Это его дело

      Так было всегда. С Кавехом всегда было сложно. Он не имел четкой логики в своих действиях, а помимо этого был слишком уж вспыльчивым. — Нет уж, Хайтам, я не позволю, слышишь, не позволю покупать тебе подобный бред в нашу квартиру!       — Мою квартиру.       — Да плевать. Есть вагон и целая тележка вариантов, куда ещё можно потратить деньги с пользой, богач ты мой…       — Например, перевести мошенникам? Особенно, мошенникам, что выдают себя за фонд поддержки детей?       — Почему сразу мошенники? Боже, Хайтам, ты ничего не понимаешь. Зачем я вообще трачу на тебя свое время?!       Эта драма разворачивалась перед экраном ноутбука. В браузере была открыта вкладка с сайтом мебельного интернет-магазина. Аль-Хайтам собирался приобрести торшер, однако тот, который он хотел изначально, выглядел как полнейший провал дизайнеров. Кавех был уверен, что этот торшер ни коим образом не будет сочетаться с остальным интерьером, а аль-Хайтам…       — Я просто хотел обсудить с тобой и совместно выбрать.       Кавех замолчал. Кажется, глупой тратой времени была его ругань. Он с протяжным вздохом закатил глаза.       — Да иди ты в задницу, — архитектор закатывает глаза и тут же испаряется.       «Без разницы, он все равно не выходит из своей комнаты, а значит, что ему будет плевать на этот торшер», — с такими рассуждениями аль-Хайтам трепетно нажимает на цветной прямоугольник с заветной надписью «заказать».       Кавеха правда не застать где-то вне его личной комнаты, что была для него и кабинетом, и спальней, и столовой и вообще всем (кроме уборной). Аль-Хайтам бывал дома нечасто, в основном работал, пару раз в неделю посещал зал, а под вечер ему было плевать даже на то, жив ли Кавех в своей непроветренной комнатушке. Он либо занимался ужином, либо отдыхал, либо читал, либо культурно развивался (а Кавех настаивал на том, что Хайтам не в силах постигнуть прекрасное и вообще является простейшим быдлом). Впрочем, в этом общем доме каждый был сам за себя. Слава богу, что маразм Кавеха ещё не превзошел все, что можно было превзойти, и их квартира не разделена мелом или скотчем. А если и будет разделена, то аль-Хайтам хотел бы оставить себе всю кухню, ведь его приемы пищи сложнее, чем бутерброд с колбасой и чаем пару раз в день.       Ночью свет из комнаты Кавеха вечно горел подолгу. Иногда загорался и на кухне, слышался какой-то шум и пара матерных слов. До таких моментов аль-Хайтам мог в целом за весь день ни разу голос Кавеха не услышать. Парню это не нравилось, ведь из-за этого лишнего света и шума он и сам не мог уснуть по паре часов, а встаёт аль-Хайтам рано — ровно в шесть. Затем бежит на пробежку, бодрый и голодный ест что-нибудь, что обязательно содержит авокадо и семена чиа (за что Кавех называет его типичной ЗОЖ-девочкой).       Кавех ужасно злился, если аль-Хайтам отвлекал его от работы. Работал он почти постоянно. Работал, причем, фрилансером, хотя если фриланс предполагает размеренную работу в своем режиме, то Кавех вкалывал денно и нощно, не думая об усталости. Слишком уж сильно ему хотелось угодить своим заказчикам, и зачастую мотивацией служило даже не желание побольше и побыстрее обогатиться. Аль-Хайтам мог только укоризненно смотреть на заработавшегося Кавеха, который нередко обладал огромными, чернее ночи, мешками под глазами. Наверное, если бы аль-Хайтам также работал из дома, он бы уже выгнал Кавеха куда-нибудь на улицу. Слишком сильно тот качает права, по сути являясь арендатором комнаты. Платит он, к слову, раз в пару месяцев, и то только половину или вообще треть нужной суммы, хотя обязан выплачивать всю и ежемесячно. Аль-Хайтам и так назначил такую оплату, что для Кавеха должна показаться копейками, но отношения с деньгами у архитектора абьюзивные.       Так было всегда. Всегда до момента, пока Кавех не начал колоться морфином. Какими окольными путями он его получал — аль-Хайтам был не в курсе. Однако, кажется, это стало его способом отвлечься и расслабиться. С этой точки зрения, все хорошо. Морфин снимает боль, не только физическую, а ещё вызывает сонливость, стало быть, Кавех наконец-то не будет похож на зомби из-за недосыпа?..       Нет, аль-Хайтам замечал, как Кавех становится ещё большим зомби. Он ел все так же мало, и если удавалось застать его на кухне, то выглядел он потерянно. Узкие зрачки, пустой взгляд… Что уж говорить о бледности его кожи. Он явно переработал. Несмотря на выгорание, он продолжал делать свое дело. Если ненароком заглянуть в его комнату, то можно увидеть, как он просто смотрит в одну точку на своем наброске, сжимая карандаш. Только после укола морфием можно было увидеть на его лице жалкую пародию улыбки. Кавех, который был раньше, никогда не улыбался так. Тот Кавех был идеалистом до мозга костей, а его слова и речи заставляли даже такого чёрствого человека, как аль-Хайтам, хоть немного проникнуться тем, что он называет романтичным.       Аль-Хайтаму это не нравилось. Морфин — не запрещённое вещество, оно используется в медицине, но вместе с этим является сильным наркотиком. Аль-Хайтам был против наркотиков.       «Нет, это его проблемы, он сам с этим разберётся», — парень все никак не мог приступить к салату. Мысли были заняты Кавехом, который, несмотря на то, что совсем недолго принимает морфий, уже был похож на живой труп. Он потратил все эмоциональные силы на свою работу, и теперь, кажется, не спорит с заказчиками так, что трясутся стены. «Зачем ему именно наркотики? Обычные люди используют в качестве облегчающего страдания сигареты или алкоголь. Он и так пьяница, как его чертежи вообще принимают, если он работает в нетрезвом виде? Значит, ему надо было что-то больше, чем алкоголь».       Аль-Хайтам не мог отрицать, что Кавех действительно выглядит ужасно. Он ни разу не взял отпуск и наверняка ни разу за это время не поспал дольше пары часов. Это беспокоило. Хайтам считал, что его не волнует Кавех. Ему уже тридцать с небольшим хвостиком, и он сам разберётся, как решать свои проблемы. Он просто живёт здесь, это не значит, что аль-Хайтам обязан стать ему мамочкой. Однако сейчас архитектор как будто тонул. Только один вывод выявлялся из всех его рассуждений четко и явственно: надо что-то делать. С одной стороны, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, а с другой… Если он уже близ ко дну, и воздух в его лёгких с секунды на секунду закончится? «Вроде взрослый человек, а ведёт себя как ребенок!» — отмахивался от всех этих тяжких мыслей аль-Хайтам.       Упаковка морфия стояла на самом кухонном столе, и аль-Хайтам взирал на нее с чистой ненавистью. Почему это вообще находиться в его чертовом доме и используется не по назначению?       Ничего не остаётся, кроме как побыстрее доесть свою порцию и уйти из кухни восвояси.       Этот идеальный, простой и сердитый план рушит заявившийся Кавех. Чуть пошатнувшись, он обогнул стол и направился прямо к упаковке.       — Стой.       Кавех оборачивается. В его снова пугающем взгляде читается очевидный вопрос: «Чего надо?». Что ж, за это время, почти равняющееся неделе, что Кавех принимает наркотик, его глаза хотя бы не совсем утратили свою обычную выразительность.       — Что ты собираешься делать? — пожалуй, это самое активное действие в сторону происходящего, что может (как минимум, готов сейчас) сделать аль-Хайтам.       — Будто господин умник сам не может догадаться.       Ничего удивительного. Наверное, Кавех ещё похож сам на себя именно потому, что его зависимость не так длительна.       — Не может. Я хочу, чтобы ты сказал это сам, — взгляд аль-Хайтама из-под серебристой челки был серьезным.       Настолько сильная серьезность и строгость проскальзывала в его взоре нечасто, даже на работе он скорее был сосредоточенным. Аль-Хайтам явно относился к этой ситуации как к экстренной.       Кавех его проигнорировал. Что ж, он все ещё похож на себя. Значит, пока что все нормально. Это дало аль-Хайтаму повод успокоиться. Стоит понимать, что это все как снежный ком: сейчас он в порядке, а со стечением времени зависимость у него будет все расти, и сам Кавех перестанет терять свою изюминку… Почему аль-Хайтаму действительно на это не все равно?       Кавех суетится по кухне, видимо, пытаясь понять, где он оставил шприц. Взгляд аль-Хайтама цепляется за темные пятна на руках Кавеха. Пока что их немного. Что будет дальше?       «Он — взрослый человек, разберётся сам», — повторяется в голове парня. Воздух трещит от напряжения. Аль-Хайтам не хочет о таком думать. Овощи в салате, что он продолжает пытаться есть, уже потеряли свой исходный вкус, пропитавшись соком друг друга, но ему было мерзко есть не от этого. Прямо сейчас Кавех пойдет к себе в комнату или в ванную и будет вводить себе под кожу этот дурацкий ломающий жизни раствор. Даже думать об этом объективно неприятно, и хочется как можно скорее отогнать мысль и отвлечься на книгу, музыку, еду, работу или что-то в этом роде, но если это происходит с соседом, с которым он только что пытался разговаривать…       Да, аль-Хайтам и Кавех не совсем близкие люди. Они хорошо друг друга знают, чего бы не хотели, это попросту удачное стечение обстоятельств, а ещё Кавех не может нормально оплатить себе квартиру и именно поэтому живёт здесь. Король великодушия, Хайтам, все равно делает ему поблажки, ибо и с настоящей оплатой за проживание здесь он никогда бы не справился. Хорошо, что Кавех хотя бы задней частью своего мозга понимает, что аль-Хайтам мог бы вообще подобного не делать, и это при ответном отношении самого архитектора.       Кавех живёт здесь с момента, как аль-Хайтам закончил университет и нашел работу. Стало быть, они должны знать друг друга как облупленных и уже относительно сдружиться (ведь прошло уже шесть лет их совместной жизни), но отношения между ними все ещё натянутые. Может быть, аль-Хайтам хотел бы это исправить: его не очень устраивает постоянно возвращаться с работы и встречать либо агрессию или вечные доставания по любому поводу вроде немытой посуды, оставленной самим Кавехом, которую с чего-то должен мыть аль-Хайтам (выплачивал бы Кавех полную сумму с чаевыми ежемесячно, об этом можно было бы подумать), бардака или чего-то подобного; если бы их отношения были получше, так он не забивал бы себе голову какими-то подобными бытовыми проблемами, о которых такому великому гению, как аль-Хайтам, даже не должно быть повода думать.       Молниеносно возникает другая мысль: а если морфий негативно повлияет на его продуктивность? В таком случае, Кавех начнет зарабатывать ещё меньше, а это отрицательно скажется и на том, как часто он платит за аренду комнаты. Он и так это редко делает, а что будет теперь? Только аль-Хайтам захотел успокоиться, но у него появилась новая пища для размышлений. Холодная расчётливость аль-Хайтама без даже малейшей нотки эмпатии родилась вперёд него, ничего с этим не поделать. Зато это хотя бы не так мерзко, как думать о физическом и психогенном влиянии морфия на Кавеха.       Аль-Хайтам доел салат, который успел возненавидеть за время трапезы, и дело в том, он готовит не блестяще (хотя очень старается, вымеряет все до грамма и следует рецепту, но что-то постоянно не так). Монотонное действие побуждало на рассуждения о чем-то подобном. Парень подошёл к окну, глядя вдаль… Уже темнеет кстати; сейчас, наверное, около девяти часов вечера. Аль-Хайтам все это время даже не смотрел на часы.       Со стороны ванной комнаты послышались шаги, и этот звук отвлёк парня от вида за стеклом. Кавех, держась за дверной косяк, расфокусированно смотрел на аль-Хайтама и выглядел очень уж счастливым. Небось ещё выпивал сегодня. Кавех никогда не улыбался бы просто так, и вид Хайтама явно не приносит ему такой уж радости. Когда Кавех счастлив, он выглядит вдохновленным, его глаза блестят, а улыбка долго не может сойти с его лица. Раньше Кавеха таким можно было увидеть чаще. Сейчас его работа стала намного тяжелее, поэтому он стал сильнее молиться о двадцать пятом часе в сутках. Из этого вытекает масса проблем, в том числе близкое к выгоранию состояние Кавеха. Однако аль-Хайтам и не думал, что это дойдет до наркотиков.       Кавех долго смотрел на аль-Хайтама, будто желая что-то сказать, а потом развернулся и, что-то негромко наговаривая себе, ушел в свою комнату. Живая энциклопедия по влиянию морфина на человека. Вот пару дней назад он свисал над унитазом. В принципе, такое бывало и после того, как он нахрюкается на какой-нибудь вечеринке, но отныне причиной служило иное.

***

      Следующий день аль-Хайтам снова провел на работе, однако концентрироваться на ней было тяжело. У него никогда не было проблем с этим, а что же случилось теперь? Это все состояние Кавеха. Аль-Хайтам не знал, что там с ним может случиться, пока он один дома наедине со своими чертежами и видеозвонками заказчиков. Это состояние схоже с нервозностью, вызванной тем, что две не знакомые друг с другом кошки оставлены в одной комнате без какого-либо присмотра. Поубивают ли они друг друга или просто разойдутся по разным углам? Черт знает. Вот и неизвестно, чего ожидать от Кавеха. Аль-Хайтам подсознательно ощущал некую ответственность за него. Это очень раздражает. Щёлкая ручкой, Хайтам хмурился. В его голову закрадывалось осознание того, что эта вся ситуация тяжёлой ношей лежит именно на его плечах, и сам по себе Кавех ни за что не перестанет сам. Морфиновые наркоманы умирают через семь лет после появления зависимости. Если он ничего не сделает, Кавех умрет? Пройдет много времени, и возможно, за это время все кардинально изменится. Вдруг архитектор получит в наследство миллионы и загородный дом у моря? Нет, это явный бред. Если получит деньги — тут же их потратит и не сможет оплачивать свой дом. Аль-Хайтам слишком хорошо знает Кавеха. Осознание того, что он вряд ли не застанет смерть соседа (в случае, конечно, если все так и останется), делало проблему ещё более выраженной и требующей решения.       За эти мысли и рассуждения ему не платят, так что стоит продолжить работу. Аль-Хайтам сосредоточился на экране компьютера, где светился интерфейс почты. Ему требовалось закончить письмо.

