Махапралайя

— Меня это раздражает. Джисон оглядывается через плечо и, заметив нахмуренное лицо друга, бодро прощается с собеседником. Выпутывается из пружины, обвившей шею, и со звонким «трынь» кладет трубку. — Что такое? Насупившись, он ворочается в кровати и, пару раз крутанувшись, оказался на самом её краю. Подальше от Хана. Джисон помрачнел. Со Чанбин редко обижался. На самом деле, сложно было вызвать негативные чувства у такого парня, как Со Чанбин — в особенности оскорбить или разозлить. Тот мало того что слушал всё вполуха, так и совершенно не заботился о том, что о нём говорили: в этом Джисон ему искренне завидовал. Да, бывало он досадовал. Случалось это обычно от острых комментариев Минхо, нахватавшегося странных словец от безнравственной матери и своей вульгарной компании, а иногда от простого дурачества. Сейчас же лицо у него было беспокойно серьезное. Что уже редкость. Он насупился, отколупывая от каркаса кровати поношенные наклейки, и на Хана внимания не обращал от слова совсем. Он же не понимал, в чем дело — они хорошо провели эту ночевку, а сейчас, изморенные и слегка утомленные компанией друг-друга, валялись на кровати. У Джисона ритуал: он каждое утро занимал домашний телефон и подолгу заседал с Минхо, а Чанбин за привычку взялся тягать гантели Кристофера либо пересматривал стопку непонятных журналов. — А то ты не понимаешь. — Не понимаю, — беспомощно уперся Хан, наваливаясь на друга сверху. — Ну Чанбин… Он выдыхает, раздраженно отталкивая его от себя. — Я твой лучший друг? В этом не возникало сомнений. По-крайней мере, у Джисона. У него было не так много друзей, а в категорию «близких» и вовсе входили только Минхо и Чанбин. Минхо был немного… не тем, кого бы Хан хотел называть своим лучшим другом, хотя он несомненно доверял ему почти всё, и времени проводил с ним больше, чем с родными родителями. С Чанбином же ситуация иная. Где-то с первых двух минут их знакомства у Хана щелкнуло — вот оно. Его лучший друг. И с тех пор никто даже близко не подбирался к тому месту, где восседал Со Чанбин. — Конечно, кто ж еще? — возмущенно восклицает Джисон. — Ага, а Минхо? — всё еще злясь, он тычет на телефон. — Почему с тобой сижу я, а разговариваешь ты с ним? Да даже когда мы гуляем…. «Минхо то, Минхо се… А Минхо»…. Минхо, Минхо, Минхо. Надоел уже! Джисона, кажется, даже оглушило. Прежде он об этом не задумывался, потому что… Да потому что это Чанбин! Такой понимающий, добрый, отзывчивый — у него друзья вся школа, да и наверное весь Эон Исад на пару. Пару раз Джисон даже умудрился приревновать: то сядет он не с ним, то в столовую двинет со старшеклассниками. Потом свыкся, потому что это то, каким был Чанбин. Но никогда он не сомневался в том, что ближе его у Со никого никогда не было — и казалось, это взаимно. Но и такую ревностную неприязнь к Минхо, которая вспыхнула у Чанбина в моменте и продолжалась вот уже пару лет, Джисон и правда понимал. С такими как Ли Минхо — тяжело мириться. Свободолюбивыми, колючими, изредка заносчивыми и холодными. Джисон ковырялся в этом механизме всё свое детство, чтобы отыскать погребенную под кошачьими усами и глазами заботу и симпатию. Он милый. Безумно очаровательный. В своем скрытом беспокойстве, внимании и бережливости. Все свои чувства Ли Минхо чопорно припрятал под добрым слоем ехидства, и отрыть их — задача посложнее, чем достать мягкую игрушку из автомата. А с Чанбином он и вовсе не церемонился, руководствуясь пресловутым «друг моего друга мой друг», сразу высвобождая весь свой недопонятый шарм. Чанбин не оценил. Ни в первый раз, ни во все последующие. А Минхо, всецело слепой в отношении того как окружающие на него реагируют, упорно задвигал свой неуклонный, ершистый характер. Общение у них не задалось — не то слово. — Прости, — всё, что он может сказать. — Я просто… Чанбин хмыкает, бубнит «да всё понятно», и зарывается лицом в журнал, совсем надутый. — Чанбин, да послушай ты. Молчание. — Ты мой лучший друг, ближе тебя никого нет, — убеждает Хан. Чанбин не ведется. Джисон, разжевывая губы, вдается к секретному оружию, которое планировал унести с собой в могилу. — Мне просто нравится Минхо. Натужно шелестят журнальные страницы. Чанбину требуется пару долгих мгновений, чтобы осознать, что именно сказал Хан. В ту же минуту он оборачивается, недоверчиво сверлит взглядом его лицо и, отыскав, вероятно, отразившийся на нем первобытный ужас и тревогу, резко сел. Проморгался. Дождался, пока Джисон не сожмется, в моменте прозревший: он же только что сказал Чанбину, что… — Типа… типа как девочка нравится? Джисон сжал губы. Отвернулся. — Типа. В