Бледная лилия

Непроглядная темень действует на Чонгука угнетающе. Он находится в пустом, чёрном пространстве, один, предоставленный сам себе. Ни единого лишнего звука, ни одного яркого цвета в гипнотической тьме. Ничего, что показало бы присутствие чего-либо живого, настоящего. Вокруг пустое, чёрное, бесконечное пространство. Если бы чистилище действительно существовало, то наверняка выглядело бы именно так. Где выход? Чонгук шагает, словно по воздуху, движется вперёд и натыкается на двери, одиноко застывшие в воздухе. Проходит дальше и видит вдалеке совершенно такую же, застывшую в пространстве точно в том же положении, что и предыдущая. Идёт дальше и встречает ещё одну идентичную, раздражаясь всё сильнее. Следом ещё одна, за ней другая и все, парадоксально, заперты. Третья четвёртая, пятая… А может, он просто ходит по кругу? Словно забрёл в лабиринт, выстроенный собственным разумом. Погряз в абстрактных коридорах с повисшими в воздухе, как на зло, запертыми дверями. Всё вокруг совершенно нереально, натуральная выдумка. Тихий, словно отдалённый, надрывный плач стал единственным, что оказалось способно рассечь холодную тишину. На мгновение Чонгук перестал дышать. Прислонился плечом к очередной двери и прильнул к ней ухом. Ошибки нет, звук оттуда. Набравшись сил, вампир резко распахивает дверь, но встречает уже знакомую пустоту, мысленно чертыхаясь. Но сдаваться не спешит. Минует порог и уверенно движется на звук, пока не встречает очередную дверь. Открывает и вновь мрак, потом ещё одна, ещё, ещё и ещё, а звук усиливается. Источник плача где-то совсем близко. И вот, наконец, он распахивает очередную дверь, но тут же отшатывается, даже не успев миновать очередной порожек. — Папа! — выкрикнул недовольный, знакомый низкий голос. Все внутренности разом похолодели. Перед омегой стоит его сын. Такой, каким Чонгук его запомнил в последний день, когда они виделись. Он смотрит неестественно расширенными глазами, перегородив путь вперёд. Тело не слушается омегу, отказывается двигаться, конечности парализовало. Один шаг вперёд от альфы, и Чонгук, опомнившись, отшагивает назад, не сводя изумлённых глаз с лица сына. С каждым шагом глаза нежданного гостя наливаются краской, постепенно темнея. Вскоре по его веку скатывается первая капля крови, подобно слезе. Чонгук сразу ощущает металлический привкус на языке, брезгливо морщась. — Не уходи, — хрипит плаксиво, протягивая трясущуюся бледную руку. Животный страх охватывает сознание, Чонгук действует неосознанно. Разворачивается и, не оглядываясь, бежит со всех ног туда, откуда явился. Не хочет слышать и видеть. Не хочет, но всё равно прислушивается, когда тень его мёртвого сына, порождённая тоскующим сознанием, кричит ему вслед. — Опять сбегаешь? — жалобный голос вмиг стал твёрдым, озлобленным. — Бросаешь? Ты жалок! Ничтожен! Ничтожен. Пожалуй, это самое мягкое обзывательство, которое Чонгук слышал в свою сторону от сына. Ничтожество, бездушная красивая оболочка. В глазах Хёнги Чонгук с самого начала был таким — холодным, бесправным, тусклым. Плевать! Хватит! Пора это прекратить. Чонгук останавливается у порога очередной парящей двери, и вдруг решает обернуться. Его взрослый сын, повалившись на колени, опустил голову к земле, а плечи его трясутся. Кожа на его руках не просто бледная, она отливает зелёным, а вздутые вены чёрные, как у трупа, разлагающегося уже не первый день. Живой мертвец. Тихий хриплый смех разлетается по бескрайнему тёмному пространству, постепенно становясь всё громче. Холодок пробегает по позвоночнику Чонгука. Живой мертвец резко поднимает голову, позволяя разглядеть своё обезображенное лицо во всех деталях. Из пустых глазниц по щекам текут густые тёмные капли крови, огибая полный рот, расширившийся в неестественно широкой улыбке. — Ты меня любил? — хрипло, с угнетающе весёлой интонацией. — Не любил. А сможешь ли полюбить кого-то другого так, как должно было тебе любить меня? Или вздумал попытать удачу во второй раз с другим ребёнком? Ты смешон, что толку переворачивать страницу, не дочитав до конца предыдущую? Бред. Нельзя слушать эту околесицу. Это всё неправда, просто сознание решило так над ним пошутить. Просто… — Гореть тебе, — хихикнул альфа. — Гореть синим пламенем, в одиночестве и муках, ничтожество! Гореть тебе!

♪• ♪🐉♩ ⁠♬

Чонгук вскакивает с кровати, тяжело и шумно вдыхая воздух. Душно. Сердце колотится безостановочно, по вискам стекают холодные капли пота. Он здесь, во дворце, в их общих с Тэхёном покоях. Всё хорошо. Хорошо ли? Просыпаясь по утрам от повторяющихся кошмаров, Чонгук из раза в раз убеждает себя, что всё в норме. Отчасти это так, ему действительно больше ничего не угрожает, вокруг только любимые люди, но… внутренние терзания всё не отпускают. Прошлое душит. Прошло три года, а Чонгук всё ещё чем-то терзается. Его всё время преследует чувство, что он мог поступить иначе ещё тогда, когда его сын был жив. И чем чаще он теперь проводит время с племянником Юнги, тем чаще ему вспоминается покойный сын. Ширли растёт, буквально пару дней назад ему исполнилось семь лет, и чем старше становится мальчик, тем сильнее напоминает омеге Хёнги. Того самого жестокого, озлобленного на весь мир мальчика, которого взрастил бывший муж Чонгука. Но действительно ли в этом нет вины самого Чонгука? Чем чаще он об этом думает, тем беспокойнее становится. Со временем стали возвращаться некоторые воспоминания, которые мозг намеренно стирал, посчитав их бесполезными. И именно в них вампир нашёл нечто… отягощающее, прививающее гнилостное чувство вины. В те триста лет, проведённых в качестве супруга короля вампиров, Чонгук ненавидел всё, что хоть как-то было связано с мужем. Их общая спальня, его одежда, запах, купленные им за баснословные деньги предметы искусства, в общем всё, чего касались его руки и всё, на чём оставался его отпечаток, будоражило юного омегу, лишенного свободы и достоинства. И больше всего это отразилось на Хёнги. Мальчик действительно рос под чутким руководством отца и едва ли хоть иногда ему удавалось пересечься с папой. И