Медвежья невеста

      Лето прощалось с Ирландией долго, постоянно возвращаясь жаркими солнечными днями, но постепенно их становилось все меньше и меньше, и наконец, осень вступила в свои права. Трава пожухла, листья пожелтели. Рабы и издольщики до седьмого пота трудились на полях, торопясь сжать остатки ржи, ячменя и пшеницы, пока их не погубили осенние дожди и холода, в садах собирали яблоки и сливы, а леса наполнились звоном женских и детских голосов: десятки рук споро собирали последние ягоды черники, рвали орехи, калину и терн; старые женщины поопытнее собирали целебные коренья для зимних отваров от лихорадки. Так было во всех домах – от землянки раба, крытой дерном, до длинного дома знатного человека, и здесь северяне-норги ничем не отличались от ирландцев.       Хельга раньше всегда любила осень – она знала, что родилась примерно за одно полнолуние до Йоля, в ясный и холодный день, когда первый мороз схватил землю и листья покрылись серебристым инеем. Когда она была девочкой, мать часто рассказывала ей об этом, и маленькая Хельга мечтала об ожерелье, которое будет похоже на яркие рыжие и алые листья, одетые в серебристо-голубую изморозь, и даже пыталась нанизывать листья на нитку, но, когда она приносила их домой, они быстро оттаивали у очага, жухли, скручивались и становились бурыми и некрасивыми, так что она быстро оставила эту затею. Теперь же любимое время года потеряло для нее всю свою прелесть: Бьорн почти не показывался в лесу, и за последнюю луну приходил к ней лишь дважды – воины возвращались из весенних и летних походов и поездок по поручениям отца, и усадьба была наполнена людьми, слишком было опасно. А ей все сложнее становилось находить поводы надолго ускользать из дома: дел было слишком много, кроме того, отец стал требовать ее присутствия на пирах: он хотел, чтобы дочь нарядными платьями и украшениями показывала всем его богатство, и втайне надеялся, что появится воин, который ей приглянется достаточно, чтобы предложить взять ее к себе в дом вместе с головной болью от исчезнувшего бесследно Тордлейва. Но на пирах Хельга сидела с задумчивым и грустным видом, мало шутила и улыбалась, скальдов и ирландских арфистов, которых приглашал ее отец услаждать слух гостей, пока те еще не были слишком пьяны, слушала лишь из вежливости, а восхищенные взгляды ярлов и хевдингов едва замечала. Ее сердце рвалось прочь из дымного и шумного чертога в лес, туда, где ждал ее возлюбленный.       Было и еще кое-что, что тревожило ее даже сильнее – первая осенняя кровь не пришла. Подходило время второй, и Хельга начала подозревать то, что ей в глубине души казалось невозможным, потому… Потому что Бьорн же не был до конца человеком, верно? Так как она могла от него понести? А если это возможно, то каково ей будет смотреть в глаза отцу и матери? Разумеется, она не первая и не последняя женщина, родившая ребенка без мужа, но в любой достойной семье такое считалось уделом рабынь и позором. Что она скажет? Отец непременно будет требовать у нее имя отца ребенка, чтобы потребовать у него виру за дочь – и что она скажет? Но худший из страхов жил глубоко внутри – кого или что она носит в своей утробе? Каким будет это дитя, если боги позволят ему родиться? По неведомой для самой себя причине Хельга боялась открыть Бьорну свои страхи – он и так с каждым разом все труднее отпускал ее, все сильнее хмурился всякий раз, когда она говорила, что ей пора – и так сильно сжимал ее в объятиях на прощание, что ей было почти больно. Да и как ей было показаться ему теперь – он, с его звериным нюхом, поймет все раньше, чем она скажет – но он горяч, вспыльчив, гневлив – простит ли он ее за то, что она скрывала от него столь важную тайну? И отпустит ли? Что, если звериное возьмет над ним верх над человеческим, и сбудется то проклятие, о котором он намеками говорил ей в самом начале?       