареты. — Кури в окно, пожалуйста. На кухне маленькая подушка была. Ещё поесть могу принести.       Я вернулся с тарелкой бутербродов и пожалел о своей просьбе: в комнате стало холодно. Ветер нёс дым обратно в комнату вместе со снежинками — они оседали на полу каплями. — Не, ну нахер! Лучше так, — я закрыл окно. Чтобы во всём доме не провоняло, сунул тряпку между дверью и косяком. — Ладно, тогда не буду, — Вадим затушил окурок и переключился на бутерброды. Пока он ел, я не решался заводить разговор. Постелил ему своё одеяло. Второе сверху — сам решил спать в одежде и завернуться в простыню. — Спасибо... Если б не ты, я бы сдох, наверно. Блин! Придется опять отложить самовыпил. — Иди нахуй, а? Ты легенда. Без тебя мир схлопнется.       Вадим хмыкнул. — Да смысл? Маша меня бросила. И кто угодно бросит...       Я подумал, что ослышался: — Мама? — Мама уже давно бросила. С первым мужиком!       Он нервно хихикал вместо того, чтобы объяснять. Руки порывались к сигаретам: видно, что хотелось, а у меня вроде как нельзя. — Сейчас-то что произошло? — Валерку уволили. Запивают горе, а заодно орут и выкидывают вещи. Меня тоже выкинули: мешаюсь. — Пиздец...       Я посидел, осмыслил услышанное. Потом всё равно стало интересно: с Машей-то что? — Все меня бросили, короче. И ты бы бросил. Если б узнал то, что я Машке-ебанашке рассказал. — Что? — я придвинулся ближе. — Выгонишь. — Может, ближе к утру... Переночевать где-то надо, прежде чем и ты нахуй пошлёшь, — Вадим ухмыльнулся. — Ладно.       Я выключил свет. В темноте легче притворяться, что тебе всё равно, вот абсолютно, и ты не умрёшь если не узнаешь это сейчас же. Конечно, спать не хотелось — хотелось ходить туда-сюда от нетерпения. Я правильно сделал, что решил лежать в виде кокона. Вадим сидел в телефоне: свет экрана отражался от его глаз, и они казались голубыми. А может реально такими были? Да нет — всегда серые, стальные. Обычно в глазах своей любви тонут, а я упирался в них и не знал, что дальше — это тупик. Нет, голубые были у Алекса... Просто я до сих пор иногда вижу в Вадиме его.       Он странно посмотрел, и я быстро снял очки, лег лицом к стене. Когда он тоже лёг, повернулся.       Наблюдать исподтишка неудобно. За карантин волосы жутко отросли. Я и не хотел их стричь, но эта чёлка до носа бесила — скорей бы длину, чтоб хоть за уши убрать можно было... А, уже можно. Всегда мечтал это сделать.         Скатившись брёвнышком, оказался внизу. Неприятно, зато смогу объяснить — не говорить же, что хочу полюбоваться его лицом в двадцати сантиметрах от своего. — Ты чё? Упал? — Ой... Да. Приснилось, что меня бомжи пиздили. — Бывает. Мне как-то снилось, что я купаюсь. Угадай, где проснулся.       Я заржал. — В луже, — зачем-то уточнил Вадим. — У крыльца. Там дождь шел.       Стало несмешно. Я попытался выбраться из кокона но понял, что замотался слишком сильно. — Иди назад.       Зря я что ли придумал повод полежать с ним? Нет уж. — Так, полночи ты уже проспал — не выгоню. Рассказывай!       Вадим закатил глаза и ругнулся. Вылез из-под одеяла, сел. Замёрз и надел свою толстовку, потом куда-то полез: за последним бутербродом. Тянул время как мог, пока не включил фонарик на телефоне и, поднеся к лицу, не заявил: — В общем, я маньяк. Ну ясно. Звучит как начало любой его истории. — Меня недо-батя в психушку сдать хотел. — Лёша или Валера? — Другой... Настоящий, — Вадим вздохнул. Я затаил дыхание: ещё ни в одном разговоре он не упоминал того батю. — Мать знала, что там всё равно не помогут. А этот уговаривал. Чтоб меня пичкали всякой наркотой и усыпляли потихоньку. Нахуй не нужен был просто. Он мутил бизнес какой-то, а тут ребёнок...       Вадим говорил прерывисто, голос ослабевал. Потом снова зажёгся огонёк, и в комнате запахло дымом. Я не злился: было слишком его жаль. — Не отправил? — Нет. Записал к мозгоправу, но мама меня сразу в другой город увезла. Чтоб не нашёл.       Он резко замолчал. Встал у окна и приоткрыл, выдохнул дым на улицу. У дороги моргал неисправный фонарь. В его свете на толстовке Вадима проявлялись капли от снега. — Так и живём. — А с чего он решил, что ты псих? — Не помню. Я из той жизни вообще ничего не помню, всё мать рассказывала. Пока не начала пить... Теперь и она забыла, наверно.       Я встал рядом, стараясь не дышать дымом: я бросил, я бросил... — Вадим... И это всё? Всё, из-за чего ты сейчас пойдешь нахуй?       Мы засмеялись. — Ну да. Я всего лишь ебанутый. — Это не новость... — А из той школы не из-за русского свалил: мной психолог заинтересовался. — Вадим, все мы немного с ебанцой. И не надо было меня с ума сводить из-за этого! — На-адо, — он улыбнулся, глядя мне в глаза, и я опять упёрся в тупик. — Чтоб квиты были.       Я закрылся чёлкой. Стало стыдно, но в то же время сердце билось от восторга: и буду как он — пусть! Лишь бы заслуживать такого доверия. Судя по голосу, всё серьёзно, а раз так, я готов спрятать Вадима от психологов, от папаши... Будь он хоть шизиком, хоть маньяком — я всё ещё не уверен, что это правда, но Вадиму важна эта договорённость: я приму его любого.       А значит это взаимно... — В общем, за себя не ручаюсь. Я предупредил. — Угу.       Я так и не до конца понял, о чем он, но это уже не казалось важным: меня так переполняло, что все его слова смешались в кучу, а половина пролетела мимо. — А за маму ручаюсь. Через месяц завяжет. Если нет, я налысо побреюсь.         Через месяц он пришёл в школу лысым.