Махапралайя

Śivapurāṇa 2.1.6: «В момент великого растворения (махапралайя), когда растворяются все подвижные и неподвижные объекты мира, все погружается во тьму, без солнца, планет и звезд. Нет луны. День и ночь не разграничены. Нет ни огня, ни ветра, ни земли, ни воды. Нет никакого бесплотного первозданного бытия. Весь небосвод — одна сплошная пустота, лишенная всех элементов теджаса. Нет ни Дхармы, ни Адхармы, ни звука, ни осязания. Запах и цвет не проявлены. Нет вкуса. Таким образом, когда царит кромешная тьма, которую невозможно проткнуть иглой, и то, о чем в Ведах говорится как о «существующем и Брахмане», присутствует само по себе. Оно непостижимо для разума. Его невозможно выразить словами».

В тот день шумело всё естество города. Утробно рычала сама его суть, нетерпеливо и пытливо ворошащая в мозгах. Перерывала пыльную человечность, погребенную в тусклом свете фонарей той самой ночью — когда темнота поглотила серебристый диск луны, а звезды пронырливо затаились, хищно выжидая. Хан Джисон помнит, как расползается по венах ужас: он холодный, почти ледяной и ощущение текущей вместо крови ртути душит его и терзает по сей день. А может, была то поздняя осень, когда морозная стужа пробиралась сквозь слои одежды и ласкала кожу — пронырливым ознобом, расчесавшей нос простудой и испугом. Да, это и правда была поздняя осень. На самом же деле Джисон не боялся случившегося, но уже тогда ощущал каким неправильным кадром всё тогда застыло, постановочной картинкой в погорелом театре. От померкших фонарных столбов до лениво рыскавших местных жителей, нехотя продиравшихся через густой лес с дряхлыми фонариками и вялыми криками: «Ли Минхо!» «Где ты, Ли Минхо?» Так звали его первого соседа, первого друга, первую наивную влюбленность. Ли Минхо всегда первый: в учебе, в заботе о своем младшем брате и даже в жизни заурядного Хан Джисона — вечный номер один. То был не совсем далекий, но вероломно пережеванный памятью и временем 19ХХ год — когда окончание Холодной войны принесло с собой стужу, а вместе с Союзом распадались семьи под аккомпанемент без устали крутившегося по телевизору «Один дома». Когда мир полнился событиями ничего особо не значащими, закономерными, а всё же плясавшими под кожей у американских граждан и особенно эмигрантов, и когда маленький мирок по имени Хан Джисон тоже наполнялся личностными сенсациями: его влюбленность в парня, травля в средней школе, ключевая ссора с его лучшим другом Со Чанбином и третья часть Крестного отца, что нескончаемо крутилась по телевизору в девятнадцать ноль ноль. В эти коварные года, что переламывали хребты дежурным обывателям, идиллия маленького города Эон Исад, забитого корейскими эмигрантами от утеса до «Маунт-Рейнира», рухнула под перекошенные лица его приемных родителей и сморкания захворавшего Со Чанбина. Всё рухнуло вместе с его изнывавшим юношеским сердцем. Такой хороший возраст, чтобы разбиться вдребезги. До университета всё еще останется время соскрести себя с шоссе и склеить. Так предполагалось. Так случилось со всеми его одноклассниками и друзьями. У него так не получилось, исполнился самый отчаянный кошмар оказаться далеко позади, так и не найти в себе силы встать на ноги и продолжать жить. Та ночь, переполненная невыносимой трескучей мерзлотой, окоченевшими раскрасневшимися пальцами и растертыми до бледных кружочков глазами, изнывающими от бессонной ночи и нескончаемых проблесков ослепляющих фонарей. Пропал ребенок. Пропал Ли Минхо. Его Ли Минхо. Растирая по замерзшему лицу каверзные слезы и утирая влажную грязь, измазавшую одежду и коленки, он продирался сквозь ухабистые тропы густого леса, преследуя яркий свет. Горло ноет, изведенное постоянными восклицаниями, а чужое имя соскальзывает с языка также привычно, как бусинками драпают клубнично-виноградные Nerds. Когда броское свечение оказалось лишь очередным фонарем выползшего из дома зеваки, Хан падает наземь. Глухо доносятся крики, невнятно шепчут на ухо и зыбко прикасаются: ничего из этого более не трогает Хан Джисона, потому что Ли Минхо