пусть так, он тянулся к Чонгуку, старался обратить на себя внимание родителя в те редкие моменты, когда они оставались наедине. Всё было без толку. Как бы он ни вилял хвостиком, Его Светлость королевский супруг лишь морщился и упорно делал вид, что не замечает маленького принца. Хёнги не понимал, чем насолил папе? Почему его не любят, почему шарахаются как от прокажённого? А Чонгук его ненавидел. В мальчике текла кровь человека, отнявшего у омеги всё самое дорогое, но принц совершенно не был похож на короля, чем только сильнее выводил из себя. Хёнги был чёртовой копией самого Чонгука, тот же разрез глаз, форма носа, губ, даже родинки на тех же местах. Это сводило омегу с ума. Принц рос, и со временем перестал искать встреч с папой. Рос Хёнги также быстро, как и его внутреннее негодование, породившее стойкое чувство неприязни к Чонгуку. Ненависть породила ненависть. Он просто перенял на себя то, что транслировалось на него с самого детства. Презрение, ненависть и отвращение папы стали для него родными, и отец своим воспитанием этому только способствовал. В какой-то момент Чонгук понял, что вёл себя с сыном также, как Жасмин вела себя с ним самим. Отличие заключается лишь в том, что женщина вовремя поняла свою ошибку и попыталась пойти на контакт с сыном, став хотя бы друзьями, а Чонгук… не смог. Если бы он тогда хоть на долю секунды обернулся, если бы хоть раз протянул руку Хёнги, то, возможно, всего этого бы не случилось. Мальчик смог бы вырасти достойным человеком, смог бы заменить отца на троне и привести страну к лучшей жизни. Смог бы научиться уважать женщин и омег и однажды стал бы хорошим супругом и родителем. Если бы только Чонгук протянул руку… Чужой тихий вздох разбавляет терзающий поток мыслей вампира. Он резко поднимает голову и натыкается глазами на сочувствующий взгляд Тэхёна. Тот, прислонившись плечом ко входу в купальню и скрестив руки, смотрит пронзительным взглядом, таким, который присущ только этому альфе. Пробирает до мурашек. — Кошмары? — шепнул он будничным тоном. Мужчина уже привык просыпаться от нервного копошения под боком, ничего нового он сегодня не увидел. Чонгук тяжело сглатывает и коротко кивает. Тэхён ни разу его ни за что не упрекал. Когда начались эти кошмары он стал чаще беспокоиться за вампира, старался проводить больше времени рядом, даже позволил тому раздражающему мальчишке называть своего омегу папой вопреки грызущей ревности, зная как сильно это греет душу Чонгуку. Внутренний зверь, чувствуя беспокойство вампира, каждый раз жалостливо скулит. Тэхён уже привычно приближается к омеге и, не дав опомниться, валит на кровать. И пока Чонгук, потерявшись в пространстве, округляет глаза и напрягается, альфа быстро пробирается под ночную сорочку и начинает безжалостно щекотать, перебирая пальцами выступающие рёбра. Всегда действует безотказно. Чонгук тут же выгибается дугой, и, взвизгнув, он начинает отбиваться всеми конечностями, безостановочно хохоча. Дракон ещё нескоро оставляет омегу в покое, а отстраняется лишь в тот момент, когда чужой смех начинает походить на бессильный хрип. Уж лучше пусть Чонгук надрывается со смеху, чем сидит с таким лицом, будто только что вернулся с войны, где на его глазах гибли только-только обретённые товарищи. Но недолго длился момент. Двери их покоев резко распахиваются, и на пороге показывается худенький, взъерошенный мальчишка. — Папа! — выкрикивает Ширли, плюхаясь на кровать рядом с вмиг выпрямившимся Чонгуком. — Пойдём завтракать, дядя Хосок приготовил творожные оладьи с клубникой. Правда, они немного подгорели из-за дяди Юнги. И они опять разбили несколько тарелок! Сдерживая ревнивый рык, Тэхён валится на кровать, краем глаза наблюдая за попытками вампира спровадить мальчика. Сам не вмешивается, ведь знает, что не умеет быть мягким с детьми, тем более с чужими. Это Чонгук для Ширли любимый папочка, а с Тэхёном их отношения… не заладились. Мальчик теперь официально на попечительстве Чонгука. Юнги, единственный живой родственник Ширли, не смог взять на себя груз ответственности за племянника после смерти брата. Вампир просто не смог избавиться от идеи забрать омегу под своё крыло, тем более, что Ширли спокойный, тихий и беспроблемный. Или казался таковым, а на деле энергии у мальчика оказалось хоть отбавляй. Тэхёна пришлось уговаривать. Это заняло больше полугода, но, в конечном итоге, дракон сдался под натиском любимого. Больше всех в этой ситуации был рад Юнги. Он ведь из обнищавшего дворянского рода, а единственный его доход — работа во дворце, содержать ребёнка ему было просто не по силам. Родители давно отчалили в мир иной, остался только старший брат, но и тот вскоре ушёл вслед за родителями, оставив после себя маленького четырёхлетнего омегу. Мин старший, впав в истерику после просьбы любимого альфы расстаться, повесился прямо в его доме. Любовь для дракона губительна, тем более если направленны чувства на обычного человека. И как после этой истории Чонгук мог пройти мимо? В рассказе о чужом прошлом он увидел себя. Ведь будучи в браке с первым мужем также пытался покончить с жизнью, но не успел. Чувства, испытываемые братом Юнги перед смертью, вампиру предельно понятны. Когда жизнь теряет всякий смысл и каждый последующий прожитый час кажется пыткой, бесконечной, жестокой, заставляющей душу гнить изнутри, и кажется, что иного выхода нет. Юнги, конечно же, о племяннике не позабыл. Он часто его навещает и иногда пересекается с ним во дворце, по выходным нередко проводит с ним время, но в основном мальчик всегда рядом с новым «папой». Спустя долгие десять минут Чонгуку удается уговорить Ширли подождать в трапезной, пока вампир переодевается. — Клянусь, я когда-нибудь его сожру, — грозится Тэхён, натягивая на тонкие пальцы Чонгука шёлковую перчатку, пока второй свободной рукой омега пытается вывернуть на лицевую сторону скинутые вчера вечером брюки, которые тот от усталости не удосужился донести до гардеробной. — Каннибализм — ужасный грех, Ваше Величество, — насмешливым тоном проговорил вампир. — Поверь, оно того