В эти дни они часто сообщались через Арне: его-то ни к каким работам не принуждали, и он мог ходить, где хотел, и Хельгу нет-нет да и кусала внутри обида: они росли вместе и были похожи, как брат и сестра, но он может ходить, где хочет, и делать, что хочет, потому что он мужчина, а ей достается выгребать кишки из овец и коз, потому что она женщина. Но она была благодарна Арне за то, что он часто виделся с Бьорном и передавал ей его слова о том, как он любит ее, тоскует по ней и хочет увидеть – а в ответ относил ему еду и одежду – ночи становились холоднее и Хельга тайком сумела вытащить из сундуков старый плащ Тордлейва, пропажу которого никто не заметит, и передать Арне. Впрочем, он и в усадьбе не сидел сложа руки, а по вечерам услаждал слух Кнута и его людей разнообразными висами и балладами, складывал кеннинги, высмеивал одних и хвалил других, предотвращал драки и скрашивал долгие осенние вечера. Хельга подметила, что после того, как Арне стал вместо нее ходить в лес, в его висах начали появляться новые истории, каких не было раньше, диковинные, забавные и пугающие. Когда его спрашивали, откуда он все это узнал, тот лишь посмеивался и говорил, что все выдумал, но Хельга полагала, что это все плоды разговоров с Бьорном – тот знал уйму всего – и от этого одновременно и радовалась, и злилась еще сильнее.       Приближался день Самайна, от которого ирландцы отсчитывали начала зимы. Кнут, считавший, что не следует вмешиваться в обычаи чужих земель без серьезной на то причины, всегда разрешал своим данникам, слугам и рабам проводить его так, как они хотят. Чем ближе была поворотная ночь года, тем чаще она слышала то тут, то там смешки, подначки и шутки на незнакомом языке, даже Дейдра, замученная работой и присмотром уже за двумя детьми, оживилась. Норги и другие северяне редко присоединялись к празднеству и предпочитали проводить этот вечер отдельно, но кто хотел, мог и подсесть к кострам, тем более что у многих холостых воинов были подружки из местных девушек, как бы ни были этим недовольны обе стороны.       У Хельги же мысль о Самайне вызывала только тоску: с началом зимы причин ходить в лес у нее не будет, к тому же, начнется время охоты на оленей и вепрей, и что тогда? Как она будет видеться с Бьорном? Сможет ли он приходить к ней как прежде под покровом ночи? Трудно ей будет найти объяснения тому, что она предпочитает холодный чулан теплой постели за деревянными створками, не говоря уже о том, что в любой день могли приехать гости, которых уложили бы спать там, а не в общей горнице. Порой ее прошибал холодный пот от одной мысли о том, как беспечны они были летом, как почти не таясь любили друг друга в старом стабюре и на лесных полянах – просто чудо, что их ни разу не поймали. На гулянье она тоже не собиралась – вряд ли ей там будет весело, да и Кнут считал, что не следует слишком уж сближаться с местными, одно дело простые воины и свободные слуги, другое – хозяин усадьбы и его семья. Но Арне накануне Самайна убедил ее пойти с ним, мол, что ему там делать одному, а ей с ним будет безопасно и весело, а то что-то она совсем загрустила. Вместо нее осталась Дейдра, которой все равно надо было укачать своего младенца, и она пообещала Альме, Сигюрду и остальным, что они сядут ужинать после заката, по ирландскому обычаю оставят еду для духов умерших, которые могут зайти на огонек, и расскажет им все самые страшные истории, какие только знает, и Хельга, надев нарядный  красный хангерок, серебряные украшения и теплую шаль из шерсти ирландских овец, вместе с Арне отправилась на праздник.