***

      Щелчок дверного замка; аль-Хайтам заходит внутрь квартиры. Тихо и пусто, пахнет только лёгкой уличной прохладой из-за того, что он оставил открытым окно. Ничего необычного. Кавех никогда не выходил встречать пришедшего с работы аль-Хайтама. Он проходит внутрь. Хочется перекусить, поэтому, не переодеваясь в домашнее, он сразу направился на кухню. Казалось бы, в этом помещении все тоже как обычно, однако внимательный взгляд Хайтама зацепляется за раковину. Обычно, если Кавех поест хотя бы что-то хотя бы один раз за день, в ней будет стоять как минимум чашка или тарелка. Кавех никогда не мыл посуду после еды: торопился посвятить себя работе. Аль-Хайтам был недоволен тем, что он не придерживается графика мытья посуды, но в его поведении был хотя бы один плюс: он оставлял в раковине совсем немного. Кавех ел нечасто и мало. Сегодня, видимо, вообще не ел, ведь вряд ли он опомнится и решит мыть посуду сразу после использования. Аль-Хайтам ему не мамочка, но это все равно настораживает. Если Кавех не спал ночь или большую ее часть, то время, что он не ел, равняется часам двадцати.       Аль-Хайтам встревоженно стучится в дверь комнаты Кавеха. Тут же слышится какой-то грохот, пара ласковых и шаги к двери. Архитектор хотя бы живой. Это немного радует: не придется разбираться с его заказчиками.       Дверь открылась. Кавех выглядел обыкновенно: под глазами пролегали темные тени, губы были сухими и бледными, как и он сам.       — Ты чего здесь забыл?       — Не знал, что ты научился мыть посуду, — заданного с заботой вопроса от аль-Хайтама ждать нельзя, он просто напомнит своему соседу-наркоману о том, что иногда все же стоит кушать, иначе он умрет немного раньше, чем через семь лет, то есть, через семь дней.       Разве нельзя считать это заботой? Черт возьми, аль-Хайтам — самый добрый и великодушный человек. Может быть, из-за частых размышлений о зависимости Кавеха чувство ответственности только росло, хоть и Хайтам пытался убедить себя в обратном. Он никогда не убеждал себя, всегда являясь уверенным в своих суждениях. Но теперь ситуация была другой, не указанной в умных книжках, такой, которую надо решить, опираясь на чувства и эмоции.       — Чего? — в голосе звучала агрессия. — А?..– ее тут же сменило удивление. — А… Ты сегодня не уходил на работу? Сколько сейчас времени?..       — Пять вечера.       — Пять вечера?! Неправда… — архитектор озирается по комнате в поисках часов и встречает точно такую же информацию на электронных, стоящих на его столе и наполовину заваленных всяким хламом.       — Как видишь.       — Я должен был час назад скинуть итоговый вариант заказчику! Ты почему мне не сказал?!       — Я был на работе, — и никто не обязывал аль-Хайтама служить кукушкой.       Кавех только зло издал нечто напоминающее гортанный рык. Это было предпоследней стадией до раздачи тумаков всему, что не так лежит. Похоже на его привычное поведение, значит, он как минимум не под действием морфия. Уже или ещё — неизвестно. Аль-Хайтам с немного самодовольным взглядом взирал на архитектора и его комнату. Он ждал, пока тот решит, что поесть стоит. Аль-Хайтам даже был готов послужить горничной и принести ему его излюбленный бутерброд без масла, но с сыром или колбасой, а если совсем роскошно — и тем, и другим. Сегодня аль-Хайтам добр, надо пользоваться.       — Ты поиздеваться пришел? Чего стоишь?       Вообще, дело не в относительно неплохом расположении духа (отчаявшийся и злой Кавех забавит: он может сделать тысячу и еще пятьсот телодвижений, выражающих агрессию и недовольство, и ни одного в сторону решения проблемы). Если наплевательское отношение Кавеха к фундаментальным потребностям своего организма будет нарастать, то вместе с применением морфия у него разовьётся анорексия, а аль-Хайтам не хочет нести за это ещё большую ответственность и вообще находится рядом с живым скелетом. Притом, что Кавех со студенчества был довольно крепким, подтянутым молодым человеком, и, наверное, что-то из прошлой горы мышц сохранилось, но аль-Хайтам не обращал на это внимания (и вообще видел Кавеха голым весьма редко). Эстетически неприятно созерцать его в другом виде. С его нынешним стилем жизни мускул поубавилось, но это всё-таки в рамках дозволенного.       — Пока я тут стою, ты помнишь, что твой желудок совершенно пуст.       — И что? Мне надо как можно скорее…       — Теперь плевать на «скорее», разве нет? Еда займет двадцать минут твоего времени, — аль-Хайтам уж не стал упоминать о том, что она вдобавок сил ему прибавит и даст мозгу на время расслабиться, но он ведь не замотивировать архитектора пытается. — Давай так, — после недолгой паузы произнес аль-Хайтам. — Я сейчас ухожу на кухню, не мешая тебе заниматься бесполезной суетой, а если через пять минут ты не присоединишься ко мне, тебе придется есть салат со спаржей и авокадо прямо с ложечки.       — Какой у нас Хайтамчик добренький, девочка в щёчку поцеловала наверное, вот и радуется, жених, — бурчит Кавех, снова изображая деятельность.       Аль-Хайтам, как и было сказано, ушел. Впрочем, у него у самого тоже под ложечкой посасывает, а значит, было бы неплохо чего-нибудь зажевать. Для этой цели хорошо подходят фрукты или овощи. Полезные перекусы — именно это любит наш ЗОЖник. Аль-Хайтам взглянул на часы. Не прошла и минута, пока он разглядывал ассортимент имеющейся зелени в холодильнике. Он закрывает дверцу и оборачивается, дабы начать подготовку, но его взгляд неудачно падает на коробку с препаратом, по которому с ума сходит Кавех. Бегло проверив время, он уверенно подходит к коробке, хватает ее, достает содержимое, и жидкость тут же оказывается в раковине. Чтобы не слышать и так едва ощутимого запаха, аль-Хайтам включает воду. Что ж, он живёт не первый год, потому и ранее вскрывал подобные капсулы, но сегодня он точно побил свой рекорд. Не хочется тратить воду, поэтому аль-Хайтам выключает кран с мыслями о том, что стоит продолжить заниматься ужином: близится конец пяти минут, а салат с авокадо и спаржей все ещё не готов. Стоит ему обернуться, как его взгляд встречается с со взглядом глаз красновато-кирпичного цвета. На лице Кавеха просто считать удивление. Аль-Хайтам же плюет на это и направляется к своим овощам.       За спиной слышатся шаги, и Хайтам не успевает среагировать, прежде чем его хватают за плечо, разворачивают и с размаху влепляют пощечину.       — Ты!..       Аль-Хайтам невозмутим. Неприятно, конечно, даже больно, но это незначительно.       — Я, конечно, все понимаю: у тебя мозг из птичьего дерьма, но какого хрена?! Мы договорились не трогать вещи друг друга! Выбрасывать — тем более!       Аль-Хайтам мысленно усмехается: похоже, Кавех не знает о том, что некоторые его вещи, уже затасканные, старые и вообще не исполняющие никакой роли и не приносящие пользы, были выброшены, и архитектор того даже не заметил. А здесь вон какая истерика.       — Не помню, чтобы разрешал запрещённым вещам просто так храниться в моем доме.       — Морфин не запрещен!       — У тебя есть рецепт от врача? Может, ты болен онкологией?       — Даже если так, тебя это вообще колыхать не должно.       — Не помню, чтобы ты за все время хотя бы раз пропадал куда-то на длительный срок. В твое рабочее время я вообще не представляю тебя вне твоей комнаты. Очень сомневаюсь, что поход к врачу может занять у тебя минут двадцать, и, возвращаясь, ты зайдешь в ближайшую алкашку за вином.       Кавех недовольно рыкнул.       — Да какая разница?! — архитектор толкает аль-Хайтама к столешнице, тот едва хмурится от удара поясницы о твердый угол. Для Кавеха почему-то всегда проще говорить с глазу на глаз. Или, возможно, он хочет увидеть раскаяние в глазах аль-Хайтама, в чьей голове кишили строчки из заумных книг и бесчисленные знания, и в глазах отображалось то же самое: он будто вынашивает умные мысли. Был бы он немного человечней… — Я потратил на это деньги, черт возьми, это моя собственность!       — Можешь считать, что эта сумма пойдет плюсом в оплату твоего проживания тут.       Ни стыда, ни совести. Именно таков этот аль-Хайтам.       — Я не про это сейчас!       — Эта покупка стоила тебе такого труда?       Кавех замолчал. Морфин и правда недорогой наркотик, и в упаковке оставалось не так уж и много. Куда сложнее было выпросить его у аптекарши. Так к чему же скандал?       — Если бы я работал за ту же зарплату и столько же по времени, сколько и ты, я жил бы ровно в тех же условиях, что имею сейчас.       — Ты просто секретарь. Контора богатая и крупная, вот ты и катаешься как сыр в шоколаде, — бурчит Кавех, одной рукой опираясь на столешницу. Аль-Хайтам из-за того ощущает себя прижатым, да и одно из бедер Кавеха неприятно расположилось между его колен, ибо с такой неаккуратностью было трудно придумать нормальную позу. И архитектор сейчас вообще ни на что не обращает внимания, кроме лица аль-Хайтама.       — Ещё и работник ценный, а кто-то, в отличие от меня и миллиона других людей, никогда не слышал про понятие финансовой грамотности.       — Мы не об этом! — снова поднял голос Кавех. — Твой поступок противоречит морали и установленным нами правилам. Зачем ты это делаешь? Почему тебе вообще не плевать?.. — его голос будто надломился, кабы не заплакал.       — Если я ничего не буду делать, ты умрёшь, — это вырвалось случайно. Аль-Хайтам хотел бы вначале заострить внимание на другом, иначе Кавех это вообще не так воспримет. — Если ты продолжишь, то это негативно скажется на твоей продуктивности, что повлечет за собой уменьшение твой зарплаты, и у меня дома будет обитать абсолютно бесполезный мешок костей.       — Ты хочешь сказать, что тебе не все равно на меня?       — Нет, конечно, — Аль-Хайтам может и был грубоватым и жестоким, но до психопатии ещё не дошел. — Не говори сейчас глупости вроде того, что ты бы хотел умереть и все в этом роде. Морфиевая зависимость несёт и другие последствия, а мучиться потом с этим мне же.       — То есть я умру, если продолжу… — Кавех, опустив глаза, смотрел куда-то сквозь шею аль-Хайтама.       Хайтам выгибает бровь. Он даже не интересовался, что с ним станет из-за этого наркотика?       — Если ты умрёшь, я сделаю в твоей комнате выставку самых ужасных торшеров, как ты бы считал. И назову ее выставкой в комнате, где жил гениальнейший из архитекторов современности. Твои фанаты станут думать, что у тебя был просто отвратительный вкус.       — Это хуже смертной казни, — машинально ответил Кавех, но по нему было видно, что он все ещё раздумывал над своим возможным будущим. Если он умрет, он не сможет помогать детям, животным, не будет работать, никогда не возьмёт в руки карандаш, не встретится с Сайно, Тигнари и… аль-Хайтамом. Два слова: «я» и «умру», — повторялись в его мыслях, и это было странным осознанием абсолютной реальности происходящего. — Стой, чего? — красноватые глаза снова наполняются разумом. — Как ты меня назвал? Гениальнейший?.. Ты правда меня таким считаешь?..       — Я всегда опираюсь на факты, — без какой-либо интонации произнес аль-Хайтам. Он хотел бы, чтобы его отпустили. Грубую силу он не собирался применять: лучше не сопротивляться.       Кавех квадратными глазами смотрит на аль-Хайтама. Неужели он занижает свою ценность как профессионала? Иначе нет причин, почему он выглядит так, будто ему сломали мозг.       Довольно давно он не ощущал таких же ярких эмоций. Эта ситуация очень похожа на то, как выглядело их общение до завала на работе Кавеха. Он словно окунулся в прошлое.       Кавех снова осознанно смотрит в глаза аль-Хайтама. От одного взгляда пробирает до мурашек. Хайтам уже забыл, как его сосед может вести себя не под наркотиками. Кавех склоняется к лицу аль-Хайтама. Несмотря на то, что они знакомы долгие годы, он никогда его не видел так близко. Близко. Можно услышать его дыхание. Кавех больше не опирается на столешницу: теплая ладонь лежит на талии его соседа. Аль-Хайтам старается не терять невозмутимость, но от эмоций он не может избавиться от слова совсем. Щеки незримо нагреваются, однако Хайтам немного возмущен, потому что совсем того не ожидал. Его слова не были признанием в любви или чем-то вроде того, но Кавех, все ещё до крайности романтичная натура, все воспринял через одно место. Архитектор жмурится, как маленький ребенок, впервые оказывающийся в подобной ситуации, и, стремительно сокращая расстояние между их лицами, тянется к губам аль-Хайтама. Подумать только, совсем недавно он был готов убить его.       Поцелуй быстрый и неловкий, аль-Хайтам не отвечает на него и даже не закрывает глаза. Кавех быстро отстраняется, ошарашенно смотрит на Хайтама, будто это он все это затеял, а затем с такой же детской радостью хихикает.       — Изволь поинтересоваться, что в этом такого забавного?       — Когда я начинал жить у тебя, я поспорил с Сайно на то, смогу ли я тебя поцеловать, за то время, которое буду жить здесь. И вот…       — Понятно, — аль-Хайтама не вдохновила эта поразительная история. Вообще, Сайно не тот человек, который просто так выдаст такое. Значит, Кавех дал ему повод. Очень лестно думать, что на самом деле его сосед скрывал под маской ненависти теплые чувства. Отчего же лестно?       Кавех помолчал, будто снова восхитившись ситуацией, сгреб и отодвинул все, что лежало на столешнице, дабы ничего не помешало плюшевым ягодицам удобно сидеть на поверхности, подхватил аль-Хайтама под бедра (в этом контексте позу можно было считать более удобной) и разместил его перед собой. Вместо более логичных дальнейших действий, Кавех обнимает аль-Хайтама. Даже так от него глупо ожидать чего-то рационального. От Хайтама приятно пахнет, ведь его одежда как обычно чиста, а парфюм и к концу рабочего дня не выветривается полностью; несмотря на то, что на нём и толстовка (на улице недостаточно холодно, однако уже не так жарко), и рубашка, все равно ощущается крепкость тела… Кавех что-то бормочет. Определенно любовное или просто чувственное, например о том, как ему грустно. Аль-Хайтам ничего не слышит не потому, что ему плевать, а потому что он ничего не может расслышать: просто не получается. Куда большее волнение вызывает то, что таз Кавеха располагается очень близко к паху аль-Хайтама.       Нюни затихли, и архитектор поднял голову повыше, теперь утыкаясь в шею. Пока он довольно вдыхал аромат тонкой бледной кожи, аль-Хайтам, поджав губы, сидел в размышлениях. Рационально оценить ситуацию не удавалось, он как сломанный компьютер, который, получая запрос, раз за разом выдавал ошибку. На чем остановится Кавех? Что будет дальше?       Из размышлений окончательно выводит болезненное ощущение в основании шеи. Его укусили. Хоть и не сильно, скорее всего не до крови, но все уже укусили. Как минимум, это вернуло в чувства. Кавех продолжает. Он проводит носом вверх, натыкается на адамово яблоко и медленно обводит его языком. Аль-Хайтам с неприязнью чувствует, как начинают дрожать пальцы, которыми он держится за столешницу. У него в голове всплывал единственный вариант дальнейшего исхода, который, под стать Кавеху, был не совсем уместным. Не пугало, но вызывало бурю смешанных эмоций (которые аль-Хайтам все равно держал в себе) то, что рассудок этому варианту не противился. Как преданный точным наукам человек, он пытался найти решение, и, кажется, дело было в том, что прикосновения к эрогенной зоне, то есть шее, смягчили для него саму ситуацию.       — Давай трахнемся? — мурчит Кавех, снова приближая лицо к лицу соседа. Именно так звучал в голове аль-Хайтама вариант развития событий, неудивительно, что он угадал.       