стоит, — фыркнул дракон, отпустив руку Чонгука и, в привычной манере, зарылся носом во впадинку за бледным ушком, туда, где естественный тусклый запах лилий ощущается отчётливее всего. Каждый раз, когда Тэхён вдыхает их общий аромат, сердце замирает. Им невозможно насытиться, и альфа каждый раз с усилием отрывается от любимого, чтобы не представать в глазах вампира слишком навязчивым. Любовь любовью, но слишком часто нарушать личное пространство в любом варианте как минимум неприлично, а как максимум — неуважительно. Чонгук не брыкается, когда дракон обнимает его со спины, смыкая ладони на впалом животе, и лишь голову откидывает, согреваясь от тепла чужого тела. Никаких излишеств, всего лишь невинные объятия, но до чего же приятные. Им бы поторопиться и пройти в обеденный зал, но так не хочется, когда вокруг сгущается ревностный запах дракона. Становится даже смешно. Чонгук как сейчас помнит, насколько долго Тэхён свыкался с тем, что теперь не единственный, кто может так нагло влезать в личное пространство вампира. Только, король делает это редко, а вот мальчишка совсем уже не видит границ. — Выходи за меня, — вздыхает дракон, пуская волны мурашек по позвоночнику омеги. Слегка отстранившись, Чонгук оборачивается, садясь полубоком к мужчине, и смотрит широко распахнутыми глазами в чужое серьёзное лицо. На нём нет и тени бывалой весёлости, взгляд его стал тяжёлым, выжидающим. Прежде дракон не говорил о подобном, да и сам Чонгук доселе не рассматривал перспективу вновь связать себя узами брака. Им обоим хватало обоюдных меток на шее, и без того пожизненно их связавших, и того, что все во дворце уже давно воспринимают вампира как омегу короля. — Почему ты вдруг… мы ведь и без брака уже связаны, — растерянно шепчет омега. Мужчина вздыхает, поднимая руку и касаясь вьющихся кончиков волос вампира, успевших неплохо так отрасти за последние годы. Во влажном климате драконьих земель тёмные волосы омеги стали намного пышнее, непослушнее, словно грива непоседливого молодого льва. Его нежная бледная лилия стала куда смелее, краше и притягательнее. — Связаны, спору нет, но об этом знаем только мы и жители дворца. За его пределами ходят разные пересуды и, стоит сказать, не очень приятные и правдивые, — в народе ходят слухи об истинной роли Чонгука во дворце, и все они пропитаны ненавистью к омеге из-за его прошлого и расовой принадлежности. — Простые люди были разочарованы из-за твоей несостоявшейся казни, а из-за долгого отсутствия всяких вестей стали придумывать свою правду, даже несмотря на то, что три года назад тебя объявили моим омегой. И теперь многие думают, что ты на самом деле просто стал наложником короля, которому скоро наскучишь. Мой народ поставил на тебе крест, и меня это нервирует. — Ого… — выдохнул Чонгук, веселея от услышанного. Вампира нисколько не заботят чужие злые языки, ему уже давно нет дела до чужого мнения, он привык, что у всех оно всегда исключительно плохое, поэтому ничего нового он из рассказа мужчины не почерпнул. Куда интереснее наблюдать за тем, как по-детски бесится из-за этого Тэхён, реагируя на каждое нелестное слово о своей паре, в то время как сам Чонгук даже бровью не ведёт. — Тэхён, — взгляд омеги теплеет, — я люблю тебя, — внезапное признание настораживает дракона. Обычно, по закону жанра, после этих слов следует бьющее наотмашь «но», перечёркивая все предыдущие слова. — Я редко об этом говорю, тем более после появления Ширли, — на упоминание имени мальчишки альфа красноречиво фыркает. — На самом деле, брак уже давно не является для меня чем-то значимым, моё представление о нём исказилось из-за… событий прошлого. Он не несёт для меня той ценности, которую привыкли в него вкладывать другие. Но если это важно для тебя, я не посмею отказаться. Тэхён облегчённо выдыхает. Он безумно боялся услышать отказ, тем более после того, как узнал историю родителей Ширли. Истина остаётся неизменной: брошенный дракон равно обречённый дракон, и каким бы сильным, могущественным или грозным он ни был, итог для всех ему подобных только один. Без своей бледной лилии Ким Тэхён сгорит в собственном пламени и осыпется пеплом у его прекрасных ног. Чонгук с тихим вздохом отклоняется назад, поддавшись напору дракона, внезапно решившему выплеснуть нерастраченную страсть. Горячие губы Тэхёна быстро впечатываются в чонгуковы, раскрывают, юркий язык врывается в пространство несопротивляющегося рта. С тихой усмешкой вампир закидывает руки за шею короля, окольцовывая, и тянет того на себя, охотно отвечая на голодный поцелуй. Царапает клыками мягкие губы альфы и лишь охотнее отвечает на мокрый поцелуй с привкусом железа, очень некстати возбуждаясь ещё и от горячих ладоней, многозначительно сжавших его талию. К счастью или сожалению, их внезапный момент близости прерывают вновь распахнувшиеся двери покоев. Чонгук, отлипнув от дракона с характерным звуком, оборачивается и видит вполне ожидаемую картину: вновь стоящего в дверях Ширли, не стерпевшего долгого ожидания, и двух зардевшихся стражников, которые по звукам явно поняли, чем был занят монарх со своим «особенным гостем». Препятствовать мальчику они, разумеется, не смогли из-за его, хоть и шаткого, но вполне ясного положения во дворце, потому, не сумев отговорить Ширли словами, силой препятствовать не решились и позволили ему войти. Уже во второй раз за утро. — Па!.. па… — так и застыл мальчик в проёме, наткнувшись на полный гнева и жажды убийства взгляд короля. — Ой, я… могу ещё подождать. Простите! И рванул со всех ног по коридору, задев плечом шедшего ему навстречу Юнги. Управляющий горничными даже не успел пожелать племяннику доброго утра, как того и след простыл. Мин огляделся по сторонам, поудобнее перехватывая в руках увесистую книгу с отчётами о почасовой оплате для горничных за прошедший месяц, и двинулся вперёд, к бухгалтерии, путь к которой пролегал дальше по коридору через комнату короля, но так и не успел её миновать, подпрыгнув на месте от внезапного животного рыка, разнёсшегося эхом по пустынному коридору. — Клянусь, я сожру его с потрохами!

