Медвежья невеста

      Никогда еще Хельге не было так хорошо. Она словно летала над землей, а не ходила, с лица не сходила улыбка, в руках у нее все спорилось. Как ни старалась она держаться, как всегда, выходило у нее худо – слишком сладко ей было внутри, чтобы держать все в себе. Она не замечала ни косых взглядов некоторых рабов, ни того, как порой хмурится и поджимает губы мать, ни сальных шуточек воинов, которые шептали их друг другу на ухо, когда никто не слышал. Но, так как она была дочерью ярла, ничем себя до того не запятнавшей, никто не осмеливался идти дальше смутных подозрений и смешков, но, если бы только они знали… Но они не знали. Каждый вечер, ложась спать в стабюре (что было совершенно обычным делом) или уходя в лес за ягодами и орехами (что тоже было совершенно обычным делом), она начинала томиться сладким ожиданием встречи – и редко, когда Бьорн не приходил. Она задыхалась от восторга в его объятиях, таяла, как весенний снег, под его поцелуями, стонала и вскрикивала, принимая его в себя и отдаваясь в ответ. И с каждым разом любила его все крепче. В перерывах между ласками они спали, гуляли, разговаривали, Хельга штопала одежду Бьорна, пока он ел, расчесывала его спутанные волосы, которые пришлось обрезать по уши из-за колтунов и репейника. Он не оставался в долгу и на прощание точно так же расчесывал ее и заново заплетал растрепавшуюся от любовных игр косу, приглаживал ее волосы, целовал в последний раз и исчезал в глубине леса или неслышно выбирался из стабюра – Хельгу каждый раз удивляло, как он, порой неуклюжий, мог так ловко двигаться, если ему это было необходимо.       Из осторожности Бьорн никогда не говорил Хельге, ни где он прячется во время их разлук, ни где и когда будет их следующая встреча. Она умом понимала, какой опасности они оба подвергают себя – стоит хоть кому-то узнать об их связи, и на него начнут охоту и северяне, и ирландцы – но все равно это каждый раз кололо ее сердце точно иголкой. Иногда она брала с собой в лес Альму – и, чтобы девочка не чувствовала себя заброшенной, ведь до того она почти все время была с матерью, и, чтобы Бьорн выполнял свое обещание приходить поиграть. Эти свидания были невинны – Бьорн играл с Альмой в прятки, догонялки, показывал ей птиц, угощал орехами – и, только когда девочка отвлекалась на очередную шишку или цветок, они могли украдкой обменяться несколькими поцелуями, которые лишь разжигали в Хельге тягу и желание, и, как правило, если ночью после таких прогулок Бьорн приходил к ней, они любили друг друга особенно страстно.       Порой Хельга боялась, не проговорится ли Альма кому-нибудь о своем «лесном друге», но Альма молчала, а может быть, Бьорн и правда владел каким-то колдовством, способным запечатать уста ребенка? Сам же он привязался к Альме, казалось, не меньше, чем к самой Хельге и всегда был рад ее видеть. Иногда, когда Хельга смотрела, как они играют и болтают, Альма слушает его сказки или заплетает ему косички на висках, у нее начинало сосать под ложечкой и под золотистую пелену счастья, лежавшую у нее на глазах, начинали, точно мерзкие насекомые и змеи вползать мысли: что с ними будет дальше? С каждым днем она любит Бьорна все сильнее, с каждым разом расставаться с ним ей все труднее. Сколько еще они будут скрываться от всего мира? А Альма? Конечно, она любит дочь, но тяжко расти без отца, когда у всех остальных детей они есть, даже когда он погибает, о нем остается память и имя, а отец Альмы пропал, преследуемый родичами убитого – о таком не будешь рассказывать, и нечем тут гордиться.       В последний раз после такого свидания втроем Бьорн появился не ночью, а уже вечером, когда она шла через двор. Он поджидал ее в углу двора около выгребной ямы, схватил в объятия и быстро утащил в узкий поросший травой простенок между амбаром и частоколом усадьбы. Там он прижал ее к стене, впился в рот поцелуем, его руки лихорадочно и быстро скользнули под подол ее рубашки, и дальше Хельге оставалось только крепче держаться за его шею и заглушать стоны поцелуями. Все кончилось быстро, и, Бьорн, тяжело дыша, опустил Хельгу на землю, неловко одернул ее рубашку и, уткнувшись лицом ей в шею, пробормотал:       - Не могу держаться от тебя далеко… Ты такая… Хочу слишком сильно… Даже боюсь.       - Не бойся, мой милый, я и так вся твоя, хоть близко, хоть далеко.       - Тебе было хорошо сейчас? – спросил Бьорн, заглядывая ей в глаза.       - А ты разве не заметил? – Хельга улыбнулась в ответ и погладила его по щеке – Подождешь меня в стабюре? Я закончу свои дела и приду.       Он кивнул, и после того, как Хельга вышла из простенка и убедилась, что двор пуст, быстро выбрался за ней и пропал за углом. Она же поправила сбившийся платок и быстро зашагала дальше, пока никто не заметил ее отсутствия. Бедра сладко подрагивали, и острая вспышка наслаждения только раззадорила ее, точно кусок, схваченный на бегу на голодный желудок. Скорее бы к нему! Но она заставила себя успокоиться и вести себя как обычно – проверила очаг, сырную кладовую, смахнула сор со стола, оставленный нерадивой служанкой, уложила Альму спать, дала указания слугам на утро и только после этого сама отправилась на покой в стабюр. Поднимаясь по ступенькам деревянной лесенки, Хельга ощутила, как внутри снова поднимается радостная дрожь предвкушения. Закусив губу, она открыла дверь, тихо вошла, затворила ее за собой и подошла к кровати. Бьорн лежал на спине, положив руку на живот, и крепко спал, ровно и глубоко дыша приоткрытым ртом. Испытывая одновременно разочарование, нежность и желание рассмеяться, Хельга разделась, расчесала волосы перед сном и легла рядом с ним. Когда она вытаскивала из-под Бьорна одеяло, он недовольно заворочался и фыркнул, но не проснулся.       ***       Приближался праздник урожая. Северяне его почти не праздновали, зато окрестные ирландцы – в том числе и те, кто платил дань Кнуту, готовились тщательно. Он по привычке больше полагался на торговлю и походы, чем на земледелие, хотя ирландская земля была куда плодороднее норвежской, но не трогал местные обычаи и дозволял людям веселиться после уплаты дани, да и сам был не прочь закатить очередной пир. Впрочем, в усадьбе дел тоже хватало – надо было собрать овощи и зелень с огорода, посчитать дань в виде ячменя, ржи, пшеницы и скота, наконец, устроить само угощение. На него должны были съехаться северяне из окрестных усадеб – приближался осенний тинг, надо было обговорить все, что должно быть на нем сказано.       За несколько дней до праздника Хельга вошла в большой дом с крынкой холодной простокваши и увидела, что за столом сидит гость – белокурый молодой мужчина с короткой бородкой и волосами до плеч, отдельные прядки в которых были схвачены серебряными колечками. На мужчине был кафтан из хорошей коричневой шерсти с вышивкой по вороту, на шее – тяжелая серебряная гривна, в ухе серьга, пальцы унизаны перстнями. При виде Хельги он отложил кусок хлеба, встал и раскинул руки, а она, поставив крынку на край стола, радостно бросилась к нему.       - Арне! Арне! Это ты?       - Я, я, сестричка! – ответил Арне, крепко обнимая Хельгу, а потом поднял ее и закружил. Хельга рассмеялась, на душе тут же стало легко. Они с Арне росли вместе, и, когда они были совсем детьми, их даже путали, уж больно они были похожи – особенно, когда Арне, проказничая, одевался в ее платья. Но потом у нее начала расти грудь, а у Арне – борода, и сходство стало не таким заметным. Любить друг друга они от этого меньше не стали, но скоро пришлось им расстаться – незадолго до того, как Хельгу выдали за Тордлейва, Арне соблазнил жену одного из воинов Кнута, и тот, не желая смерти единственному племяннику, спешно отослал его. Хельга тогда была слишком занята ожиданиями будущей свадьбы и ухаживаниями Тордлейва, поэтому исчезновение Арне не стало для нее большой потерей, но с тех пор прошло немало времени, и она поняла, как скучала все это время по его легкому нраву и искреннему участию. До них, конечно, доходили слухи о его похождениях и талантах, Арне все время как будто ходил по острию меча между славой и богатством и смертью от меча какого-нибудь ревнивого мужа или разгневанного отца, но умудрялся удерживаться на ней. И вот теперь он здесь.       - Как ты выросла, сестрица, и как похорошела! Словно сама Фригг во плоти.       - Да и ты тоже даром времени не терял, как я погляжу – засмеялась Хельга, показывая глазами на его украшения.       - А, это все пустое! Главное для меня мои висы и моя лира. Что деньги, с собой их в Хель не возьмешь.       - И женщины…       - И они – засмеялся Арне.       - Что же ты стоишь, садись, поешь с дороги! Отец уже знает?       - Пока я не видал его, но уже поздоровался с тетушкой Вигдис и повидал племянника, а теперь вот и тебя.       - Надолго ты приехал?       - До праздника урожая, а там как судьба решит. Говорят, старый муж Астрид уже умер?       - Да, да только она не стала тебя дожидаться и снова вышла замуж.       Арне пожал плечами:       - Что ж, это дело прошлое, я всего лишь хотел знать, что он не проткнет мне брюхо своим мечом. Ну а твой муженек так и не вернулся?       Хельга опустила голову и Арне тут же погладил ее по плечу:       - Прости, Хельга, я не хотел тебя обидеть или напомнить о прошлом. Пропал – туда ему и дорога, гнилой человечишко, недостойный звания воина, раз бросил такую жену, еще и с ребенком, на произвол судьбы.       - Ты ведь тоже оставляешь своих любовниц.       - Так ни одна из них мне не жена, как женюсь – не будет мужа вернее и преданнее меня. Как пес буду у ее ног!       - Ага, как же – Хельга снова улыбнулась, а Арне принялся за еду.       Вечером был приветственный пир. Появление двоюродного брата словно осветило всю усадьбу: Кнута давно не видали таким радостным, Сивард ходил за дядюшкой хвостом, умоляя рассказать побольше о приключениях, сам Арне улыбался хорошеньким служанкам, веселил Вигдис, а Кнут от его историй хохотал до колик. И, конечно, он с охотой играл на лире для всех, кто мог и хотел его слушать. Но вот у Хельги, которая разрывалась между домашним хозяйством, Альмой и мыслями о Бьорне, времени на то, чтобы поговорить с ним, почти не было, и это ее злило и огорчало.       Однако, идя на следующее утро через двор, она увидела, что Арне подпирает стену большого дома. Увидев ее, он свистнул, а когда Хельга подошла, взял за руку и повел к воротам.       - Ты все в заботах, сестра, дай хотя бы поглядеть на тебя как следует.       - Что ж, гляди – улыбнулась Хельга, когда они вышли за ворота и глубоко вздохнула. Какое-то время они шли молча. Арне внешне был беззаботен, жевал травинку, насвистывал, но Хельга чувствовала, что ему есть, что ей сказать наедине.       - Посидел я тут с воинами, послушал, что о тебе говорят…       - Ооо.       - Не подумай, будто я верю этим сплетням, сестра – но все же грустно думать, будто твоя жизнь проходит в одиночестве без любви и ласки. Так что, если ты и правда завела себе милого дружка, то я за тебя лишь порадуюсь. Только будь осторожна – сама знаешь, людям только дай опорочить того, кто стоит выше них...       Хельга поморщилась, сама не зная, чего чувствует больше от прямоты Арне – облегчения от того, что можно с кем-то разделить свою тайну, или раздражения.       - Так я прав? У тебя есть кто-то?       - Тебе что за дело? – ворчливо отшутилась она.       - Ну не хочешь, так не говори, не буду тебя пытать – ответил Арне – Но слово мое твердо, и мне ты можешь довериться, если хочешь. А про следующего наглеца, который сочиняет о тебе всякие басни, я сочиню такую песенку, что его вся округа засмеет.       - Ладно – засмеялась Хельга уже искренне и взяла его за руку – Спасибо тебе, брат.       Приезд Арне и хлопоты из-за будущего праздника, тинга и податей так закрутили Хельгу (пересчитать шерсть на продажу, полотно, пряжу, проследить, чтобы рабы не стащили часть мяса, приготовленного для гостей и множество других дел), что она не сразу заметила, что Бьорна нет уже почти семь дней. Раньше он никогда не исчезал так надолго – после того, как они сошлись, конечно, даже когда у нее шла кровь, он все равно приходил, и они просто спали в объятиях друг друга, но теперь… Отец несколько раз посылал охотников в лес за дичью, чтобы хватило на него, дружину и гостей, что, если Бьорн им попался? Или просто упал в волчью яму, погиб от случайной стрелы?       