***

      На большом общинном лугу в часе ходьбы от усадьбы повсюду горели костры – в самой середине был сложен самый большой, и вокруг него танцевали люди; повсюду лилось пиво и мед из мехов, кто-то жарил мясо на вертелах, был слышен смех, шутки, песни и музыка. Между взрослыми как угорелые носились дети – кто в масках, кто с вымазанными сажей лицами. Отдельно от людей постарше можно было видеть компании молодежи и парочки. Против воли это веселье начало овладевать Хельгой, и она уже не жалела, что покинула тепло очага, чтобы идти куда-то осенним вечером. Арне тут же завертел головой, ища, где бы развлечься, Хельга держалась рядом с ним, попутно разглядывая нарядно одетых ирландцев, среди которых нет-нет да и попадались северяне, почти все – мужчины. Вдруг чья-то теплая рука сжала ее ладонь и увлекла за собой, и, прежде чем Хельга успела удивиться, что Арне даже не попытался остановить нахала, а только ухмыльнулся, она поняла, что это Бьорн. Бьорн! Живой, невредимый, со вновь отросшими волосами и сияющими глазами, держал ее руки в своих. - Бьорн! – это прозвучало больше стоном, чем криком – Ты пришел… - Хотел тебя удивить, понимаешь, да? - Клянусь богами, Арне не поздоровится, что он от меня это скрывал! - Нет, не надо, не сердись на него! Это я его попросил, даже заставил поклясться. И потом, я думал – вдруг не смогу прийти, а ты бы ждала… Любимая. - Идем – резко бросила Хельга и, схватив Бьорна покрепче, потащила его прочь от веселящихся людей и света костров, в сумерки, где на них никто не обратит внимания. Там она остановилась и прижалась к нему изо всех сил, обхватив руками. - Если бы ты знал, как я скучала по тебе… -  Я знаю – тихо сказал Бьорн, гладя ее по голове – Я тоже скучал, знаешь как? Все деревья исцарапал и изгрыз, но Арне говорил – нельзя, опасно. Я его чуть не побил, но он прыткий, да и сильный тоже, мы как-то решили побороться от скуки, так я его завалить не смог!       Хельга тихо засмеялась его удивлению – на нее накатывало облегчение и блаженный покой. Вот почему последние недели она так тосковала и не находила себе места в родительском доме, потому что ее дом – не богатый дом Кнута, и даже не усадьба Тордлейва, ее дом – это руки Бьорна. Хельге казалось, что с его объятиями она сможет побороть весь мир. Она подняла голову, потянулась к нему за поцелуем и почувствовала вкус хмельного меда и вина в его дыхании. Сегодня Хельга была без платка, и Бьорн зарылся пальцами в ее волосы, прижался к ним лицом и глубоко вздохнул. Так они простояли какое-то время, ничего не говоря, но затем он будто встрепенулся: - Идем! - Куда? - Плясать, конечно! Я никогда этого не делал, хочу знать, каково это. И потом – я так хочу подержать тебя за руку не только в лесной чаще…       Последнее его как будто смутило, и он опустил глаза, улыбаясь той несмелой нежной улыбкой, от которой у Хельги всегда таяло сердце. Его хмельная радость передалась ей, в конце концов, сегодня Самайн, а она свободная женщина – или хочет побыть ей хотя бы одну ночь. Они ворвались в круг танцующих и, взявшись за руки, пустились в пляс, хохоча и веселясь как дети. Вокруг них вихрем носились танцующие и проказничающие дети и юноши с девушками, люди пили пиво, шутили, веселились, перекрикивали друг друга, то и дело мелькали цветные пятна ярких ирландских плащей и отблески пряжек и гребней в волосах женщин, но для Хельги весь мир слился в одно неразличимое пятно – по-настоящему существовал лишь Бьорн и она сама.       Они танцевали, пока у нее не закружилась голова и не начало перехватывать дыхание: Бьорн же наоборот, все больше расходился – махал руками, сверкал глазами и громко хохотал. Он не умел танцевать, но все движения и шаги схватывал на лету, двигаясь со звериной ловкостью и изяществом. Совсем уже утомившаяся, Хельга не сразу сумела его остановить – он явно хотел бы еще, но она была уже не в силах угнаться за ним, и они пошли на поиски Арне и выпивки. И то, и другое они нашли у одного из костров в стороне от луга, где веселились танцующие – Арне стоял в небольшой толпе из северян и ирландцев, которые в равной степени завороженно слушали, как он рассказывает висы – Хельга заметила, что кто-то из ирландцев, видимо, знающий их язык, переводил остальным, и они издавали восхищенные возгласы или присвистывали. Хельга отняла руку у Бьорна и осторожно потянула Арне за рукав. Он оглянулся, улыбнулся ей – как всегда лучезарно – и, слегка поклонившись слушателям, сказал, что должен их покинуть, но может позже рассказать, чем кончилась история о меде поэзии и дочери великана Гуттунга. - В чем дело? - Я устала танцевать, и теперь хочу пить – пояснила Хельга. - Да, где тут пива дают? Очень хочется! – добавил Бьорн, обнимая ее за плечи.       Напившись пива, Хельга и Бьорн уже медленно пошли вокруг костров на грани света и тьмы, держась за руки, а Арне вернулся к своим висам, благо Хельга заметила, как несколько ирландских девушек бросают на него взгляды, далекие от понятий о пристойности, но махнула на это рукой – Арне таков, как есть, да и из всех переделок он всегда выбирался невредимым, хоть иногда и бывал бит. Внезапно Бьорн остановился, взял ее лицо в ладони и поцеловал так, что желание точно жидкий огонь потекло из его рта прямо внутрь Хельги, сладко потянув внизу живота. - Пойдем в лес – прошептал он ей в губы. - Я не могу, здесь люди… Вдруг кто-то заметит? - Никто не увидит, я знаю, как там спрятаться… Идем, прошу. - Нет… Нет, Бьорн, я не могу. Холодно… - Я согрею тебя. Идем, любимая.       У Хельги не было сил сопротивляться. Если ее судьба быть пойманной в объятиях возлюбленного – да будет так. Слишком долго она жила в страхе, недостойном дочери ярла – и так она позволила Бьорну взять себя за руку и увлечь в лес себе на радость, а может быть – и на погибель.