♪• ♪🐉♩ ⁠♬

Пасмурное небо распростёрлось над подозрительно тихой страной. Земли вампиров и раньше не особо отличались красочностью улиц или улыбчивостью горожан, а после смерти монарха и прошедших бунтов всё стало куда более мрачно. Добро пожаловать домой, Чонгук… Замок ничуть не изменился с последнего раза, как омеге доводилось здесь бывать. Всё те же стены, тот же навязчивый запах, присущий старинным постройкам, та же гнетущая атмосфера, вгоняющая в тоску, заставляющая чувствовать себя ненужным, одиноким, ничтожным в сравнении с величественным видом здания. Все земли вампиров будто застыли в период поздней готической эпохи, проигнорировав ход времени. Чонгук с самого детства и по сей день ненавидит шпили вытянутых построек и начищенные до блеска доспехи заносчивых рыцарей, ненавидит уродские мужские чулки и измождённые лица дам, морящих себя голодом ради модного бледно-зелёного цвета кожи. Жестокие традиции и губительная мода собственной родины Чонгука душили, сковывали. Это всё было не для него, не его места. Воздух не тот, люди не те, чужие. И вот он снова здесь, медленно шагает по пустым коридорам, подмечая, что всё осталось по-прежнему, за исключением того, что Чонгук теперь единственное существо на весь замок. Ни прислуги тебе, ни ворчащих советников, только он, бывший супруг покойного короля, бесцельно блуждающий по до неприличия знакомым местам. Тэхён оставил замок нетронутым, предусмотрев, что Чонгук однажды захочет его посетить, вспомнить прошлое. И оказался прав. Омегу не оставляли в покое мысли о прошлой жизни, о прошлых ошибках и нынешних сожалениях. Он не мог перевернуть страницу, не дочитав предыдущую. Вампир заходил то в одну комнату, то во вторую, в третью. Все вещи на своих местах, словно люди, обитавшие здесь, вот-вот вернутся и жизнь закипит. Из прачечной снова будут доноситься звуки трудящихся горничных, за окнами будет слышен шелест листвы, подрезаемой ворчащим себе под нос садовником, а около кабинета короля вновь будут стоять советники, перекрещиваясь перед тем, как переступить порог ради встречи с вечно злым правителем. Во всём этом можно было бы отыскать нечто слезливое, настольгичное, но Чонгук не может. Он ходит по коридорам и тихо радуется, что когда-то стечение некоторых обстоятельств выдернули его из печальной реальности, поместив в новую. Ход его мыслей разворачивается на сто восемьдесят градусов, когда перед глазами предстают тяжёлые массивные двери комнаты мёртвого наследника. Комната Хёнги. Чонгук испытывает стойкое чувство дежавю, будто это блуждание по комнатам уже случалось с ним, но когда? Комната оказывается открытой, и вампир, глубоко вдохнув и выдохнув, открывает скрипнувшую дверь и переступает порог. Здесь он прежде не бывал, что не удивительно. Кто бы ему позволил войти в комнату принца? Здесь всё омеге чуждо. Развороченная кровать, пыльные подоконники, колючие стебли осыпавшихся роз, ютящиеся в старинных вазах. В детстве Хёнги, сбегая из-под надзора нянь и сопровождающих рыцарей, часто рвал розы и оставлял на столе в библиотеке, который всегда занимал Чонгук в свободные минуты, отсыпаясь после тяжёлой ночи наедине с королём, либо зачитываясь всякими произведениями и отвлекаясь от реальности. На тот момент Чонгук был слишком погружён в себя, чтобы по достоинству оценить рвение принца. Паршивое ощущение, стоит признать. Рабочий стол, да и все плоские поверхности в целом, покрылись слоем пыли. Вампир, оглядев рабочее пространство, подмечает стопки политической и исторической литературы, некоторые записи, сложенные в небрежную стопку, и выцветшую кожаную обложку потрёпанной записной книжки. Она то внимание и привлекла. Хёнги ненавидел хранить старые вещи, всё время покупал что-то новое и быстро избавлялся от купленных совсем недавно вещей, и не важно, будь то книги, одежда или предметы искусства. Но эта записная книжка с поломанным корешком и выпирающими, явно отклеившимися, страницами от чего-то оказалась среди его вещей. Повертев её в руках, Чонгук краем сознания отмечает своё плохое самочувствие, но успешно его игнорирует и открывает записи на первой странице. …встречает его корявый детский почерк. Омега сглатывает вставшую комом в горле слюну и ощущает, как нечто горячее распространяется по телу, неприятно обжигая. «…сегодня папа опять грустит. Мои розы его совсем не радуют. А радовали вообще хоть когда-нибудь? Уже не помню. Они быстро вянут и оказываются скинутыми на пол, я недавно сам видел, как папа скидывает мой подарок. Может, если я продолжу приносить цветы, то он перестанет плакать и грустить? Тогда у меня точно появится шанс стать любимым». Дыхание Чонгука перехватывает. Боже правый, он и подумать не мог, что в голове Хёнги когда-то ютились столь естественные для ребёнка мысли. …шанс стать любимым? От этой строчки сердце вампира сжимается неприятным спазмом, разгоняя по телу отвратительное горячее ощущение. «Сегодня я прикоснулся к папиной руке! Я так счастлив! Прежде, даже если я звал, он не обращал на меня внимания, но сегодня мне удалось. Колени всё ещё щиплет от недавнего падения, но это стоило того, чтобы папа подал мне руку. У него очень красивые глаза, почему я раньше не замечал? Или он просто не смотрел на меня? Почему? Может быть, я когда-нибудь узнаю, мне просто нужно приложить больше усилий и набраться терпения, так ведь? Расшибу колени в кровь, сколько угодно буду падать, если это помогает обратить внимание папы». Отвратительно. Нет, не от размышлений ребенка, конечно же. От самого себя. Мысли маленького принца, его эмоции и желания, выраженные в тексте, душат. Дыхание становится тяжёлым, горячим. Голову кружит, на глаза наворачиваются слёзы, но Чонгук утирает их, полный решимости дочитать до конца, не взирая ни на что. «…больше не помогает. Я думал, что раз удалось в первый раз, то удастся и во второй, но не получилось. Папа просто прошёл мимо. Я сделал что-то не так? Меня наказывают? Не понимаю. Ещё и от отца влетело, он был зол, что я так легко падаю у ног «презренных омег». Это он про папу? Что это означает? Ну и пусть, я хоть сто раз упаду, если это действительно поможет». Я хочу ещё раз посмотреть в папины глаза, но он всегда отворачивается и уходит. Почему он всегда игнорирует меня? Конечности слабеют, дышать становится совсем тяжело. Ноги подкашиваются и Чонгук падает задницей на пол, совершенно не понимая своего состояния. Что-то не так. Тело горит, сердце стучит в непривычно бешеном ритме, а изо рта выходят клубы пара, как у человека при морозе. Так быть не должно. Вампиру не свойственно болеть, это удел теплокровных. У него не должно стучать сердце, не должна появляться потребность в дыхании. Тело не должно гореть. От прошибшей низ живота боли омегу скручивает прямо на холодном пыльном полу, в который тот упирается вспотевшим лбом. Больно. В него будто поместили тлеющие угли и, подгадав наиболее уязвимый момент, разожгли, пустив клубы́ пламени по конечностям. Тяжело дыша, Чонгук поворачивает голову, и, заметив упавшую записную книжку, подтягивает её к себе, с досадой отмечая что некоторые страницы вылетели. Сама книжка открылась почти в самом конце, почерк на страницах стал более ровным, взрослым. Перед тем, как зажмуриться от очередного горячего спазма, вампир сумел прочесть две бьющие наотмашь строчки: «…ненавижу,. чёртово ничтожество». В голове сразу всплыли воспоминания о сне, повторяющемся из раза в раз. Ни разу до этого Чонгуку не удавалось вспомнить подробностей, но теперь, благодаря паре слов, выведенных красивым почерком, они всплыли. Он слышит этот голос, отчаянный, наполненный ненавистью и презрением: «Гореть тебе!» Кто бы мог подумать, что эти слова окажутся пророческими? Чонгук действительно горит, а вместе с тем постепенно теряет сознание. Быть может, это его наказание? Что ж, если так, то он готов его принять, сгореть изнутри, не оставив после себя никаких сожалений. Только пепел.