Аль-Хайтам не отвечает. Что он должен на это сказать? Простонать о согласии, как девчонка в каком-нибудь извращенном порнофильме? Кавех улыбается, молчание он, кажется, воспринимает как сигнал к действию, правда, не такому активному минимум пока что. Он горячо выдыхает в шею Хайтаму, перехватывает его ноги, держа их под коленями, из-за чего положение сидящего на столе было ещё более обречённым.       — Если молчишь, значит — согласен. Сбегай-ка за презервативом. И смазкой. Ты ведь точно имеешь что-то подобное?       Подумаешь, какая самоуверенность. На самом деле, Кавех не ошибался. Аль-Хайтам покупал презервативы, правда на свой размер (какие нужны его соседу — неизвестно, но наверняка он имеет в виду те, что хоть как-то подойдут ему), в основном не потому, что они имели сиюминутную надобность, а просто с некой слабой надеждой на дальнейшие половые контакты. Сотрудницы на работе считали аль-Хайтама достаточно симпатичным и зачастую старались позвать его в кафе или просто подать знаки внимания, но дело в том, что сам секретарь, капитан Серьезность и Занудность, был давно женат. На работе. Кавех может опрометчиво считать, что это именно он — причина отсутствия у его соседа сексуальной и романтической жизни, ибо не каждая дамочка согласится на секс в квартире, где есть ещё один мужчина, помимо ее любовника. Однако аль-Хайтам, стоило ему об этом задуматься, находил сразу десяток решений: отели, мотели, да и квартира самой девушки. Хотя зачем говорить о девушках? Аль-Хайтам считал, что он близок к гомосексуализму. Возможно, потому что ему никак не везло с девушками, и в отрочестве он мог спутать дружбу с романтическим влечением… Хотя и в школе он был занят исключительно учебой. Никакой любви! Его путь великого гения был предрешён с самого начала. Впрочем, мужские тела и вправду вызывали более бурную реакцию в его организме. Когда он смотрел порно, он замечал, что совсем не наблюдает за тем, что происходит с девушкой. Подобным родом искусства он не интересовался, так что это случалось всего пару раз, ведь если тело кричало о том, что имитация полового контакта ему жизненно необходима прямо сейчас, Хайтам полагался только на свою руку и фантазию. О, узнай бы это Кавех, он бы воскликнул нечто вроде: «Да какая у тебя фантазия?». Кстати о Кавехе. Ему ведь срочно требовался презерватив…       — Я не смогу исполнить твою просьбу, если ты будешь меня держать, — несмотря на экстраординарность ситуации, голос аль-Хайтама оставался монотонным, и в нем все так же чувствовалась нота издёвки.       — Ты не пытаешься вырваться.       «А должен вообще?» — аль-Хайтам мысленно закатывает глаза. Сейчас, наверное, Кавех представляет, какой он сильный, какой мужественный, и как его излишняя самоуверенность, что в простонародье называют «сигма», раскрывается именно в этой ситуации. Проще говоря, дурачится. Но прямо сейчас нечто под названием «пах Кавеха» настойчиво упирается в пах аль-Хайтама, а значит, что это не просто глупая игра, возникшая из-за того, что архитектор перенервничал.       — Хорошо, я тебя отпущу, — пусть и тон Кавеха звучал самоуверенно, эту фразу можно было без проблем перефразировать как: «Я осознал, что просто так ты не сможешь этого сделать».       Как только сосед отстранился, аль-Хайтам ловко спрыгнул со столешницы и пренебрежительно смерил взглядом мужчину. Буркнув нечто вроде: «Давай, иди», — Кавех толкнул Хайтама в сторону его спальни. Ощущение свободы вызывает соблазн прекратить происходящее лично, но как? Двигаясь по направлению к комнате, он размышляет. Процесс идёт неторопливо: во-первых, Кавех следует за ним, что затрудняет ситуацию, во-вторых, он сам будто не хочет, будто уже смирился с судьбой и даже не против. Он открывает дверь, заходит внутрь, а Кавех опирается на дверной косяк, наблюдая за действиями аль-Хайтама. Тот не помнит, где именно лежит заветная упаковка. Она точно спряталась не в прикроватной тумбочке, ведь там лежат исключительно книги, и назойливо сверлящий взгляд соседа не заставляет аль-Хайтама заволноваться и проверить, не оказалась ли она там чудом. Понятно только одно: он не стал бы класть это на видное место, поэтому он решает посмотреть в шкафу. Шкаф у него большой, и исполняет он роль хранения вообще любых вещей, начиная от одежды и заканчивая всякими коробками, в которых пылятся и университетские конспекты, и прочие самые разные вещи, которые некуда девать, но иногда хозяин комнаты испытывает в них некоторую надобность, либо же моральные принципы запрещают их выкинуть (например, детские фотографии или пара самых-самых любимых игрушек). Именно в таком невинныйшем с виду месте стоит искать презервативы.       — У тебя их нет, что ли? — уже присевший на кровать Кавех нервно дёргает ногой. Он просто хочет содрать с себя штаны и отыметь Хайтама да хоть в этом же шкафу.       — Ты знаешь, что такое терпение? — задаёт риторический вопрос аль-Хайтам, и лучшим ответом на него становится раздражённое цоканье Кавеха.       Неудивительно, что упаковку презервативов аль-Хайтам положил в контейнер, где хранились свои, его личные, неприкосновенные, недоступные для всяких Кавехов (потому и находятся они в его комнате) медикаменты. К средству контрацепции прилагалась смазка, сами резинки, судя по упаковке, не имели никакого вкуса и были, видимо, самыми обыкновеннейшими, что только смог найти аль-Хайтам.       Увидев, что сосед поднимается с пола, Кавех оживился. Он уж думал, что успеет расхотеть. Неплохой жизненный урок: надо готовиться заранее. Сегодня Кавех даже не догадывался, как тогда он мог подготовиться?       — Уже не надо? — с издёвкой произнес аль-Хайтам.       Кавех вскакивает. В глазах тут же темнеет, но это чувство быстро проходит, и взор замыливается скорее от мыслей, что очень скоро он будет вбиваться в этого вечно равнодушного парня, а как он будет реагировать!.. Определенно, это все того стоит. Он хватает аль-Хайтама за плечи, резко притягивая к себе, и разворачивается вместе с ним так, чтобы парень оказался спиной к кровати.       — Большое спасибо, — Кавех выхватывает упаковку из рук находящегося в лёгком ступоре Хайтама, мимолётно разглядывает ее, раскрывает и достает одну штуку. Замахнувшись рукой назад, он выглядит так, будто собирается отправить упаковку восвояси, но его останавливает все равно спокойный голос аль-Хайтама.       — Не забыл смазку?       — Обойдешься.       — Тебе самому больно будет, — молниеносно парирует мужчина.       Даже в подобной ситуации аль-Хайтам умудряется выигрывать в споре. Кавех достает небольшой тюбик и отбрасывает упаковку назад.       — Почему ты все ещё одет? — Кавех старается быстрее забыть предыдущий диалог, а потому снова старается поддержать образ великого соблазнителя, который сам себе придумал.       — Потому что у меня не было возможности раздеться, — монотонно отвечает аль-Хайтам.       Кавех вздыхает. Ну до чего же он скучный!       — Тш-ш, — он приставляет указательный палец к его губам, наклоняясь ближе к нему. — Просто молчи, если не получается быть хоть чуточку соблазнительным.       Аль-Хайтам снова хочет возразить, но ему не дают: Кавех проводит по губам теперь большим пальцем и, переместив ладонь на щеку, целует его. Аль-Хайтам мычит от неожиданности; поцелуй выходит слишком напористым, и язык Кавеха исследует его рот. Секретарь сдается: от влажных звуков поцелуя его ведёт как от афродизиака, ноги подкашиваются, и лишь руки, держащие его за талию, дают ему не упасть на кровать. Кавех отстраняется нехотя, но он весь горит, а значит: надо приступать к делу. Худые пальцы забираются под толстовку, и тянут ее наверх. Со стороны Хайтама идёт противодействие: он вмешивается и снимает этот элемент одежды сам. Дрожащие пальцы тянутся к пуговицам на рубашке, что все это время была под толстовкой (для работников фирмы дресс-код строгий). На этот раз Кавех решает, что аль-Хайтам и правда лучше справится сам, поэтому решает сосредоточиться на себе: на нем одежды было поменьше, только лишь футболка и растянутые спортивные штаны, которые по назначению никогда не использовались и служили просто домашними. Мужчина стягивает с себя футболку и тут же принимается за штаны. Как же он хотел от них избавиться! Неприятно замечать, что на трусах виднеется мокрое пятнышко от предэякулята.       — Ложись давай, — негромко указывает Кавех.       Аль-Хайтам повинуется. Редко от него дождешься такой сговорчивости, а значит, надо беречь эти воспоминания всю жизнь. Не оставаясь сидеть на самом краешке, он ложится подальше.       Кавех нависает над Хайтамом. Страсть как хочется его целовать. Архитектор будто находит в этом какой-то отдельный вид эстетического удовольствия, но не может сопоставить это с тем, что романтичный секс ему нравится больше всего. Хотя бы как жанр эротики. Не имея желания противостоять соблазну, Кавех касается губ аль-Хайтама. Тот все ещё чертовски податлив, однако и не пытается содействовать процессу. Он не решал быть этим вечером просто удобной куклой, он просто не знает, что ему делать. Аль-Хайтам, как Кавех и сказал, был слаб в соблазнениях и подобных побуждающих действах.       Сквозь приоткрытую челюсть легко пробираться к чужому языку, — и язык Кавеха сплетается с ним, пока одна из рук мужчины сминает бок аль-Хайтама. Хоть и его тело покрывает чарующий рельеф мышц, на ощупь он не так уж и тверд. В этой нежности тела, противоречащей его внешнему виду, есть нечто завораживающее. Кавех отрывается от губ и как под гипнозом скользит рукой от бока по прессу; мышцы живота незамедлительно сокращаются, и мужчина сглатывает. Пальцы очерчивают пресс по контуру и тянутся к груди. Интерес. Невыносимый интерес захватывает Кавеха, и он прикасается подушечкой пальца к соску. Аль-Хайтам невольно вздрагивает, но к таким ощущениям стоит привыкать: это ведь ещё не конец и даже не середина. Отвердевшие от постоянной работы пальцы водят по периметру соска, играются, а, стоит ему набухнуть, сжимают. Аль-Хайтам дёргает рукой, желая прекратить эти сладкие муки. Неужто Кавех так дотошен к прелюдиям, и та же участь ждёт каждую частичку его тела? Аль-Хайтам сжимает колени. Ткань брюк не только стесняет движения, но и давит на пенис, и чем больше Кавех касается его тела, тем сильнее это чувство. Это странное чувство, почти чуждое аль-Хайтаму, завязывается узлом внизу живота. Пальцы, язык и губы Кавеха лишь затягивают его сильнее. На бледной коже расцветает первый алый засос, цветок любви, который вскоре завянет и станет синим, однако напоминать об этом значимом или не очень, — решать участникам, — событии он будет ещё некоторое время. Кавех едва сжимает меж зубов сосок, и губы аль-Хайтама со вздохом раскрываются. Из-под полузакрытых век он смотрит на светлую макушку, что склонилась над его грудью и щекочет челкой ключицы. Щекочет и лёгкая щетина Кавеха, напоминающая о его периоде наркоманства, за время которого тот и не думал о таком уходе за собой, и который, как аль-Хайтам надеется, кончится в этой же кровати. Кавех приподнимает голову. Он ведь действительно только что заметил, что брюки все ещё на аль-Хайтаме. Вот почему ему казалось, что что-то не так! Кавех расстегнул ремень, за ним и ширинку. Аль-Хайтам (хоть когда-то он направляет свой ум и догадливость в верную сторону) понимает и охотно содействует: приподнимает ягодицы, дабы у Кавеха получилось стянуть с него этот мешающий кусок одежды. Брюки были брошены на пол, о чем свидетельствовала звякнувшая бляшка ремня, и теперь, скорее всего, лежали крайне неопрятным образом, и Хайтам поймал мимолётную печаль, осознавая, что они так, скорее всего, ещё довольно долго пробудут. Бедные стрелки, которые он так старательно выглаживал!.. Ладно, он обвинит его в этом преступлении позже. Следом за брюками отправляются и боксеры аль-Хайтама. Мысль о том, что он сейчас совершенно наг перед Кавехом, заставляет его держаться менее уверенно. А тот, довольный до безумия, спустившись ниже, впивается губами в кожу внутренней стороны бедра. На том же месте незамедлительно появляется засос. За ним ещё один; он переходит на другое бедро, и оно тоже не остаётся без следов. На этом стоит закончить. Кавех сам уже изнывает от желания. Аль-Хайтам тоже. Это понятно не столько по его порозовевшему лицу, сколько по лёгкой дрожи тела, тяжело вздымающейся грудной клетке и развратной позе, бывшей совсем непостоянной.       — У тебя ведь нет опыта? — негромко спрашивает Кавех, поглаживая внутреннюю сторону бедра аль-Хайтама.       — Будто у тебя он имеется, — мычит аль-Хайтам, стараясь поддерживать дерзкий тон.       — Хм! — это задорит Кавеха. — Тогда сильно громко не кричи, ведь сначала будет больно.       Аль-Хайтам отказывается от своего предыдущего высказывания: какие-никакие познания у того имеются.       Мужчина находит на кровати тюбик смазки, ищет способ его открыть, так как он совсем нетронутый (как аль-Хайтам, получается?). Кавех, правда, совсем не знает, сколько именно геля надо. Стоит начать с малого. Выдавленная на пальцы субстанция комнатной, но довольно прохладной температуры. Наверняка будет неприятно, если вводить ее внутрь. Либо же она наоборот остудит разгоряченные стенки анального прохода. Кавех не знает, но почему-то ему кажется, что лучше немного подуть, дабы хоть хоть капельку согреть гель. Кавех обводит пальцем заветную дырочку, шепчет Хайтаму команду расслабиться и осторожно вводит одну фалангу пальца внутрь. Не понимая, как реагировать, аль-Хайтам молчит. Подождав, Кавех неторопливо продолжает. Следом за первой проходит и вторая фаланга, и тут аль-Хайтам вскрикивает. Это сигнал, чтобы остановиться. Несмотря на то, что в повседневной жизни аль-Хайтам ужасно раздражает Кавеха, сейчас он все же не хочет, чтобы ему было больно. Кавех — не сторонник мазохизма, да и ему просто хочется нормального секса, во время которого он будет выбивать из аль-Хайтама не слезы и крики, а максимум стоны. Тот сжимает пальцами пододеяльник, но все, чем может помочь ему мужчина: мягко и отвлекающе целовать его у сгиба колена.       Наконец Кавех вводит палец ещё глубже. Аль-Хайтам скулит, но терпит.       — Молодец, — рассеянно долетает до его ушей голос архитектора.       Очень медленно он вытаскивает палец почти до середины и с чуть большей скоростью вгоняет его обратно. Так происходит ещё несколько раз, затем Кавех старается пошевелить пальцем и в других направлениях, тем самым надавливая на пока сопротивляющиеся стеночки. Со стороны аль-Хайтама снова скулеж, который прекращается тогда же, когда к его анальному проходу приставляют ещё один влажный от смазки палец. На этот раз Кавех, пока вводит палец, осыпает бедро мокрыми поцелуями, надеясь немного отвлечь аль-Хайтама от боли. Он водит пальцами туда-сюда, разводит их как ножницы, едва сгибает. Аль-Хайтам время от времени вздыхает, все сминая пододеяльник. Хоть стенки уже стали куда податливей, Кавех добавляет третий палец. Разумно будет получше растянуть его пассию, иначе тот получит далеко не лучшие впечатления, да и сам Кавех тоже.       Наконец Кавех достает пальцы. Колечко мышц сжимается, соблазняя войти ещё раз. Мужчина избавляется от своего нижнего белья (свои-то трусы он запустил не так страстно, как трусы аль-Хайтама), надевает презерватив на член, что находится в полной боевой готовности, снова хватает смазку и небрежно наносит гель по длине. Кавех изнывает от предвкушения. Аль-Хайтам же испытывает что-то смежное между страхом неизведанного и таким же зверски низким желанием. Он ведь никогда и не думал, что сможет желать подобного. Тем более, не думал, что сможет желать этого человека, ощущения заполненности именно от этого человека и желать быть в нижней позиции именно с этим человеком.       — Сейчас расслабься, — снова распоряжается Кавех. Подумаешь, во всем этом процессе надо быть расслабленным до невозможности.       Так облюбованные архитектором ноги аль-Хайтама оказываются на плечах мужчины. Кавех уверенно приставляет головку к анальному отверстию. Он чувствует, как аль-Хайтам напрягается, и вздыхает: вот только что же было сказано расслабиться.       — Успокойся, — более тихим тоном, что должен произвести расслабляющий эффект, произносит Кавех.       По аль-Хайтаму видно: он старается. Внутри оказалась только головка. Подождав, мужчина вошёл чуть глубже. Кавех нетороплив. Аль-Хайтам вжимается в кровать, покусывая губы. Ожидая, Кавех сопит: стенки плотно и цепко обхватывают его член, от этого ощущения у него появляется желание отбросить в сторону все сентементальности, но он понимает, что не может. Вскоре следует ещё один толчок. Тут Хайтам не выдерживает и издает нечто, схожее со стоном. Он тонул в возбуждении, но приятно ему не было, однако держать в себе то, что он испытывает сейчас, он не мог. Хоть и этот звук не был мелодичным, он порадовал Кавеха, и он едва качнул бедрами назад, уже начав задавать темп, который в дальнейшем наверняка изменится. Судя по бесшумному вздоху, аль-Хайтаму стало проще. Ничего, он просто ещё до конца не привык. Скоро привыкнет и к вошедшему до упора члену. С этой мыслью Кавех качнул бедрами обратно, неумышленно проходя дальше. Хайтам снова промычал. Мужчина в качестве извинения за свою неаккуратность поглаживает кожу бедра. Дав аль-Хайтаму привыкнуть к такой глубине, он с негромким стоном сделал толчок. Потом ещё один. С каждым последующим он проникал чуть глубже, пока не достиг предела. Аль-Хайтам хмурился, у него буквально на лице было написано, что ему тяжело. Может, хоть Кавех и старался быть медленней и аккуратней, он все равно не давал достаточного количества времени, чтобы он привык?       — Тебе больно? — лучше поздно, чем никогда: именно так думает Кавех, задавая этот вопрос именно сейчас, когда половина пути уже по сути пройдена.       — Терпимо, — мычит аль-Хайтам, не горя желанием сейчас ещё и общаться с Кавехом. Пусть молча выполнит свой план, а аль-Хайтам попробует поймать в этом процессе что-то эйфорическое.       Архитектор совершает с тихим мычанием совершает ещё один толчок. Он старается быть медленным и мягким. Может, хоть это поможет аль-Хайтаму, ведь его сложное выражение лица вызывает у него скорее ощущение какой-то вины и беспокойство. Будь бы это обыденная ситуация, Кавех просто фыркнул бы, постаравшись как можно скорее избавиться от этих чувств.       Спустя несколько таких осторожных неразмашистых толчков, когда аль-Хайтам уже явно привык к происходящему, Кавех решил сменить угол, под которым он входит. Не ожидал он, что следующее движение даст в качестве эффекта громкий стон и ощутимое вздрагивание тела. Аль-Хайтам, никогда не теряющий своей рациональности, тут же решил, что это было слишком уж громко, поэтому, несмотря на то, что в глазах все расплывалось, а тело подрагивало в жажде повторения этого, он прикрыл рот тыльной стороной ладони. Кавех же был шокирован этим звуком. Раз настроить инструмент получилось, надо сыграть на нем самую замечательную из возможных мелодию. Он немного ускорился, каждый раз стараясь попадать по простате. Комнату заполнили стоны; сам аль-Хайтам чуть прогибался в спине, цепляясь бледными пальцами почти за все, что только он мог ими найти.       Это было слишком прекрасно. Неожиданно прекрасно. Не имея больше сил сдерживаться, Кавех перешёл на ещё более быстрый темп. Аль-Хайтам слишком уж возбуждал: раскрасневшийся, раскрепощенный, стонущий мелодично и громко, а, самое главное, принимающий в себя член Кавеха. Мечта! Мужчина перехватил ноги аль-Хайтама, дабы те лежали не на его плечах, а обхватывали бока. Ему ужасно хотелось больше касаться своей пассии. Пока одной рукой он упирался в кровать, другой он накрыл манящее полушарие груди. Нежная, как лепесток розы, бусина соска поместилась в аккурат между пальцами, и даже самое невесомое сжимание груди отдавалось во всем теле сладостной волной. Кавех склонился к его лицу. Взгляды встретились, и вызванное этим чувство электрическим зарядом прошибло тела обоих. Расфокусированный взгляд аль-Хайтама — это отдельная деталь картины, которая будто весит столько же, сколько сама картина. Незаметно для самого Кавеха толчки ускорились. Он коснулся губами приоткрытых губ аль-Хайтама, тем самым заглушая стон. Этот поцелуй был первым настолько мокрым в жизни обоих. Слюна смешивалась и стекала по припухшей за время поцелуя губе Хайтама; языки танцевали в страстном танго. Их поцелуй разрывался часто, давая возможность обоим глотнуть воздух, и вновь, словно они были в забвении, их губы соединялись. Аль-Хайтам, обхвативший мужчину за плечи, цеплялся пальцами за его лопатки, не осознавая, оставляет ли он ногтями царапины или попросту не сдирает ли кожу. Каждое движение бедер Кавеха вперёд встречалось с направляющейся навстречу задницей аль-Хайтама. Стоны, недавно заглушаемые поцелуем, смешались в целую симфонию. Кавех уже не мог быть молчаливей с целью как можно больше насладиться положением своего соседа-зануды. Он стонет почти в ухо аль-Хайтаму.       Неожиданно тот выкрикивает имя Кавеха и вцепляется ногтями в плечи теперь уж точно до крови. Это вытягивает архитектора из нирваны, и он с все ещё затуманенным рассудком смотрит на то, как аль-Хайтам, откидывая голову назад, кончает. Самому Кавеху осталось немного: ещё пара движений, и презерватив наполняется его спермой. Он не спешит выходить, утыкаясь лицом куда-то в плечо аль-Хайтама. Тот тяжело дышит. Перед глазами плывет, и все кажется таким нереальным и как будто ватным. Кавех почти обессилен, да и аль-Хайтам тоже. Их обоих окутывала сладостная нега. Аль-Хайтам, успокоив дыхание, отстраненно поглаживал шевелюру Кавеха. Из-за остававшегося внутри члена было дискомфортно, но он не спешил торопить архитектора. Тело Кавеха и так было истощено и находилось в стрессе из-за огромного количества времени без еды, а сейчас он ещё и огромное количество калорий сжёг. Ему сейчас требуется еда и отдых, и аль-Хайтам, самая радушная персона этого мира, совсем не против, если о его комфорте на какое-то время забудут. Может, дело даже не в добросердечном желании; сам аль-Хайтам вряд ли пошевелится в ближайшие полчаса минимум.       Со стороны Кавеха ощущается шевеление. Покрытую россыпью засосов шею аль-Хайтама опаляет его горячее дыхание, и он смазанно целует его где-то у основания шеи. Кавех распрямляется, оглядывает тело своей сегодняшней пассии, и в сердце екает, когда он видит запачканный спермой живот. Слишком уж соблазнительно это выглядит. Будь бы он помоложе, и не находись бы его тело в таком пограничном состоянии, он бы непременно организовал второй заход. Напрягшись и уведя бедра назад, он наконец покидает тело аль-Хайтама, снимает с пениса презерватив и, завязав его, старается убрать резинку как можно дальше. На этом его силы кончаются, и он рухает рядом со своим соседом, удобно устраиваясь на плече и обхватывая одной рукой его торс. Аль-Хайтам раздражённо вздыхает. Нельзя было без этих лишних тактильностей?       — Иди поешь хоть что-то, потом отлежишься. Пока будешь на кухне, захвати салфетки и принеси мне, — полушепотом (голосовые связки устали, на большее он пока не способен) командует аль-Хайтам.       Кавех в ответ что-то сладко мурчит, водя носом по ключице. Возможно, это «что-то» переводится как: «Потом», «Все нормально», «Не хочу» или «Неважно». Один из вариантов, разумеется. Ну и ладно. Все равно аль-Хайтам сейчас не в состоянии согнать с себя такую тушу.       Умиротворённое сопение успокаивает, и глаза закрываются сами собой.