с рассветом так и не нашли. В следующую неделю после происшествия он уезжает в Гумбольдт, оставив позади весь Эон Исад, без весточки покидая дядю, своего лучшего друга и даже младшего брата Минхо, оставшегося без присмотра. Там он поступает в университет в попытках примириться с гнусавой реальностью и, не справившись, отчисляется прямо перед сессией. А после бесшумно увольняется с завидной позиции менеджера в обувном магазине. Ошеломленные прискорбными решениями сына, очевидно неправильными и глупыми, родители отсылают его обратно в маленький город детства, в Эон Исад, под крылышко безмолвно покинутого дяди и его новоявленной девушки. Биография представителя очередного родительского разочарования — такая же, как сотни других жителей, что остались в этом захолустье. Кто же знал что исцеление не в том чтобы убежать, а в том чтобы вернуться? Проведя столько лет в чужом городе, проникаясь новыми людьми и историями, но так и не получив желаемого спокойствия, Джисон догадывался. Расчесывая до кровавых борозд кожу, под которой нежилась плескаясь печаль — докапывался до неясного, нерешенного под присыпкой самого кислого секрета. Поправляя изношенный рюкзак, изрядно надавивший плечо, Хан Джисон со вздохом замер около знакомого дома. Здесь само время застыло. Не менялись улицы, дома, прежними оставались прохожие и всё тем же остался Бан Кристофер Чан — его дядя. Если так подумать, то и он навсегда всё тот же Хан Джисон: может, немного окрепший, повзрослевший, измученный нерадивой взрослой жизнью, но внутри у него так ничего не склеилось, не починилось и не изменилось. На пороге дома, сохранив свои русые кудри и резвую улыбку, Кристофер выглядел точно также как и в день, когда он уехал. Он порывисто притянул к себе Хана, зажимая в поистине медвежьих объятиях до момента, когда не выжимает из его легких весь воздух. В легкой панике похлопав дядю по спине, Джисон избежал участи мучительного удушения: Крис вновь улыбнулся, с отцовской усладой взъерошив его светлые, много раз выбеленные волосы. — Я уж думал и сестра, и ты за меня забыли, — не скрывая обиды, бормочет дядя, впуская продрогшего племянника внутрь. Его сразу обдало домашним теплом и ароматом запеканки, а в ушах затрещали кухонные приборы. — Дженнифер решила приготовить нам ужин. Приведи себя в порядок на втором этаже и выходи, будем вас знакомить. Краем глаза уловив длинноволосую смуглую девушку, приветливо махнувшую ему с открытой кухни, Хан лишь молчаливо кивнул и стремглав унесся на второй этаж. Он никогда не скажет Кристоферу, что да. Забыли. Что его сестра, мать Джисона, не хотела более иметь никаких связей с прошлым после случившегося; она не смогла примириться, и всё же злилась на Джисона, что он тоже не смог. Вот так вот. На втором этаже гостевая комната, в которой Джисону доводилось коротать вторники и четверга. Она вся пропахла юношеской отрадой и жженым сахаром. Сдутый футбольный мяч приложился около кровати, всё еще укрытой постельным бельем с Балто из мультфильма, навесной календарь услужливо указывал на тринадцатое ноября 19ХХ года. Сбросив рюкзак на угрюмо хлюпнувшую кровать, Хан сорвал его со стены и запинал ногой под кровать. Там и было место нежеланному прошлому. На столе береглись спортивные медали (едва-ли его заслуга. Скорее, Чанбина), покрывшиеся налетом пыли пару книжек и неугомонный ворох исписанных бумажек. Джисон берет их в руки, ощущая стойкое отрицание в груди, почти разлившееся стуженной лавой вниз по пищеводу, и прячет в тумбочку. Всё потом. Вынув из рюкзака сменную одежду, Джисон отправился в соседствующую ванную комнату. Скинув её на закрытую крышку унитаза, он разделся и полез в душевую кабину — поскорее смыть с себя плешивую дорогу, пыль времени и родительское разочарование. Горячие струи воды стремительно заскользили по загоревшему телу, очерчивая подтянутый живот, на котором в лучшие его дни пробивался пресс: последствия журнала по психологической самопомощи, на котором первым же пунктом значились занятия спортом. Сохраняя прохладное радушие и некое раздражение