Жизненно важный

Я знал, что к этому идет. Наверное, чувствовал или что-то вроде того. Да и сложно было не заметить, как национальный герой с каждым днем становится все бледнее и бледнее, а из глаз медленно утекает интерес к жизни. Его тело нашел одним туманным утром Хагрид во время обхода территории. Он лежал под Астрономической башней, и его шея была безнадежно сломана. Крик лесничего эхом раздался по территории школы, мигом всех разбудив. Первой прибежала профессор МакГонагалл, а за ней постепенно к месту происшествия стянулась вся школа. Будто никто не мог поверить, что Гарри Поттера не стало, и все хотели убедиться в этом лично. Едва глянув на обездвиженное тело, я рванул прочь от проклятого места. Сознание было опустошенным, лишь в голове крутилась фраза, которую я сказал ему однажды при очередной перепалке. «Скинь себя с Астрономической башни, будь добр». Кто же знал, что он послушается. Трудно было сказать, чувствовал ли я себя виноватым. Разумная часть меня понимала, что это случайность. Но другая часть, которой заправляло сердце, отчаянно винила меня в том, что случилось. В той дурацкой, сказанной в сердцах фразе. В том, что не подошел к нему, когда видел, что он нуждается в помощи. Да брось, – саркастически отзывался разум. У него была куча друзей, которые могли и должны были ему помогать. Но никак не я, его главный недруг. Что бы я ему сказал? Что мне жаль? Это просто смешно. После Турнира Трех Волшебников от Гарри отвернулись все. Участие в турнире вопреки правилам, а затем смерть Диггори и заявление о том, что тот-кого-нельзя-называть вернулся, все это пошатнуло репутацию героя, никто ему не верил. Друзья делали вид, что его не существует, остальные ученики плодили сплетню за сплетней, преподаватели стали к нему более строгими, МакГонагалл при виде Поттера поджимала тонкие губы и неодобрительно качала головой, а пресса вообще писала не пойми, что. Золотое трио распалось. Все, что было для него настолько жизненно важным, рассыпалось на кусочки. Не знаю, что думал по этому поводу Дамблдор, но, раз золотому мальчику было настолько плохо, видимо, он тоже его особо не поддержал. И лишь слизеринцы стыдливо отводили глаза, зная, что он прав. Но не признаваться же в этом. В следующие дни Хогвартс погрузился во мрак. Факультеты притихли и винили себя в том, что произошло. Никто и подумать не мог, что сплетни и глупые обиды могли обернуться такой жуткой трагедией, так сильно повлиять на всегда стойкого и сильного героя. Ученики факультета Слизерин ходили и вовсе мрачнее тучи. Для них смерть Гарри Поттера означала только одно – потерянную надежду. Ведь никто более не сможет противостоять Темному Лорду. Это конец. Ученики делились друг с другом различными сплетнями. Так я узнал, что Рон набросился на Поттера за пару дней до того самого дня, и Гермиона с трудом его оттащила. Плакса Миртл рассказывала всем, что он часто приходил к ней в туалет, запирался в дальней кабине и сидел там часами. Она уверяла, что он плакал, хотя это сложно было представить. Некоторые говорили, что по ночам Поттер бледной тенью ходил по коридорам школы и часто посещал библиотеку, словно искал что-то. Но самое интересное рассказала Сьюзан Боунс. Она утверждала, что вечером, накануне смерти Гарри, она видела, как тот выбегает из коридора, который вел к кабинету Дамблдора. Он был бледнее обычного (хотя, казалось, куда уж больше), глаза его были ужасно напуганными и растерянными. Он пронесся мимо нее, едва не сбив с ног, и даже не заметил этого. Я был склонен ей верить, потому что Сьюзан не была сплетницей. Но от этого становилось только больше вопросов. Он действительно вышел из кабинета директора? Если да, что он ему сказал? Этот разговор заставил Поттера сделать то, что он сделал? Или что-то еще? Но почему Дамблдор его не остановил, видя, в каком он состоянии? Я постарался выкинуть все эти мысли из головы. Теперь это все стало неважным. Темный Лорд вернулся и терроризировал всю мою семью, как и семьи остальных слизеринцев, и единственный, кто мог нас спасти, прыгнул с гребанной башни. Очередной урок зельеварения проходил в полной тишине. Лишь трещал огонь под котлами, да стукались иногда о разделочные доски ножи, разрезая на мелкие кусочки корни одуванчика. Сегодня Снейп заставил нас отрабатывать зелье, блокирующее нервное напряжение. Видимо, руководство школы распорядилось, так как рецепт был на отдельных листах, не из учебника. Побочек у такого зелья было предостаточно, если верить инструкции, но, видимо, преподаватели решили, что ученикам не помешает знать, как себе помочь в стрессовой ситуации. Я немного нервными движениями порвал над котлом листья цветочника и принялся за нарезку того самого корня, попутно уменьшая огонь, пока зелье не вскипело раньше времени. Вареный цветочник сразу выпустил специфический аромат каких-то пряностей. Вкусно пахнет. Хмм, ну… вообще-то нет. Мне никогда не нравился этот запах. Наверное, потому что цветочник добавляли почти во все успокоительные, а мама часто их пила в последнее время, поэтому им пропахла вся ее комната. На ум приходили только неприятные