***

      Когда он открыл глаза, рядом не было никакого Кавеха. Сон днём, к сожалению, переносится труднее всего, поэтому заспавшемуся мозгу, явно не желающему просыпаться, потребовалось некоторое время, чтобы сопоставить прошедшие события и ныне полученные данные. Например, аль-Хайтам был накрыт пледом. Такой в его комнате не водится: он бы никогда не купил такой яркий клетчатый плед ручной работы с нашивками в виде котиков и цветоков. Тут же он вспомнил, что его живот был замаран, и его стоит протереть. Правда в том месте, где до сна ощущалась неприятная липкость, сейчас было вполне сухо. Аль-Хайтам даже осторожно потрогал этот участок кожи, дабы проверить свою догадку. Верно: Кавех и об этом позаботился. Небось приступ нежности случился. Впрочем, Хайтам предпочтет забыть про это недоразумение. Он присел в кровати. В голове шумело. Забравшись пятерней под челку, аль-Хайтам размышлял. Сколько сейчас времени? Как давно проснулся Кавех? Спал ли? Если он встал уже очень давно, то вполне возможно, что он мог воспользоваться ситуацией и сбегать в аптеку за морфином. Если он сегодня его ещё не использовал, то вероятнее всего у него будет ломка. Это повышает вероятность того, что он отправился за морфином. Впрочем, лучше всего проверить лично, а не рассуждать и делать выводы из сложных математических вычислений.       Аль-Хайтам встал на пол. Конечно же, Кавеха не волновала лежащая на полу одежда. Хоть бы подобрал. Поясница болит ужасно, но ещё хуже — задница. Наверняка если встретить Кавеха где-то в квартире, он будет жаловаться на такую же боль так, будто это он был снизу, и вообще находится на пороге смерти. Тем не менее, аль-Хайтам наклоняется, поднимает свои вещи, уже наплевав на то, что их надо аккуратно сложить и убрать. Это уже совсем ничего не изменит, тем более, у него сейчас есть более важные планы. Его домашняя одежда висела на спинке стула, который, аль-Хайтам сам не помнит, при каких обстоятельствах оказался именно в комнате Хайтама и именно в том углу, где он стоит все эти годы, что они живут вместе. Может быть, Кавех с пеной изо рта утверждал, что стул именно в этой точке держит на себе всю композицию безвкусной по его мнению комнаты, может быть, и нет, ведь у аль-Хайтама появилось бы желание действовать назло Кавеху. Впрочем, он не обращает внимания на такие мелочи. Надев нижнее белье, привычную футболку и шорты, что не доходили до колена, он отправился на кухню, ибо именно оттуда шел свет.       Оказалось, что на кухне происходит вечеринка на одного. Попивая вино (хоть не с горла бутылки), Кавех ел чипсы и, судя по движениям пальца по экрану телефона, листал соцсети. Даже немного удивительно его не за работой встретить.       — Никуда не ходил? — без долгих вступлений аль-Хайтам сразу оповещает об интересующей его теме.       — О, ты проснулся, — вопрос аль-Хайтама заставляет обратить на него внимание, однако Кавех успевает поприветствовать его прежде, чем осознает, что его сосед произнес не это же. — В смысле «ходил»? Зависит от того, про что ты спрашиваешь, — Кавех не ведает, что аль-Хайтам хочет услышать четкое: «За то время, что ты спал, не покупал морфий и вообще был прилежным мальчиком».       — Вне квартиры был?       — Э-э, — как странно звучит этот допрос. До Кавеха вовремя доходит, к чему клонит аль-Хайтам, и взгляд его омрачается. — Нет. Был только в душе.       — Дальнейшие подробности меня не волнуют, — аль-Хайтам проходя к столешнице, мимолётно взглядыавает на часы. Стрелка часов показывает на семь часов и десять минут. Из-за недавних событий у него совсем нет аппетита, но ему все равно стоит что-то съесть. — Ты ужинал?       — Да.       Ну, хоть поел. Аль-Хайтам открыл холодильник в надежде увидеть там что-то целесообразное, ведь в него не было абсолютно никакого желания прямо сейчас что-то готовить. Неожиданно он слышит:       — Как ты себя чувствуешь?       У Кавеха точно приступ нежности.       — Как туалетная бумага. Просто бросьте меня в унитаз.       — Не думал, что тебе известно понятие юмора, — усмехается Кавех, пафосно держа бокал в руке и наблюдая за тем, как аль-Хайтам режет себе овощи, пока куриное мясо, его будущий ужин, греется в микроволновке.       — Извини, что не оправдываю твоих ожиданий.       — Ого, ещё и извиняешься. Секс подействовал лечаще?       — Нисколько, — с раздражением отмахивается аль-Хайтам. Может быть, куда лучше было, когда он безвылазно сидел в своем кабинете и работал.       Со стороны Кавеха слышится вздох. Опять аль-Хайтам чем-то ему не угодил. Ему было плевать, насколько другие довольны его поведением; на Кавеха было плевать в два раза сильнее. Однако же на его недельную романтику с морфием он не мог наплевать. Как же глупо чувство того, будто все отныне в полном порядке. А ведь ему предстоит долгая борьба с зависимостью Кавеха. Да и сам Кавех должен подсобить. Как он найдет мотивацию? Или слов про смерть уже было достаточно? Кавех — самое непонятное существо в жизни аль-Хайтама.       — Сегодня ночью будешь спать со мной, — констатирует аль-Хайтам, шумно кладя нож на стол: он закончил с нарезкой овощей на своей ужин.       — О-о, за какие заслуги такое награждение? — мурлыкающе спросил Кавех. Подумаешь, у него ещё и желание флиртовать сохранилось.       — За твою наркоманию.       Архитектор сразу поник.       — Почему?..       — Я буду спать на тебе. Так вероятность того, что ты купишь морфин ночью, будет равняться нулю.       — А днём я, по твоему мнению, не смогу отправится в аптеку?       — Твоя совесть не даст тебе встать из-за чертежей.       Кавех вздохнул. Аль-Хайтам чертовски прав, но почему его надо слушаться так, будто он — родитель, очень строго отчитывающий ребенка? В голове аль-Хайтама так эта сцена и выглядела. За тридцать два года у Кавеха не появилось ни грамма взрослости.       — Если тебя это не устраивает, я могу забрать у тебя ключи.       — Ты их и так иногда забираешь, когда уходишь на работу!       — Я хожу на работу.       Кавех цыкнул. Он понял, к чему, пользуясь удобной ситуацией, вместо извинений за случайно подбираемые впопыхах чужие ключи, клонит аль-Хайтам. Кавех ведь работает из дома, и, помимо удобной обстановки, это даёт ему и свободу действий. Поэтому он и перерабатывает, и выпивает за работой. Разве это признак профессионализма?       — Это неважно. Думаешь, ключи что-то решат?       — Ты не будешь выходить из дома до моего прихода, вот и все. Так ты точно не сможешь посетить аптеку: ночью ты не выберешься из-под меня, днём ты заперт, вечером я за тобой слежу, — аль-Хайтам отправляет кусочек помидора в рот, дожидаясь, пока вся информация осядет в пьяном мозгу архитектора. — Надеюсь на Ваше содействие, господин Кавех.       — А как же вино? — господин Кавех растерянно поглядел на полупустую бутылку вина и на свой бокал, который он все еще держал в руках.       — Мне все равно на твой алкоголизм. Пока желание уколоться не пропадет, будешь ходить в магазин вместе со мной и покупать свою колбасу с хлебом и ящик вина, — довольно прикрывая глаза, сетует аль-Хайтам. Пока что он не встретился со стеной трёхэтажного мата, а значит, что Кавех более-менее принял нынешнее расположение дел.       — А если что-то случится, пока тебя не будет дома? — Кавех с волнением глядит куда-то в сторону.       — О, надеюсь, это «что-то» — это твоё похищение инопланетянами, — аль-Хайтам уставился прямо в лицо Кавеха, надеясь не пропустить ни одного, даже малейшего, движения мышц в последующем после этой фразе всплеске эмоций.       На удивление, Кавех не спорит с пеной изо рта, а просто с печальным видом доливает себе вино в бокал. Неужели аль-Хайтам перегнул палку? Скорее всего, оно будет того стоить.