Нет, нет. Он ловок, осторожен, чует людей издалека и избегает их, ведь он умнее зверя и лучше прячется. Да и не только люди ее отца охотятся в этом огромном лесу, если бы опасность была велика, Бьорн давно ушел бы оттуда… Нет. Что-то иное случилось, из-за чего он не приходит. Совсем изведясь, Хельга пошла в лес на следующее же утро. Когда она сказала матери, что ей нужно отлучиться, Вигдис поджала губы, но промолчала, а Альма захныкала и начала проситься с ней, но Хельге было не до детских капризов сейчас. Арне внимательно посмотрел на нее, а потом усадил Альму на коленки, стал ей что-то говорить, показывать козу, потом они стали играть в ладушки, девочка перестала плакать, и Хельга, поблагодарив его взглядом, быстро ушла.       На поляне с малиновыми кустами было пусто и тихо, только ветер шумел в кронах деревьев. Ягоды давно уже сошли, и малина пустила молодые сочные зеленые побеги, которые принесут урожай в будущем году. Хельга поежилась и обхватила себя за плечи, вдруг разом ощутив себя брошенной и одинокой.       - Бьорн – позвала она тихо, вглядываясь в глубину леса – Бьорн!       Но лес молчал.       - Бьорн! – крикнула она в третий раз, и вдруг на нее нахлынули слезы – горькие, детские. Выйдя из детского возраста, Хельга редко позволяла себе плакать, северянке приличествует стойко сносить все удары судьбы, но сейчас, когда никто ее не видел, она не могла сдержаться. Все, что накопилось в ней за эти дни, как будто хлынуло наружу неудержимым потоком. Она брела куда-то, спотыкаясь и почти ничего не видя от слез, пока вдруг не зацепилась носком башмака за торчащий корень, падая, вытянула руку – и ткнулась ей в живое тепло плоти, а знакомые руки подхватили ее, не дав упасть.       - Бьорн… - тихо всхлипнула Хельга и, прижавшись к нему, обхватила его руками и снова расплакалась, но уже от облегчения, эти слезы были легкими и закончились быстро, как летний дождик. Успокоившись и придя в себя, Хельга подняла лицо и посмотрела на него – но Бьорн не улыбался и не сиял, как всегда, наоборот, он был хмур и насторожен. И руки его не обнимали Хельгу, а висели вдоль тела.       Облегчение Хельги сменилось тревогой, она отступила на шаг, выпрямилась и отерла мокрую щеку:       - Что с тобой? Почему ты на меня так смотришь?       Бьорн молчал, по-прежнему хмурясь, отводя взгляд и переступая с ноги на ногу. На лице его играли желваки, и по всему было видно, что его что-то распирает. Наконец, он выпалил:       - Я видел вас вместе! Ты пахнешь им! А я… Я думал, что один… Думал, ты меня любишь!       - О ком ты? – Хельга сначала не поняла, но мгновение спустя ее озарило, и она едва не рассмеялась от облегчения – Так ты видел Арне?       - Да срал я, как его зовут – зло выплюнул Бьорн, глядя на нее темным и гневным взглядом – Ты шла с ним за руку.       - Ну конечно, ведь он мой брат! Ты что же… Ты подумал, что я изменяю тебе? – в Хельге поднялся гнев и гордость.       - Ты не говорила о нем – Бьорн упрямо мотнул головой – Я знаю твоего брата, он еще мальчишка, а это был взрослый мужчина, кто он?       - Говорю тебе, это мой брат, двоюродный. Мы росли вместе и всегда ходили за руки, когда были детьми. Он мой старый друг, который вернулся к нам после долгого отсутствия… Но, если недостаточно тебе моего слова, если думаешь, что я могу так легко предать тебя после всего, что было… – что ж, как знаешь.       С этими словами Хельга повернулась и пошла прочь, но не успела она пройти и пяти шагов, как Бьорн огромным прыжком оказался перед ней и схватил ее за плечи:       - Так ты правда?.. Правда моя?       - Только твоя – твердо ответила Хельга – И ничья больше.       Хватка разжалась, какое-то время Бьорн просто стоял, опустив голову, а затем снова поднял глаза на Хельгу, и его взгляд опалил ее так, как никогда раньше:       - Тогда беги от меня – хрипло сказал он, и в его голосе послышалось рычание – Беги!       