***

      Ночь Самайна понемногу опускалась на луг, внушая одновременно восторг и трепет. Костры еще горели ярко, но уже чувствовалось, что пик празднества пройден. Старики и матери с малыми детьми расходились по домам, чтобы поспать и утром встретить первый день зимы, мужчины захмелели, а шум и крики от бегающей и играющей молодежи сменились более тихими разговорами у костров. Хельга заметила перемену сразу, как вышла из леса на край луга и остановилась, чтобы поправить платье и волосы. По ее телу прокатывались волны благодарного тепла и сладкой боли от ласк Бьорна, сам же он, поцеловав ее после, проводил до опушки и сказал, что ему надо отлучиться ненадолго. Она задумалась над тем, не пора ли ей домой, а для этого надо было найти Арне: он обещал Кнуту, что проводит сестру на праздник и вернет домой в целости и сохранности. Она пошла в сторону костров, и ее внимание привлекли люди у самого большого – быть может, Арне там? Но, приблизившись, Хельга увидела там не Арне, а старую ирландку – та с прямой спиной сидела у костра, и взгляж у нее был властным и уверенным, в отличие от подобострастия или неприязни, которые Хельга привыкла видеть во взглядах ирландцев при виде северян. - Кто это? – спросила она незнакомого воина-северянина, который, видимо, пришел сюда из какой-то соседней усадьбы. - Морриган, госпожа. Ее называют кайлех, то есть ведьмой. Говорят, она видит будущее. Я слышал, она любит приходить в дома и прорекать, и ее щедро одаривают, что бы она ни сказала – одни из страха, другие из почтения…       В этот миг та, кого он назвал Морриган, подняла глаза на Хельгу. - Подойди сюда, дитя.       Хельга медленно приблизилась к старухе. Несмотря на славу ведьмы, в Морриган не было ничего пугающего: обычная старая женщина, одетая в платье ирландского кроя и красный шерстяной плащ, заколотый на груди серебряной пряжкой. Ее седые длинные волосы были заплетены во множество мелких косичек, часть из которых была собрана на макушке и заколота гребнем с искусной чеканкой. Все это не оставляло сомнений в том, что многие знатные и богатые люди прибегают к ее искусству. - Не бойся меня. - А я не боюсь. - Истинная дочь севера – сказала старуха с неприятной улыбкой, и Хельга заметила, что зубы у нее все целы – Не показываешь страха, как тебя учили. Но ты все равно боишься, потому что я и вправду вижу людей… Вижу богов… Вижу духов и Тех, что живут в холмах. - Ничего подобного – Хельга вскинула голову и смело подошла к ведьме – Я знаю, что у тебя есть дар, но также знаю, что моя судьба уже определена всеотцом Одином, и три пряхи прядут мою нить. Что бы ты ни увидела, это уже предрешено. - Славная речь. Но хочешь ли ты в самом деле узнать это будущее? - Хочу. И что ты попросишь за это? - Не знаю, дочь Кнута. У меня все есть. Что ты мне можешь дать того, чем меня еще не одарили бы вожди и короли? - Откуда ты знаешь, кто я? - Странно мне от тебя слышать такие вопросы, но здесь никакой волшбы нет – тебя многие узнали. - Возможно, если мне нечем заплатить за твое предсказание, то мне и не надо его слышать? - Это мы решим позже. Дай мне какую-нибудь вещь с себя. Хельга сняла с плеч шаль – Морриган удовлетворенно кивнула, расстелила ее на земле и вытряхнула из кожаного мешочка рядом с собой птичий череп, мелкие косточки, орехи и пару яблок. - А теперь протяни руку. Настоящее волшебство требует платы – не боишься? Хельга лишь помотала головой и без страха протянула старухе ладонь; та вдруг быстро кольнула ее ножом, сжала и несколько капель упали на кости и ткань шали. - Что ты делаешь? - Духи любят кровь.       