к спорту еще с детства, Хан честным образом отхаживал в зал почти каждый день недели — не помогло. Бросил. Устало вздыхая в стенку, он ощущает заелозивший по спине холодок и резко оборачивается. Крошечное окно прямо над потолком оказалось открытым. Он нахмурился и выкрутил температуру потеплее, всё еще не в силах избавиться от настойчивой изморози, окатившей его тело. Наспех вымывшись, Джисон вышел прочь из кабинки и потянулся за полотенцем, надеясь хоть так избавиться от настигшего его гнетущего холодка, словно крошечное окошко пропускало через себя всю осеннюю хандру и ветер. Его руки очевидно окоченели, как если бы он провел пару часов на улице. Хан дернулся, когда окно с грохотом захлопнулось. Чертов сквозняк. Укутавшись в полотенце, он включил горячую воду в раковине и принялся усердно согревать руки. Он старался не думать. Когда спустя пару минут ему удалось вернуться в тепло, приятно разлившееся по телу, Джисон расслабленно вздохнул и поднял голову, в ту же секунду отступая назад. На запотевшем стекле текла неразборчивая надпись: «ereh mi». — Какого черта… — прошептал он, в испуге утерев зеркальную поверхность. В отражении на него смотрел Хан Джисон. Со взметнувшимися светлыми волосами, с поблескивающими в панике глазами, разморенный горячим душем и опухший после недолгой дороги. Просто Хан Джисон. Не было никаких надписей. Просто зеркало. Он просто устал. Это не особо его шокировало: буквы были до того неразборчивы, что Хан не сомневался — было то глупой игрой сознания. Проглатывая любые мысли, заметавшиеся в черепной коробке, как рой противно жужжащих мух, Джисон оделся и двинулся прочь со второго этажа. Там из плеера глухим воем разносилась по всей кухне музыка. «The End of the World» от Skeeter Davis. Мрачный выбор для ознакомительных посиделок, но жаловаться не приходилось: Джисон и сам до одури любил эту песню, и даже безмолвно подпевал, шевеля губами, пока спускался по лестнице. Слышимо воспевала, видимо, Дженнифер. Её кроткий, ласковый голос мурчащий нежно и лениво ложился на уши, а Кристофер самозабвенно шатал ногой в ритм, сгорбившись над столом. Как обычно, заполнение отчетов — излюбленное занятие на каждый вечер, который дядя совмещал с любыми делами: заполнял их за ужином, в душе, на туалете и, казалось, даже во сне. Удивительно, как он совмещал работу в полиции с чем-либо еще. «Why does the sun go on shining? Why does the sea rush to shore?» Он наблюдает за Дженнифер, которая заприметила его еще с самого начала: она улыбается, поднося палец ко рту, а с плеера на повторе разносится одна и та же песня. Неспешно разложив запеканку по тарелках, Дженнифер подходит к Кристоферу и треплет его за плечо. «Don't they know it's the end of the world? 'Cause you don't love me any more» — Уже заканчиваю, — недовольно пробубнил Крис, финальным штрихом дописывая что-то в бланках. — Джисон, присаживайся, — и хлопает по стулу рядом с собой, параллельно прибирая беспорядок со стола. Джисон сразу налил себе воды с кувшина в стакан и неловко уставился на золотистую запеканку. Дженнифер снова улыбалась. Иногда у самого Хана начинали болеть щеки от её бесконечных улыбок, хоть и виделись они ему вполне себе искренними. От неё пахло медовыми десертами и она чудаковато заплетала длинные волосы в пучок, усаживаясь напротив него. — Это моя девушка, Дженнифер Мур. Дженнифер, мой племянник —Джисон Хан, а его английское имя Питер, — праздно отчеканивает Крис. — Очень приятно наконец-то тебя увидеть, — усмехается девушка. — Ты меня, наверное, не помнишь? Черта с два он её помнил — ощутимой была разница в возрасте. Если она и могла запомнить щекастого, нахального ребенка вроде Джисона, то для него Дженнифер Мур обернулась пылью, как и добрая часть воспоминаний, связанных с этим местом. В таком возрасте взрослые не более чем картонные декорации, которые огибаешь во время догонялок. — Извини, и правда не помню, — вяло отвечает Хан. — А Мельпомену? Джисон едва не бросается вилкой, словно она могла защитить его от хлынувшего, как Нискуалли, потока липкой