Хельга побежала – сначала несмело, затем все быстрее и быстрее, не чувствуя под собой ног. Ее словно гнала какая-то неведомая сила, и радостная, и страшная. Ей и хотелось, чтобы Бьорн догнал ее – и одновременно хотелось продлить погоню. Она не оборачивалась, лишь тяжелые шаги и хруст ломающихся веток то справа, то слева свидетельствовали о том, что и он за ней гонится. Внезапно в ее груди родился смех – и она рассмеялась на бегу, задыхаясь и кашляя, но это не остановило ее, а только сильнее раззадорило.       Бьорн настиг ее на небольшой светлой луговине, окруженной темной стеной деревьев и кустов – Хельга и сама не поняла, как выбежала именно на нее. Он налетел на нее, толкнул, обхватил руками, и они оба рухнули в траву – Бьорн успел опрокинуть Хельгу на себя, чтобы она не ушиблась о землю. Они сплелись в объятиях, лихорадочных, сильных, целуя друг друга горячо и без разбора. Бьорн первым делом стащил с ее головы платок, больно дернув за волосы от неловкого движения. Хельга с такой силой дернула вверх его рубаху, что ткань затрещала, и, рывками стащив ее через голову, она стала целовать его шею и грудь, как делал раньше только он. Бьорн ненадолго замер, прикрыв глаза, но затем очнулся, и, взглянув на Хельгу с тем же огнем в глазах, сел, подтянул ее к себе за руки, а затем повернул к себе спиной и легонько нажал между лопаток. Хельга все поняла: ее одновременно опалило желанием и слабостью, и она покорно и предвкушающе опустилась на колени и вниз. Ее пояс и хангерок давно валялись где-то рядом, руки Бьорна задрали подол рубахи, огладили голые бедра, зад, живот – а затем он вошел в нее с такой силой, что она едва не упала.       Это было не похоже ни на одно из их предыдущих соитий: Бьорном словно владела какая-то дикая нечеловеческая сила – он сам стал этой силой, и Хельга оказалась в ее власти. Ей не было страшно, разве только, что она не выдержит ее мощи и напора. Бьорн, казалось, хотел заполучить ее всю целиком. Одной рукой он придерживал ее за бедро, другой рывками гладил обнаженную спину, живот, сжимал грудь. Он не то стонал, не то рычал что-то неразборчивое – яростное, страстное, почти больное, но Хельга едва могла расслышать его за своими собственными стонами. Руками она цеплялась за траву, лес мелькал по краю взгляда, у шеи покачивалась упавшая вперед коса, она изнемогала и не знала, сколько еще выдержит – она словно попала в предвечный пламень Муспелльхейма – сжигающий дотла и все же дарующий жизнь.       Словно услышав ее мысли, Бьорн вдруг наклонился, обхватил ее вокруг пояса, заставив подняться и, почти усадив на себя, прижал к себе и на последнем рывке вдруг укусил Хельгу за незащищенный затылок ближе к холке, сжимая зубы и рыкнул. Наслаждение, боль, любовь, облегчение, гнев – все слилось в огненный вихрь, заполнивший Хельгу от ушей до пяток, она закричала и выгнулась, впиваясь ногтями в руку Бьорна, которой он прижимал ее к себе, и они оба тяжело повалились на помятую траву.       Неизвестно, сколько прошло времени – оно словно исчезло. Хельга с трудом перевернулась на спину и долго бездумно глядела в небо, которое постепенно затягивалось облаками. По ее телу все еще гулял жар, горел болью затылок, саднило между ног, но переполнявшее ее блаженство и легкость были сильнее – она словно не на голой земле лежала, а на самой мягкой перине. На лицо ей упала капля, потом еще одна – и легкий частый дождик заморосил вовсю, охлаждая ее пылающие щеки. Хельга скосила глаза в сторону: Бьорн лежал рядом наполовину лицом к ней, полуприкрыв глаза, кажется, такой же обессилевший. Заметив ее взгляд, он открыл глаза и с усилием приподнялся:       - Ты же промокнешь, Хельга – он озабоченно нахмурился, провел по ее щеке пальцами и медленно сел; потом встал и протянул ей руку – Вставай, пойдем!       Хельга медленно покачала головой. В ее теле будто даже костей не осталось, такую она ощущала слабость. Но Бьорн упрямо потянул ее за одну руку, потом за обе, и, наконец, заставил подняться. Хельга покачнулась, и он обхватил ее за талию и наполовину повел, наполовину понес куда-то вглубь леса. К счастью, шли они недолго, хоть она и не запомнила дороги: на дне узкого неглубкого оврага, который сходился под корнями огромной сосны, было устроено что-то похожее и на пещеру, и на землянку: вход в нее был надежно прикрыт ветками, и Хельга бы ни за что не заметила его сама. Внутри было сухо, тепло и уютно: там лежало одеяло, которое она дала Бьорну, миски и кожаная фляга для питья. На плоском камне – масляная плошка с фитилем, а в углу пухлая кожаная сума.       