Хельга промолчала, поджав губы. Ей следовало бы встать и уйти, но желание узнать будущее было сильнее. Тем временем, колдунья склонилась к земле и медленно водила рукой над рассыпанными предметами, а кровь понемногу подсыхала и темнела в жаре костра. - Вижу в тебе смелость и гордость, дочь Кнута. Но твоя жизнь не прогулка по божественным яблоневым садам… Вижу впереди испытания… Кровь на простынях, кровь на камнях… Муж, сильный и гордый, умрет из-за того, что оказался слишком близко... вижу дорогу… А еще…       Морриган подняла взгляд и впилась в Хельгу глазами: - Ты носишь дитя с двумя душами. Я вижу у него глаза и разум человека, но когти и сердце зверя – Она протянула руку к животу Хельги, и та резко отпрянула, закрывая его руками. Хельга молча смотрела на Морриган, не произнося не слова, скованная страхом и гневом сразу – что, если она заговорит? Ей поверят если не северяне, то ирландцы, пойдут слухи, и что тогда? Вспомнят рассказ Каре, ее долгие отлучки, и тогда ее тайна будет раскрыта. - Я спросила тебя о будущем, а не о настоящем. Остальное тебя не касается… Я хочу знать об отце ребенка. Морриган снова опустила взгляд к костям, рассыпанным на плате. - Тьма… Гнев… Боль. Кровь… Много крови и мук… Он уходит во тьму. - Что это значит? Смерть?       Морриган нахмурилась и в третий раз вгляделась в гадание: - Да… И нет. Его жизнь раздваивается, и у каждой половины своя судьба. В одной я вижу смерть, в другой жизнь… И белые мухи повсюду… Это все – Морриган замолчала и сгорбилась, будто предсказание выпило из нее силы.       Хельга, решив, что она больше ничего не услышит, уже хотела встать, подумав про себя, что надо будет позже послать со слугой отрез хорошей шерсти и серебра в благодарность, но тут рука ведьмы – цепкая и неожиданно сильная – ухватила ее за запястье. - Отдай мне его – прошептала Морриган, притягивая Хельгу к себе – Отдай! - Я не понимаю тебя, старуха. - Отдай мне свое дитя – я показала тебе будущее, и теперь ты в долгу передо мной. Отдай – оно проклято, да ты и сама это знаешь, иначе не скрывала бы от всех, кто его отец! Но я могу снять проклятие, а благодаря крови зверя он вырастет воином и героем, а в твоем доме его убьют или сделают рабом! - Отпусти меня, карга! Как ты смеешь даже предлагать мне такое! Еще одно слово, и воины моего отца… - Если они тронут меня хоть пальцем, уже завтра все будут мертвы – прокаркала Морриган – И это еще не конец – ваши поля сожгут, скот отравят или покалечат, вы никогда не будете жить в мире на этой земле… - Довольно! Если раньше ты еще могла напугать меня, то теперь уже нет – холодно сказала Хельга и, вырвав руку, встала – Мое дитя ты не получишь, ибо ты не назначала цену, а я на нее не соглашалась. И я сделаю вид, что не заметила твоих угроз, и люди моего отца не убьют тебя и не пройдут по окрестным селениям с огнем и мечом – а ты будешь молчать обо всем этом. Быть может, твои боги благосклонны ко лжи и обману, но боги моего народа за это карают.       Не дожидаясь ее ответа, Хельга повернулась и пошла прочь от костра. Вопреки ее словам, ее всю трясло от страха, и больше всего ей хотелось найти Бьорна и спрятаться от всех опасностей в его объятиях. Но Бьорна нигде не было, а вместо него ей навстречу шел Арне: веселый, раскрасневшийся с кружкой пива в одной руке и яблоком в другой. Он заметил Хельгу и пошел к ней, но, подойдя ближе, посерьезнел, выбросил яблоко в сторону и положил руку ей на плечо: - В чем дело, сестрица? На тебе как будто лица нет. - Да… Давай уйдем отсюда. Где Бьорн? - Мы пили вместе после того, как ты ушла, а потом он начал рассказывать свои истории, и его увели к другому костру, пока я отходил по нужде. С тех пор я его не видел. Но ты не тревожься – он и за себя постоять сможет, и к людям тянется. - Найди его, Арне, прошу тебя! Он мне нужен! - Коли ты просишь, то конечно я его найду. Жди здесь. - Я пойду с тобой. - Лучше не стоит, Хели – Арне понизил голос – Хоть сегодня и праздник, но все эти люди нам не друзья, и не стоит привлекать внимание тем, что ты ищешь чужака, которого никто здесь не знает. Если хочешь, я отведу тебя к нашим. - Нет, не стоит им видеть Бьорна. Ты прав, я лучше подожду здесь.       