смолы косых эпизодов. С закусочной «Мельпомена» всегда было связано слишком многое, чтобы так просто похоронить её на собственном кладбище. — Ты официантка… И правда. Каждый раз, когда они шаловливой компанией забегали в «Мельпомену», занимая дальный угловой столик и царапая красные кожаные сиденья. Или в те разы, когда Джисон приводил сюда Минхо, бесконечно угощая его вафлями с сиропом, или тогда, тринадцатого ноября. Извалянный в грязи, взмокший и продрогший, когда официантка суетливо подпихивала ему вонючий плед под горло и отпаивала крепким чаем — это и правда была она. Когда думаешь об этой забегаловке, располагающейся вдоль по трассе, на которую забредать запрещала любая мать-наседка, вспоминается музыкальный автомат. Именно там Хан Джисон впервые услышал Skeeter Davis, Roxette и Depeche Mode — сколько же монет он всадил в эту несчастную колымагу, имевшую скромный плейлист из двадцати песен, вызубренных наизусть и им, и Минхо. Были там еще те самые вафли, а в особенности — тот самый крайний столик, истерзанный дикими детскими воплями, соплями и булавками. На самом краю всё еще должны быть выцарапаны цветастыми скрепками их инициалы. Это в случае, если забегаловка не прикрылась: Дженнифер Мур была здесь, а «Мельпомена» всё также осталась на трассе, которую бороздили лишь редкие фурщики да заплутавшие туристы, мечтающие попасть в «Парадайз» на склоне Рейнира, но никак не в «Мельпомену». Хотя, по скромному мнению самого Джисона, забегаловка эта была круче всякого парадайза, потому что пылилось в ней всё самое необузданное и гулкое: юношеская неугомонность и товарищеское сборище шуршащих байкеров с пивными кружками. Когда здесь неподалеку открылось KFC это непременно уничтожило всё то, что оставалось от забегаловки. А Дженнифер Мур шепталась всем своим существом: «не забывайте о том, что забыто». Вне своей работы официанткой она налилась красками, манерными привычками, кровью — Кристофер и правда знал, кого выбрать себе в спутницы. От того, что Дженнифер невольно стала свидетелем его короткой жизни в этом месте, Джисон ощутил разлившееся в грудной клетке тепло, и даже наткнул на вилку здоровый кусок запеканки, с горечью отмечая знакомый вкус «Мельпомены», вечно задабривающую всё мясное травяными приправами. — Вы были такими славными ребятами, хоть мне и приходилось три раза подряд драить после вас тот бедный столик, — выдыхает Дженнифер с нежностью. — Насчет ребят, — вклинился Крис. — Джисон, ты уже связывался с Чанбином? У меня выезд в их районе на неделе был, думал зайти, а дома никого. — Нет… Не связывался. Пока не хочу, — признается, сделав большой глоток воды. — Столько лет прошло. Кристофер фыркает. — Ты как старик, хотя тебе всего… сколько там? Двадцать один? — прищурившись. — Семь лет это ни о чем в таком-то возрасте. Вот увидишь, Чанбин будет рад с тобой встретиться, как раз будет о чем поболтать. Поболтать и правда было о чем. Начать следовало с извинений, и закончить ими же. Прости за то, что я такой трус. Прости, что я бросил тебя и всех остальных и сбежал, а теперь стою перед тобой как ни в чем не бывало. Извини, что так и не смог двинуться дальше — я больше не вижу смысла преследовать будущее, в котором меня ничего хорошего и не ждет. Будущее, в которой Ли Минхо исчез, а от остальных друзей я избавился собственными руками. Только думая о том, насколько унылым и жалостливым сложится их первый за семь лет разговор, Джисон сник. Интересно, остался ли Чанбин всё таким же пронырливым и ребячливым? Бережно под сердцем, прямо рядом с заплесневевшей табличкой «Ли Минхо», Хан всегда носил Со Чанбина — своего лучшего друга. Они познакомились, когда Джисон соскользнул с уроков к болеющему Минхо (за что после получил огромную оплеуху от всех вокруг, включая и самого больного), а Чанбин как раз безуспешно пытался перелезть через школьный забор. Целые пять минут Хан молчаливо наблюдал за усердными попытками, а после, когда мальчик с оглушительным шлепком грохнулся на землю, тихо доложил: «а там дырка есть…». На него покосились то ли с надеждой, то