Бьорн осторожно опустил Хельгу на одеяло, и она обессиленно растянулась на нем. Он лег рядом, гладил ее волосы, как раньше, потом прижался носом к уху, вздохнул:       - Тебе… Тебе было больно?       Хельга пожала плечами:       - Не страшно. Это добрая боль. Но зачем ты меня укусил?       - Прости – Бьорн смутился и засопел – Это то, о чем я говорил, мое проклятие. Я едва не обернулся, так с ума сходил по тебе. Это ну, как медведи делают, когда кроют самку.       - Правда? – Хельга оживилась – То есть, так они метят свою медведицу?       - Только на раз, а на следующий год она тебя может и прогнать, если не понравишься! А до того надо еще победить другого самца.       - Пожалуй, неплохо быть медведицей. И ты многих победил?       - Да нет… Я же говорил, я был слишком юн.       - А женщины у тебя были? Человеческие женщины?       - Я, ну… Были, конечно, что ты спрашиваешь! – Бьорн засопел еще сильнее, как всегда, когда смущался или сердился.       - И ты их всех кусал за шею?       - Нет – он так смутился, что даже в мягком полумраке хижины Хельга увидела, как он покраснел – Так – только тебя. Прости меня – еще раз повторил Бьорн, снова лег рядом и вдруг, приподняв Хельгу за плечи, заставил ее лечь на бок, осторожными движениями убрал волосы со спины и, наклонившись, поцеловал место укуса, а потом лизнул несколько раз, горячо и сладко. Хельга, уверенная, что сегодня ей уже не захочется ничего более, снова ощутила, как желание разгорается у нее внутри и, снова перевернувшись на спину, обняла Бьорна за шею, притянула к себе и поцеловала. Вторая их любовь была спокойной и недолгой, но сладкой – Бьорн, точно извиняясь, был нежен как девушка и, когда Хельга снова застонала, тихо и протяжно, приник к ее шее, медленно целуя ямочку, где билась кровь. Сразу после того они заснули – Хельга еле дождалась, когда Бьорн уляжется рядом.       Когда она проснулась, в хижине стало гораздо темнее. Хельга потянулась, села и вдруг резко вскочила на ноги, задевая головой ветки крыши. Альма! Матушка, отец! Сколько же она здесь пробыла? Где она? А вдруг ее уже ищут?       - Бьорн! – вскрикнула она, тряся его за плечо – Проснись, Бьорн! Мне пора возвращаться!       Бьорн открыл глаза, и сначала смотрел на нее мягко и осоловело, но потом сам быстро вскочил и вышел из хижины. Хельга подобрала свою одежду, Бьорн взял ее за руку, и они быстро пошли вглубь леса. Она на ходу пыталась пригладить волосы, но потом махнула рукой – это можно сделать и на их поляне, а если даже ее начали искать – ну, скажет, что заблудилась, со всеми это бывает. Этим же можно будет объяснить и испачканную одежду.       На поляне они оказались гораздо быстрее, чем думала Хельга – то ли убежище Бьорна и правда было ближе, чем ей казалось, либо он повел ее одной из тех тайных троп, что известны только ему одному. Последние лучи заката только что догорели, и на лес быстро опускалась темнота. Впрочем, здесь Хельга уже не боялась: по знакомой тропинке она быстро дойдет до усадьбы. Она мысленно приготовилась проститься с Бьорном и принялась быстро переплетать растрепанную косу – сейчас было не до их обычных нежностей, но Бьорн вдруг резко повернулся, набычился и шагнул вперед. Занятая своей одеждой Хельга не сразу это заметила, но потом подошла к нему и тихо охнула: среди кустов как ни в чем не бывало, скрестив ноги сидел Арне и чистил ногти отполированным волчьим клыком, который обычно носил на подвеске к поясу. Увидев Хельгу и Бьорна, он встал, улыбнулся и слегка поклонился:       - А, вот и ты, сестра. Я тебя давненько тут жду-поджидаю.       Он подошел к ним ближе и добавил:        – Не познакомишь ли меня со своим другом? Я Арне сын Гуннара, и я слагаю висы обо всем, что видел, а также о богах, дальних странах и разных чудищах.