♪• ♪🐉♩ ⁠♬

Разъяренный знакомый голос доносится до вампира словно сквозь толщу вод. Тело ощущается слабым, словно чужим, непривычный стук собственного сердца слишком громко звучит в ушах. — …как это понимать?! ...угрожающе. Чонгук прислушивается, постепенно возвращаясь в реальность. — Ваше Превосходительство, — вмешивается знакомый мягкий голос Намджуна, советника и близкого друга короля. — Яростью мы ничего не решим. Становится тихо, только два тяжёлых дыхания нарушают образовавшийся покой. Одно болезненное, хриплое, другое — гневное. — П-прежде не было зафиксировано таких случаев, — заикаясь, произносит знакомый лекарь. Чонгук приоткрывает глаза, хмурясь, и видит стоящего к нему спиной Тэхёна, на которого во все глаза пялится бородатый мужчина пятидесяти лет. — До вас никому столь разных видов не доводилось заводить… Хриплый вздох Чонгука заставляет всех присутствующих резко обернуться и уставиться на очнувшегося вампира. Первым, конечно же, подлетает Тэхён, обеспокоенным взглядом пробегаясь по покрасневшему лицу омеги. — Как ты себя чувствуешь? Чонгук не отвечает сразу, сперва он осматривает помещение и понимает, что находится в лазарете, в замке драконьих земель. Облегчённо выдохнув, вампир приподнимается, но его попытку тут же предотвращает лекарь. — Но-но-но! — строго, совсем позабыв о короле и его недовольном взгляде. — Нельзя напрягать живот! Чуть что и по крови сразу пойдёт сопротивление. — Сопро… что? Ещё раз, — недоуменно переспросил Чонгук, краем глаза следя за помрачневшим драконом. Лекарь, выпрямившись, переглянулся с Тэхёном, и только после его дозволения в виде короткого кивка смог поведать: — Прежде на моей практике, да и на практике любого ныне живущего лекаря в целом, не было случаев, подобного вашему, — зашёл издалека мужчина, сложив перед собой руки в замок. — Организм вампира разительно отличается от драконьего. Разная ДНК, температура, система питания и даже строение половой системы. Это как лисицу с волком сравнивать — оба из семейства псовых, но набор хромосом не совпадает. — Это мне вообще ничего не дало, — нахмурившись, ответил Чонгук. Радует уже то, что жар в теле поутих. Общее состояние всё ещё странное, но терпеть можно. Краем глаза Чонгук ловит сочувствующий взгляд Намджуна, впадая в ещё большее недоумение. Вампир с этим мужчиной практически не пересекается, да и знакомы они, можно сказать, косвенно, но откуда тогда это непонятное сочувствие в его глазах? — Иными словами, генетически вы и Его Величество несовместимы. Нет, вы, конечно же, можете быть вместе и пытаться обрести потомство, но это опасно, для вас в первую очередь, — от слов лекаря все внутренности Чонгука похолодели, даже не смотря на обуявший тело жар. Вампир догадывается, к чему ведёт мужчина, и лишь сильнее напрягается, — плод от дракона может повести себя непредсказуемо. Если человек ещё может выносить и родить от кого угодно без особых последствий, то с противоположными видами, как вампир и дракон, это очень непросто, но возможно. — Так вы хотите сказать… — хриплым от волнения голосом, — что я… беременный? Лекарь, поджав губы, кивнул. — Увы, но это не то, чему стоит радоваться. Плод подстраивает ваше тело под свои нужды, ему нужно живое место для развития. Желательно теплокровное и с человекоподобной системой питания. В вашем теле плод развивается уже больше месяца, а недавний инцидент показал, что началась активная стадия роста. Недавний инцидент? Ах, точно, Чонгук же потерял сознание в комнате Хёнги. Его, наверняка, нашла стража, забеспокоились, что «гость короля» долго не возвращается. Тэхён выглядит подавленно. Даже не смотрит в сторону омеги, хоть и сидит совсем рядом. Отчего то на душе оседает печаль. Вампир буквально кожей ощущает чужое напряжение и беспокойство, и не находит ничего лучше, чем коснуться ладони дракона своей и слабо сжать. — Сердце бьётся по той же причине? — вновь заговорил Чонгук. Лекарь вновь коротко кивнул. — Для его питания необходима кровь, доставляющая все питательные вещества к плоду, потому сердце начало качать её. Но… это не все проблемы. Вампир почувствовал, как пальцы Тэхёна вдруг сильнее сжали его руку. Отчего то дракон сейчас действительно молчалив, даже лишний раз не смотрит на своего омегу. — Мы не знаем, что будет после родов, — вздохнул лекарь. — По идее, сердце должно вернуться в своё привычное состояние — статичное — но мы не знаем, как изменится ваш организм в период вынашивания, да и сможете ли вы вообще выносить этот плод. Есть вероятность, что после родов вы… погибнете. Ох… Что ж, Чонгук почему-то совершенно не напуган, но и не рад. Странное ощущение, будто его эмоциональное состояние повисло в воздухе. Нет ни страха, ни печали, ни радости. Пусто. Возможно, всё придёт с пониманием? Информация ведь шокирующая, на её усвоение требуется время. Но разве в этом причина? Чонгук и без того понял, что ему грозит, но так ничего и не почувствовал, кроме физического дискомфорта. Вдруг к нему в голову пришла одна мысль: — Но я… — запнулся вампир, — не мог иметь детей. Лекарь нахмурился и, чуть наклонившись вперёд, вымолвил: — С чего вы так решили? — Мой предыдущий муж три сотни лет пытался вынудить меня вновь понести, но всё без толку. — «Пытался вынудить»? — изогнув брови, вторил лекарь омеге. — Тогда не вижу ничего удивительного. Если в первый раз ещё прокатило, то во второй организм закрылся под давлением стресса внутренней сущности. Вы подсознательно не хотели вновь принудительно рожать, а когда угроза отошла и вы оказались в более благоприятной обстановке, то внутренняя сущность расслабилась. Как итог, — и махнул рукой на скрытый лёгким хлопковым одеялом живот Чонгука. Как итог — беременность. Почему-то вампиру стало смешно. Подумать только, ещё совсем недавно он всем сердцем желал умереть, а теперь, когда в жизни появился смысл, он этого совершенно не хочет. А когда захотел детей, то узнал, что велика вероятность родить и просто не увидеть собственное чадо. Жестокая ирония судьбы. Лекарь с Намджуном покинул лазарет. Краем уха Чонгук успел услышать за дверью нервный голос Ширли и беспокойные расспросы Юнги, но всё это быстро отошло на второй план. — Тэхён, — тихо позвал омега, — посмотри на меня. Из-за поднявшейся температуры тела рука альфы уже не ощущается столь же горячей, что и прежде. Дракон, наконец поднял на него глаза, но тот взгляд, которым он одарил расслабленное лицо Чонгука, ввёл в ступор. — Я не хочу тебя терять, — прозвучало