ли с недовольством — вроде услужил, а вроде как-то уже и не надо: Чанбин запоздало понял, как ему перелезть. Махнув рукой, вместе с Ханом они пролезли через отверстие, радушно пробитое кем-то из старшеклассников, а далее они разговорились. Оказалось, что Со Чанбин переехал сюда недавно, а тогда еще и не знал, что застрянет здесь навсегда. В тот день они, хихикая и перекрикивая друг-друга, закинули на второй этаж дома мандарины — прямо в руки Минхо, сопроводившего их взглядом столь недовольным, что ближайшую неделю Со всеми правдами и неправдами избегал с ним знакомства, и рванули дальше. Тронулись перемалывать друг-другу кости, жадно заглатывать ершистые секреты, наивные мечты и страхи. Вот такая дружба, закрутившая вихрем. Джисон мог доверить ему всё то, чего никогда бы не рассказал Минхо: просто потому, что львиная доля его сомнений и сложностей была связана как раз с ним. С Чанбином же было легко. Чанбин всегда был рядом болтливой поддержкой. Всегда и, как казалось, на всю жизнь. Это еще одно заблуждение прямиком из детства, в котором облажались лучшие из нас: вечно мнимо мерещилось, что жизнь не будет вставлять тебе палки в колеса. Какие бы нежные чувства не хранил Джисон по отношению к Чанбину спустя столько лет — он боялся. Хоть и считалось, что лучше сделать и пожалеть, чем не сделать вовсе, Хану сильно не хотелось проверять сердечные воспоминания на хрупкость и ненароком переломать то хорошее, что осталось у Чанбина от памяти об их дружбе. Потому что очевидно друзья не бросают, хоть и действовало это правило лишь с наивными детьми. Друзья и бросают, и предают, а их возвращение порой совсем не приносит бывалого ликования. Они поговорили с Дженнифер еще немного. Но та, уловив тонкую атмосферу недосказанности, спешно ретировалась: расцеловала Кристофера, помахала Хану и, схватив сумку, настойчиво попросила её не провожать. — Она милая, — даже не лукавит Джисон. Кристофер широко улыбается, явно горделиво довольный. Хану редко нравились его пассии, и он никогда не признается в том, что дело всё было в неочевидной ревности. Как же его раздражало, что помимо загруженной работы Чан имел какие-то дела, и эти дела — не он. — Очень, — ласково. — Я помою посуду. Хочешь посиди тут, а если нет — беги спать, я не обижусь, — и он щелкает его по носу, прежде чем раздалось громыхание тарелок. Пора. — А что тебе сказала мама? Задумчиво промычав, Крис подметил: — Ничего нового. Что-то там про твой универ, про юношеский максимализм, вправление мозгов… я даже не слушал. — Я не просто так приехал. — Знаю, — выдыхает. — У тебя «просто» не бывает, Джисон. Это я еще давно запомнил. Он позволяет себе усмехнуться на комментарий дяди. И правда, просто у него никогда не бывает. Всё сложно, всё через какие-то дебри, недосказанности, недоделанности, каверзно и извилисто — он просто был таким, замороченным и хлопотным. Сколько его не перекраивай и не успокаивай, Хан Джисон, он вот такой. Принимайте, распишитесь и не утруждайтесь осознанием. — Ты же помнишь Ли Минхо? Когда дядя замер, а после безмолвно принялся складывать посуду, Хан смутился. Как бы он его не помнил? Джисон никогда не забывал о Ли Минхо — и не дал бы никому этого сделать. — А что такое? — парирует он, разворачиваясь. Его лицо сделалось несколько недовольным. Всё же, Кристофер был одним из ведущих это дело офицеров полиции. По настоятельству Джисона, естественно. Им были организованы массовые поиски от добровольцев и он же, как безумец, расследовал дело о пропаже днем и ночью — допрашивал каждую проезжавшую машину и даже вынес дело на обсуждение штату. Тогда же всё и свернули. В первые двадцать четыре часа после исчезновения шанс того, что ребенок мертв составляет восемьдесят девять процентов. К тому дню, как измученный истериками Хана и всеобщим траурным настроем Крис смог откопать хоть что-то — всё умялось. Дело о Ли Минхо слопали как конфетку, а обертку с шуршанием выбросили и воровато закопали шесть футов вниз; хорошо хоть что «похоронить» бестелесное нечто никто так и не решился. Хан Джисон