ассоциации. Скинув идеально порезанные кусочки корня одуванчика в котел, я стал мешать варево, которое приобретало голубоватый оттенок. Вообще-то зельеварение меня всегда увлекало, но сейчас почему-то стало скучно. Наверное, из-за того, что монотонные, не требующие умственных способностей движения позволяли мыслям плыть по течению, которое было не слишком-то радостным. Наконец-то зелье доварилось и стало светло-синим и кристально прозрачным. Я перелил немного в пробирку и сдал на проверку Снейпу. Ни на минуту не сомневаясь, что зелье вышло правильным, я достал из кармана два личных флакона и налил жидкость в них тоже. Интуиция подсказывала, что они могут пригодиться. Дни потекли своим чередом. Школа пыталась оправиться от смерти героя, смириться с утратой и жить дальше. Кому-то это давалось легче, кому-то сложнее. Гермиона ходила все время заплаканная и выглядела так, будто сама была готова спрыгнуть с башни вслед за другом. Уизли ей не уступал, от его постоянной глупой улыбки не осталось и тени. Почему-то мне было жаль их. Когда хмурые гриффиндорцы попадались на глаза, сердце словно обливалось кровью, хотя я и не понимал, с чего бы это вдруг я проникся к ним такими глубокими чувствами. В конце концов, основная вина за депрессию и самоубийство их друга лежала на них. Они были единственной его семьей и отвернулись от него при первой же проблеме. Не поверили, хотя стоило. Не помогли. Не остановили. Не вини их. Я чертыхнулся. Сдались они мне? Свои проблемы были гораздо ближе и реальнее. На самом деле, я бы хотел беспокоиться о семье. Я бы хотел переживать за маму. Я бы хотел бояться того, что Лорд решил вскоре наградить меня меткой. Но это все будто не касалось меня, словно отошло на второй план. Вместо этого в голову упрямо лезли горькие мысли о глупом парне, который так просто сдался. То, что крутилось на грани сознания, я бы никогда не произнес вслух. Я даже не позволял этому жалкому обрывку обернуться в полноценную мысль. Раньше не позволял, а сейчас тем более. Зачем? Все это было уже бессмысленно. Были и плюсы в том, что случилось. Если бы Лорд поймал этот обрывок мысли в моем сознании во время легилименции, ох, если бы он только узнал… Он бы заставил это работать на себя. И хорошо, что Поттер мертв. Теперь, даже если Лорд и увидит это в моей голове, это ему ничем не поможет. В этом плане и я, и он были спасены. На этом я считал тему исчерпанной. Больше ничего из этого не имело значения. Надо было просто забыть. Но если б я только мог… После последнего урока я быстрым шагом шел в свою комнату, не желая находиться в обществе других людей больше положенного. Вдруг что-то меня дернуло, и я остановился, глянув в окно. Там вдали виднелись кольца и трибуны, возвышающиеся над полем для квиддича. Свернув в сторону выхода, я как-то незаметно для самого себя оказался на траве, сжимая в руке свою метлу. Нестерпимо хотелось полетать. Это было странно, я уже давно не летал. Детская забава довольно быстро выветрилась из головы, стало как-то скучно. А еще я не мог отрицать, что занимался этим только чтобы уделать Поттера и заслужить похвалу отца. Но сейчас мне нужно было проветрить мозги, бездумно полетать на большой скорости. Поэтому, не задумываясь, я вскочил на метлу и стремительно взлетел вверх. А это оказалось даже лучше, чем я помнил. Холодные порывы ветра обжигали щеки, а пальцы, до судорог сжавшие древко метлы, кажется, заледенели и больше никогда не смогут двигаться. Но это все равно было одуряюще круто, я расслабился и впервые за долгое время почувствовал себя свободным и, пожалуй, даже немного счастливым. Я летал над полем, выделывая различные фигуры и совсем забыв о времени. Оно потеряло для меня смысл, остался лишь ветер, жесткая метла и окончательно опустевший разум. Поднявшись совсем высоко, я оглядел замок и прилегающий к нему лес. Уже темнело. Надо было возвращаться. Направив метлу вниз, я собирался снижаться, как вдруг… Очередной порыв ветра. Впереди лишь тьма, и мне страшно. Но я должен. Наверху очень холодно. Вцепляюсь ладонями крепче в ставший ледяным камень оконного проема, будто это сможет меня спасти. Но меня уже ничто не спасет. Никто не поможет. Единственное, о чем я пожалел, что не оставил никакой записки. Хотя… нужна ли она хоть кому-то? В любом случае, спускаться, искать перо, а затем снова лезть сюда было бы невыносимо. Поэтому я остался стоять. Черт с ней, с запиской. Мне страшно. Я бы так хотел обнять сейчас хоть кого-то. Почувствовать тепло, спрятаться от этого ужасного ветра. Почувствовать, что я кому-то нужен. Я стоял долго, до последнего ждал, что кто-то подойдет сзади, коснется моего плеча, остановит. Но я был один. Мне страшно. Я не хочу. Но я должен. Последний шаг. Я из Гриффиндора, но мне все равно страшно. Но я должен быть смелым. И должен сделать этот шаг. Резко выдыхаю и поддаюсь вперед, переставая держаться за окно. Надо же, совсем не страшно. Просто летишь. Если представить, что под тобой метла, так и вовсе спокойно. Я закрываю глаза, отдаваясь бездне. Я резко дернулся, пытаясь вывести метлу из пике. Но было поздно. Я уже падал.