твёрдым, уверенным голосом. — Не сейчас, когда всё настолько хорошо. — Тэхён, что ты… — Мы вытащим его, — перебил альфа. — Чего бы это ни стоило. Мы можем это сделать, пока не поздно. — Что? Ни за что! — ощетинился Чонгук, отползая назад по кровати, несмотря на предупреждения лекаря. — Ты не заберёшь его. — Пойми же, оно может убить тебя! — мужчина подорвался с места и, нависнув стеной над вампиром, не позволил тому отползти далеко. Ещё никогда прежде Тэхён не повышал на Чонгука голос, до сегодняшнего дня. Его ласковый, терпеливый дракон никогда не осмеливался выпускать свой истинный гнев при омеге, берёг, словно настоящую нежную лилию, готовую растерять все свои лепестки при любом порыве ветра. Этого Тэхёна Чонгук не воспринимает. Этот Тэхён заставляет вампира, потерявшего в моменте чувства, вновь ощутить их. Страх, животный страх. В одно мгновение и вид, и голос, и даже запах дракона стали ему отвратительны. Картинки прошлого одна за другой начали всплывать в памяти, накладываясь на настоящее. Дыхание вновь участилось, сердце забилось в ушах с новой силой, когда тень Тэхёна нависла над ним, полностью скрывая от тусклого свечения парафиновых свеч. — Не смей ко мне прикасаться! — выкрикнул Чонгук, прямо в лицо короля, на шее которого от внутреннего напряжения вздулись вены, а челюсть громко скрипнула. — Я хочу защитить тебя! — и вновь крик, устрашающий, бороздящий былые душевные травмы омеги. — Как ты не понимаешь? Я сдохну без тебя, золотце. Ты всё, что у меня есть. — Заткнись! — новый крик, который на этот раз сопровождается хлынувшими слезами. От одного их вида всё естество Тэхёна сотряслось. — Ты не заберёшь его у меня, только не снова! — Чонгук, вдумайся хоть на секунду! — Нет! — не унимается вампир, кричит, отпирается, совершенно игнорируя нарастающий жар. — Он мой, я не хочу снова потерять его! Не тогда, когда только обрёл, не после вскрывшейся правды о Хёнги. Умом омега понимает, что это глупо, но сейчас устами владеют обострившиеся инстинкты. — Убирайся! — новый крик сопроводился слабым толчком в широкую грудь дракона. Всё без толку. — Не прикасайся ко мне! Не смотри! Уйди к чёртовой матери! На крики прибежал лекарь. Как чувствовал, что вскоре понадобится. Последующий крик Чонгука прервался кашлем. Захрипев, одну руку омега инстинктивно прижал к ещё впалому животу, а другой зажал рот. Вскоре с хрипом из горла выплеснулся сгусток крови. Сознание помутнилось, картинка перед глазами стала размываться и последним, что вампир видел и слышал, была с силой захлопнувшаяся дверь и беспокойные метания лекаря. Тэхён ушёл, повиновался. С этой мыслью вампир вновь потерял сознание.

♪• ♪🐉♩ ⁠♬

От человеческой еды непривычно тошнит. Раньше такого за собой Чонгук не наблюдал. Прежде он мог заменять кровь обычной едой, но теперь ему от одного запаха тошно. Ширли с понурым видом ковыряет ножку индейки, допивая сладкое молоко, а вампир старается дышать как можно медленнее, чтобы его не вывернуло прямо на обеденный стол. Он должен есть, ему нужна человеческая еда. Прошло уже четыре месяца с момента, как Чонгук в последний раз разговаривал с Тэхёном. С того дня они даже не пересекались. И не мудрено, вампир столько всего ему наговорил, а учитывая природу дракона, тот не посмел бы не повиноваться истинным желаниям пары. В тот день Чонгуку конкретно так сорвало башню, образ короля внезапно стал угрожающим, смешавшись с эфемерными воспоминаниями о бывшем муже, от которых он думал, что уже давно избавился. Похоже, было глупо думать, что три сотни лет в стрессовой обстановке пройдут бесследно всего за четыре года. Теперь вампир жалеет о своих словах. Пусть они и прозвучали в неконтролируемом состоянии, он всё равно не может избавиться от грызущего чувства вины. Тэхён больше не приходит в свои покои, Чонгук ночует в них один. Они даже не пересекаются, омега только и может, что улавливать его фантомный запах. Его источник словно где-то рядом, но возможность прикоснуться к нему слишком далекая. В день их ссоры и запах, и вид дракона казались угнетающими, отвратительными, опасными. Теперь же Чонгук медленно сходит с ума без всего этого. Эти кошки-мышки негативно сказываются на его самоощущении. Сны с участием Хёнги прекратились, уступив место совсем другим. Всё то же место, то же пустующее тёмное пространство с кучей запертых дверей. Отличие лишь в том, что теперь вампир бежит, открывает двери, проходя через ещё одну, и ещё, и ещё, боясь потерять из виду ускользающий образ. Тэхён шагает неспешно, спокойно открывает двери одну за другой, но это всё равно не помогает Чонгуку успеть за ним. И вот мужчина вдруг останавливается, поворачивает голову и смотрит. Без всяких эмоций, только желтыми глазами сверкает, а затем, как ни в чём не бывало, проходит через последнюю дверь и захлопывает её за собой, позволив омеге только в последний раз увидеть, как качнулись его длинные светлые волосы. Добравшись до двери, Чонгук с ужасом обнаруживает, что та заперта. И так из раза в раз. Наяву вампира преследует губительный аромат горящей листвы, а во сне уже сам Чонгук преследует его обладателя. Это не может не нервировать, не огорчать. И хоть лекарь и велел тщательно позаботиться о своём душевном равновесии, вампиру это не под силу. Иногда он пересекается с Намджуном, но тот, как всегда, только окидывает его нерасторопную фигуру странным взглядом и скрывается прежде, чем Чонгук успеет его окликнуть. Остался всего месяц до знаменательной даты. Срок беременности подходит к концу. Из шести положенных месяцев Чонгуку удалось отмучиться целых пять. Иначе этот период никак не охарактеризовать, ребёнок выжимает из него все соки, и даже несмотря на это вампир ни на мгновение не задумался о том, чтобы всё прервать. Ему нужен этот ребенок, и пускай велика вероятность, что Чонгук умрёт раньше, чем сможет взять его в руки, он всё равно пойдет на это. Омега со вздохом отодвигает от себя тарелку, краем глаза подмечая, что перчатки, облеплявшие раньше руки второй кожей, теперь сильно болтаются. — Почему не ешь? — наконец спрашивает Чонгук насупленного мальчика. Ширли тяжко вздыхает и, одарив хмурым взглядом старшего омегу, поджимает губы, но от вопроса не увиливает. — Я беспокоюсь за… — мальчик запинается, бросив взгляд на приличных размеров живот,— за вас. Не удивительно. Чонгук выглядит откровенно плохо. Даже хуже, чем когда только-только попал в драконий дворец. Килограммов он потерял ещё больше, чем успел набрать почти за