не уверен что смог бы жить дальше, увидев надгробие с его именем. Нет. Это было невозможно. — Как ты смотришь на то, чтобы… освежить расследование? — предлагает он аккуратно, даже не глядя на дядю. Предложение до того колючее, до того ноющее, что Хан заблаговременно готовиться к отказу. Кристофер усаживается напротив, глядит на него внимательно, рассматривает: подмечает и нервно дергающиеся пальцы и блуждающий, тоскливый взгляд побитого щенка. Всегда замечал мельчайшие изменения, касавшиеся Хана. Всегда знал, где следовало надавить, когда отказать, а когда — поощрять его юродство. Было то может повадками, что он приобрел после работы в полиции, или же Крис просто-напросто опекал племянника куда лучше родных родителей. А может, он сам был такой. Пристальный, настороженный, бдительный, а вместе с тем до того бережливый, что становилось тошно. Когда-то ему сказал Минхо: «дядя твой меня пугает. Я слишком хорошим людям не доверяю, зачастую именно они пережили самое стремное дерьмо». О жизни Кристофера, что не касалось его роли хлопотливого дяди и брата, Джисон не знал ровным счетом ничего. Вероятно, Минхо был в какой-то степени прав — для своего юного возраста он читал людей также хорошо, как таскал аудиокассеты из «Got Vinyl?» на углу, а после точно также незаметно их возвращал. Если, конечно, к тому времени они не превращали кассету в импровизированную гирлянду. Одна всё еще должна была висеть в комнате Минхо. — Мы можем, Джисон, — и складывает руки в замок на столе. — Не вижу причины говорить тебе «нет». Но с условиями. Ох. Условия. Любимая часть Кристофера. Ничто он не любил так сильно, как «конструктивные договоренности» и «нейтралитет» — умными словами Крис раскидывался только до момента, пока Джисон не стал достаточно взрослым. Значительную часть своего детства Джисон провел не с легкой руки родителей, а под крылышком тогда еще молодого дяди, отпраздновавшего выпускной. А на следующий день крутившиеся как белки в колесе родители торжественно вручили ему племянника. На воспитание. Test drive of parenthood. Тогда еще настал «тот самый возраст» — когда дети отбиваются от рук, грызутся, кусаются и мучительно часто пытаются убить либо себя, либо окружающих. Для ошарашенного выпавшей честью молодого парня Крис справился на совесть. Ах, как же Джисону завидовали, и как сильно он зазнавался в те времена: дядя — не родители, дядя разрешит, дяде можно рассказать, и скорее всего дядя не будет против, если твои друзья будут проводить в его доме времени больше, чем с собственной семьей. Ему дозволялось куда больше, чем сверстникам, и если первое время Хан усиленно задирал нос, то вскоре оброс тотальной благодарностью. Нюанс! У всего были условия. Рвешься на ночной сеанс кино? Будь добр забрать домашние обязанности на неделю. В очередной раз в доме прижился Ли Минхо и уходить не собирается? Чудесно, корми за свои деньги, стирай и убирай за гостем сам. Что? Вы с Чанбином хотите прогулять занятия? Fake it till you make it: достоверно заболейте чтобы не докапывались, а потом отмойте этого маленького ублюдка так, чтоб блестел. Со временем большая часть из его неограниченных возможностей просто перестала интересовать Хан Джисона, а уж «условия» отбивали любое желание. Так, наверное, его учили справляться с последствиями. А может Кристофер нашел удачный способ сбрасывать с себя и спиногрыза, и chores — а самому тем временем штудировать полицейскую академию. — С любыми, — кивает Хан уверенно, все же подняв на дядю глаза. Кристофер выдыхает. Со скрипом отодвигается стул, когда он поднимается с него. — Я принесу дело. А ты, — он тычет пальцем. — Позовешь сюда Со Чанбина. Три головы лучше, чем две, м? И с улыбкой скрывается на втором этаже. Хан Джисон вздыхает. Так он и вернулся во времена, которые так отчаянно пытался забыть. Добровольно, не оказывая сопротивления, со страстью и желанием наконец-то отыскать то, что было потеряно. Отыскать Ли Минхо. Вернуть его. Вернуть всё, чего он не лишился, нет — просто побоялся держаться изо всех сил и никогда не отпускать.