Арне ушел, затерявшись в толпе, а Хельга обхватила себя руками, в попытке унять дрожь, и стала ждать. Вокруг понемногу становилось все тише и безлюднее; отдельные костры уже догорали, и темнота потихоньку подступала все ближе. Хельга твердила себе, что она не боится, что она северянка и должна сохранять спокойствие и невозмутимость перед лицом опасности, но помогало это плохо – страх понемногу овладевал ей все сильнее. Где же Арне? С другого конца поля послышался шум и громкие голоса. Хельге стало еще тревожнее: что случилось? Вдруг это Бьорн? Ему нужна помощь? Она постояла еще немного, колеблясь, а потом тряхнула головой и пошла вперед, переходя на бег. Шум усиливался, на него стягивались люди, и она никак не могла увидеть, что происходит. Вокруг нее были одни ирландцы – они толкали друг друга, переговаривались, и все чаще в их речи встречалось слово «гельт». Из густой толпы вынырнул человек и побежал прочь, за ним еще один, а потом, точно испуганные овцы, дернулись и остальные. Охваченные все возрастающим страхом люди бежали, не разбирая дороги, попадая в огонь, поджигая одежду и сбивая других с ног. Хельга устояла на ногах только потому, что из людской кутерьмы выскочил Арне и схватил ее за руку, не давая упасть, и вовремя отталкивал всех, кто налетал на них. Довольно быстро поляна почти опустела – повсюду валялись растоптанные яблоки, куски мяса и хлеба, обрывки одежды, разбитые кувшины с пивом и миски с белыми пятнами сыра. - Что случилось? – Хельга старалась говорить тихо несмотря на то, что вряд ли кто-то мог бы их подслушать в общем шуме. - Бьорн… Его утащили какие-то люди, видать, он им пришелся по нраву. Я не пошел за ним, думая, что он скоро вернется за тобой, но его все не было, а потом я услыхал шум, но было уже поздно. Не знаю толком, что случилось – то ли он повздорил с кем-то, то ли подрался, но, когда я растолкал людей, его уже нигде не было, а вокруг все кричали «гельт» и показывали руками в сторону леса. - И что это за слово, что оно значит? - Я не уверен, что понял, хотя один парень, умеющий по-нашему, попробовал мне растолковать. Кажется, это значит «безумец», но также и «лесной человек», так как они обрастают перьями или шерстью.       Хельгу от этих слов обдало холодом, но она не успела ответить. Оставшиеся ирландцы собрались вокруг них, что-то быстро говоря и показывая на Хельгу пальцами, все так же повторяя слово «гельт» и добавляя к нему еще что-то и ухмыляясь. Арне усмехнулся и достал нож из ножен – еще не угрожая, но показывая, что готов пустить его в ход. Ирландцы отступили на шаг, но загомонили еще громче. «Ему не удержать их долго» – со страхом подумала Хельга – «Их гораздо больше, и скоро они это поймут». Она выпрямилась, стараясь держаться гордо и не показывать страх.       Такими их и нашли люди Кнута – через толпу протолкалось несколько воинов и слуг, которых отпустили повеселиться в ночь Самайна. Они встали рядом с Хельгой и Арне, недвусмысленно сжав рукояти ножей, и последние ирландцы постепенно затихли и разбрелись, исчезая во тьме, а Арне, не выпуская руку Хельги, повел ее домой. Она шла, пристыженно опустив голову, точно наказанный ребенок, но, когда они проходили мимо догорающего большого костра, ее взгляд привлекло что-то блестящее. Хельга остановилась и увидела, что это Морриган: та неподвижно лежала на спине, раскинув руки, ее гребень криво торчал из растрепавшихся кос, рядом валялись кости для гадания, а широко раскрытые глаза смотрели в ночное небо. Хельга сжала амулет на гривне и, быстро отвернувшись, пошла прочь.