четыре года, под глазами пролегли глубокого цвета синяки. Вся эта внезапная хрупкость совершенно неправильно смотрится на фоне слишком большого живота. Передвигается он с трудом, ест через силу и едва ли всегда сдерживается, чтобы вновь не опустошить желудок после приёма пищи. Это всё было бы проще пережить, будь рядом Тэхён. Но того как не было четыре месяца, так и нет до сих пор. — Глупости! — хохотнул вампир, взъерошив волосы пискнувшего от недовольства мальчишки. — Я взрослый, а ты ребенок. Со своими проблемами и сам смогу разобраться, так что нечего за меня беспокоиться. Меньше всего на свете Чонгук хотел бы предстать в глазах Ширли таким же слабым, каким когда-то был в глазах Хёнги. Больше он никогда не наступит на те же грабли. Ребёнок должен оставаться ребёнком, проблемы родителя никак не должны на него влиять. — Но всё же… я хочу кое-что у тебя попросить, — улыбка медленно сошла с лица омеги. — Когда он родится, — рука в свободной перчатке неосознанно сжала ткань сорочки на животе, — будь рядом. Стань для него хорошим братом, другом, не столь важно. Просто пообещай быть всегда рядом. — Конечно! — Воскликнул Ширли. — И я, и ты, и Его Высочество будем рядом с ним. Разве может быть иначе? Чонгук не решился ответить на этот вопрос, лишь мягко улыбнулся и вновь потрепал мальчика по непослушным волосам и, попрощавшись, направился к саду. Давненько он не гулял, да и сейчас не следовало бы. Мало ли, как поведет себя организм. И всё равно, вампир не может противиться желанию вновь заглянуть в обветшалую деревянную беседку в дальней части сада. Она совсем не изменилась, всё также пахнет отсыревшим деревом и выглядит так, будто развалится при любом дуновении. Именно здесь Чонгук в последний раз видел принцессу. О своей сестре Тэхён с тех пор больше не обмолвился и словом. Только позже, по счастливой случайности оказавшись на кухне в поисках Юнги, вампир услышал чужие пересуды. Двое младших поваров с отлынивающей горничной гадали, жива ли ещё принцесса после того, как посягнула на пару собственного брата, короля. Как всегда, отсутствие вестей порождает сплетни. Чонгук чуть было не возмутился, но всё же задумался о судьбе Ильхён. В тот день он посчитал, что девушка хотела его убить, но теперь, осмыслив произошедшее, он заметил некоторые странности. Образовавшуюся смуту развеял старший повар, рявкнув на сплетников и пресеча последующие разговоры правдой. Мол, принцесса на окраинах гостит, помогает больной тётушке полукровке. Мало кто поверил в эту сказку. Избалованная принцесса никогда бы не согласилась добровольно ухаживать за больным, ещё и каким-то неблизким родственником. Это скорее похоже на принудительную ссылку, чем на жест доброй воли от Ильхён. Чонгук проходит мимо той самой скамьи, напоминающей о последней встрече с принцессой, и садится на соседнюю. Погода ужасная, холодная, пасмурная. Зима без снега, но с ветрами и морозами. Отвратительно, но вампиру нравится. Он наконец чувствует холод, ощущает, как мёрзнут его худые пальцы и постепенно опухают, как изо рта вылетают маленькие облака и быстро растворяются. Завораживает. У теплокровных, оказывается, есть свои очаровательные особенности, Чонгук даже завидует. Будет немного грустно возвращаться к привычной холодности тела… Воздух вокруг сгущается, носа касается знакомый аромат. — Долго ты ещё будешь бегать от меня? — подперев щёку кулаком, Чонгук напрягает слух. И опять это чувство. Сцена повторяется, только прежде с принцессой, а теперь на её месте король. Поняв, что его присутствие перестало быть тайным, Тэхён выходит из своего укрытия, но близко не подходит, облокачивается спиной об широкий ствол старенького дуба и скрещивает руки на груди. У вампира невольно сжимаются кулаки. — Ты не хотел меня видеть. — Это я тебя не хотел видеть, или ты просто избегал меня? — в Чонгуке медленно закипает гнев. — Ты оставил меня одного. — Я не хотел делать тебе больно, — не хотел вновь стать причиной душевных колебаний. — Кто тебя просил об этом? — звучит резче, чем планировалось. — Я, конечно, вспылил, но не просил покидать меня насовсем. Чонгук устал, он морально и физически вымотан, и всё, чего он действительно хочет — своего альфу. Его запах, голос, осторожные прикосновения. Он скучает по горящим лесам и оберегающем пламени, скучает по своему дракону. — Почему вместо того, чтобы быть рядом со мной в мои, возможно, последние месяцы жизни, ты убегаешь? — Чонгук старается держать голос ровным, но подступающие слёзы, вставшие комом в горле, всё портят. — Ты наказываешь меня за что-то? Почему? Я понимаю, что желание оставить нашего ребёнка могло показаться эгоистичным, но разве за это стоит наказывать? — по розовым щекам струятся ровные дорожки слёз. — Я… Последующее предложение омеги обрывается хриплым всхлипом, когда, не предупреждая, дракон резко приближается и без лишних слов прижимает голову вампира к своей груди. Сердце короля бешено стучит. — Прости, — всхлипывает омега. — Ты ни в чём не виноват, — уверяет его Тэхён, зарываясь в пушистые волосы одной рукой. Ему безумно этого не хватало. Он хотел бы сжать свою лилию в крепких объятиях, шепнуть на ухо нечто успокаивающее, но весь его вид слишком хрупкий. Дракон банально боится чем-то навредить. — Поначалу я был зол. Мне казалось, что так именно ты наказываешь меня. Мне казалось, что своим решением оставить ребёнка ты бросаешь меня. Бросаешь всех. Я боялся потерять тебя, и именно я поступил эгоистично, когда стал просить избавиться от него. Именно я поступил по-скотски, когда бросил на четыре долгих месяца, не желая видеть, как ты увядаешь, а по итогу просто сократил время, которое мог бы провести с тобой. Я ужасен, и нет мне оправдания, как и твоей вины. Её здесь нет, даже не смей винить себя. Чонгук всегда ненавидел плакать, всегда предпочитал глотать обиды и закрывать глаза на неприятности. Но эти слёзы стали исключением. — Знаешь что? — хохотнул вампир, отстранившись от груди мужчины, утирая слёзы рукавом, и заглянул в его глаза. Такие грустные, будто ещё чуть-чуть, и дракон на стену полезет. — Вы все ещё нескоро от меня избавитесь. Ходите здесь с мрачными лицами, взглядами заживо хороните, а я, между прочим, жить ещё долго планирую! Оптимистичный настрой Чонгука смог заставить короля отвлечься от совсем уж мрачных мыслей. Он не смог сдержать тихий смех, когда омега, не прекращая возмущаться, обвил его торс худыми руками и сжал из всех оставшихся сил. — Хрен ты от меня избавишься!

♪• ♪🐉♩ ⁠♬

Одного месяца им оказалось слишком мало, он пролетел неощутимо, и день, решающий всю их дальнейшую судьбу, наступил. Тэхёну при родах присутствовать не позволил сам Чонгук, что не слишком удивило. Всё это время вампир выглядит, по меркам самого Чонгука, просто ужасно, словно из него высосали всю жизнь. Он часто говорил, что стыдится своего внешнего вида, а Тэхён доказывал обратное из раза в раз. Так и теперь, Чонгук просто не хотел представать перед любимым в ещё более ужасном виде. Глупо? Пускай, ну лучше уж заботиться о таких мелочах, чем каждую минуту проживать в страхе. Достаточно шумный замок, в котором вечно судачат в перерывах служанки, где из кухни вечно доносится нецензурная брань, и где в прачечной не умолкает хохот работающих девиц, вдруг стал тихим, понурым. Если жизнерадостный настрой Чонгука ещё хоть как-то разбавлял беспокойство на лицах обитающих в королевской резиденции людей, то в день, когда начались схватки, все погрузились в уныние. Даже Ширли, не особо понимая всеобщей печали, перенял настроение близких и на себя. Радует только открывшийся факт: в замке Чонгука успели полюбить. Вампир не кричал, шесть часов к ряду прошли неестественно тихо, из-за закрытых дверей Тэхён слышал только тяжёлое дыхание, наказы лекаря и суетливость его помощника. Громкий детский плач не вызвал в мужчине никаких дополнительных эмоций, все его мысли были только об омеге. О его бледной лилии, будущее которой стало слишком туманным. Его не порадовала новость о двойне, не взбодрили поздравления лекаря, мысли были совсем о другом. Без Чонгука всё будет не таким. Он не сможет полюбить своих детей, если вампира не будет рядом. Он не сможет видеть в них плод любви, они будут ему ненавистны. — Сердце, как и предполагалось, остановилось, температура тела медленно падает, возвращаясь в состояние до зачатия, — тихо вещает лекарь, сложив руки за спиной, и смотрит на сгорбившегося мужчину, по выражению лица которого ничего нельзя понять. Только сверкающие глаза, смотрящие на бессознательного вампира, выдают его смятение. — Нам остаётся только ждать. Если через несколько часов не выступят следы разложения, можно будет надеяться на лучшее. От услышанного Тэхён поморщился. Этому не бывать. Чонгук ведь обещал, верно? Грозился, что от него не смогут так легко избавиться, обещал, что не оставит. Он намеренно ограничил общение с семьёй на период беременности, чтобы уже после всего прийти с внезапными новостями. Он хотел услышать негодующий голос Жасмин, не желавшей становиться бабушкой в расцвете своей девичей красоты, и недовольное бурчание дедушки, огорчённого сокрытием правды. Если Чонгук его оставит, Тэхён не сможет перед ними объясниться, не подберёт нужных слов. Без вампира жизнь будет совсем не мила, уже ничто не сможет её скрасить. К превеликому облегчению, следов разложения на теле вампира не обнаружили ни через несколько часов, ни через день. Он так и продолжил лежать, бездыханный, неподвижный. На этот период все свои дела Тэхён скинул на помощника, а сам стал чуть ли не ночевать у койки любимого. Забота о детях легла на мужа Намджуна, который, конечно, был слегка недоволен, но вслух не высказывался. Чимин прекрасно видел, что королю совершенно не до новорожденных, потому просто повиновался приказу. Первое время омега иногда пытался докладывать о некоторых мелочах жизни близнецов монарху, но позже, когда понял, что мужчину это заботит в последнюю очередь, решил прекратить. И так минул месяц. Тэхёну пришлось вернуться к работе, но по ночам он всё равно возвращался в лазарет, чтобы стеречь чужой непробудный сон. — Можно сказать, что ваш возлюбленный пребывает в состоянии, сравнимом с комой, — объяснял как-то лекарь. — Организм впадает в подобие спячки и копит силы. Когда силам будет неоткуда браться и понадобятся дополнительные питательные вещества, он проснётся. Только не известно, когда. И Тэхён терпеливо ждал один месяц, второй. Все дела выходили из рук вон плохо, из-за чего на Намджуна возлагалась двойная нагрузка, но он не возражал, прекрасно понимая чужое состояние. Сам бы чувствовал себя не лучше, если бы с Чимином приключилось нечто подобное. Детей Тэхён не навещал. Хотел, чтобы первым из них двоих, кто увидит и возьмёт малышей на руки, был именно Чонгук. Дракон часто ходил мимо детской комнаты, останавливался в дверях и прислушивался к тихому кряхтению или плачу, но внутрь никогда не заглядывал. Спустя два месяца, когда он убедился, что рано или поздно Чонгук вернётся к ним, Тэхён наконец начал чувствовать нечто теплое по отношению к близнецам. И именно в очередной из дней, когда, закончив с делами, дракон вновь возвращался в лазарет, путь к которому пролегал через детскую комнату, всё и свершилось. Тэхён услышал звонкий хохот. Такой неприлично знакомый, живший в его памяти два чёртовых месяца, тянувшихся подобно столетиям. Альфа не помнит, как ноги понесли его на голос, не помнит, как впал в ступор при виде него, чуть не споткнувшись у порога. Такого же красивого, как и прежде, такого же счастливого, как и месяцами ранее. Это была его, всё та же любимая бледная лилия. Чонгук, сидя на небольшом диванчике для кормления, щекотал только-только окрепшего малыша и слушал его забавное кряхтение, пока второго на своих руках держал Чимин, активно рассказывая о развитии мальчиков во время отсутствия вампира. И только когда глаза их встретились, Тэхён смог вздохнуть с облегчением, метнув взгляд на блондинистую макушку ребенка в руках Чонгука, и наконец улыбнулся. Вымученно, устало, но искренне и счастливо. — Я же говорил, что ты от меня так просто не избавишься.