горле словно разлили что-то горькое. Джисон честно пытался держаться стойко, как минимум ради Чанбина, но вместе с правдой изо рта вырвалась, наверное, и вся его мизерная выдержка. Он хмыкает, когда молчание затягивается до неприличного. Раз. Всё еще Чанбин сидит, нечитаемый. Второй. Когда он прижимает ладони к увлажнившимся глазам, Чанбин подлетает к нему и хватается за плечи. Джисон засмотрелся на плакат F.r.i.e.n.d.s за его спиной, у которого отклеился уголок, и расклеился сам: порывисто обнял, совсем по-детски захлюпал. По спине похлопали. — Да что ж ты сразу ревешь, — ругается Со скорее от непонимания, что ему делать. При нем он плакал дважды: когда навернулся с велосипеда и разодрал все ноги, и когда рассорился с Кристофером. — Джисон, тихо. Давай. Всё же нормально, я как бы… понимаю. Ну, не понимаю, потому что Минхо тот еще придурок, но мне по барабану. Лучше расскажи подробнее, как и почему. Джисон? А Джисон плавно растекался в теплоте объятий и совсем прискорбно тонул в жалости к себе. Ну вот что он ему теперь расскажет? О своей противной, неразделенной любви, о которой Минхо даже не подозревал? Глупость какая. Это Чанбину можно — о Долорес Бей, или Аванти, или какие еще девочки вывешивали на него свои слюни. Но Ли Минхо же не девочка, как ни глянь: вороватый, взъерошенный, самую малость отбитый (от чего Кристофер доселе глядел на него сомнительно). Парень. Друг. Такой себе дворовой мальчишка, круто танцующий хип-хоп и стыдливо прячущий свой талант от местного хулиганья. Сам тот еще хулиган, конечно, но по-доброму, больше в босячного сорванца, нежели жиган. Не было у него ни длинных русых волос Долорес, ни десневой улыбки Аванти, от него не пахло ванильным муссом, скорее улицей и дымом. Сложно было признаться в этом и самому себе: Джисон запоздало заметил за собой то, что слегка отличался, аккурат на период полового созревания. Так что пока остальные расширяли границы и познавали — Хан измучено забивал себя в угол снова и снова. Джисон и сейчас осторожничал со своими мыслями, тушуясь и ежась каждый раз. А теперь знал об этом и Чанбин, и принял он это, казалось, куда легче чем Хан: от того его всего перемололо за мгновение и жижей сплюнуло на ковер. То ли от благодарности, то ли от обиды за собственную лукавую глупость. От всего сразу, скорее. — Как-то потом, ладно? — усмехается Хан. Тогда уже объятия стают неловкими, и он отстраняется. — Он не знает, и лучше ему не говорить. — Почему? — искренне дивиться Чанбин. — Михно же с Хенджином кентуется. Понятия не имея, кто такой Хенджин, и почему дружба Минхо с ним решала все сомнения Джисона, он нахмурился. Со напыщенно удивленно восклицает: — Не знаешь Хван Хенджина? Кошмар, — уже спокойнее, жадно перелистывая страницы журнала. То был занесенный почтальоном «Seventeen». На одной из страниц обнаруживается парень с черным маллетом, в байкерской джинсовке, под легким шлейфом Джеймса Дина. — Да он как перевелся сразу шумихи навел. Во-первых, он открытый гей. Как я понял, в Нью-Йорке с этим попроще… Ну, Стэндалл и его шайка решили за это предъявить, так Хенджин всех раскидал, а Минхо помог, как я слышал. — Он мне не рассказывал, — недоверчиво. — Да и черта с два он бы ввязался в драку. Чанбин пожал плечами, отпихнув журнал с кровати. — Хенджин крутой, но про него много неприятного говорят. Может, не хотел тебя в проблемы впутывать? Это было вероятно. Минхо был эвфемизмом к «проблеме» — каждый раз как случалась какая-то стычка, разбой или драка, он всегда оказывался неподалеку. И хоть непосредственного участия не принимал, чудотворным образом оказывался первым при раздаче оплеух. — Ага. И что? Друг его нахмурился с выражением: «совсем тупой?». — Ну так он же с ним дружит. А он гей. И ты… Ты гей? Покорежившись от этого слова, Джисон засопел. — Мне не нравится себя как-то называть. Зачем вообще всему давать названия? — всё же не сдержался. — Мне просто нравится Минхо. Всё. Это куда серьезнее, чем сказать ему о том, что мне… мне нравятся мальчики. — Ну хорошо, — с сомнением тянет Чанбин. — Может давай пообщаемся с Хенджином? Джисон хлопает глазами. — Ну давай.               Наблюдая за тем, как парень поедает свой бургер, Джисон колебался. Со Чанбин перед ним — совсем не тот, кого он запомнил. По сравнению с ним Джисон не поменялся от слова совсем. Возмужавший, подкачавшийся, с небольшим гонором деловитый, точно Айртон Сенна да Силва во времена «Макларен». В каких-то местах даже пугающий и достоверно куда более молчаливый, чем помнилось Джисону. Уж было то влияние Брайса Уокера и его бэнда белых, с которыми якшался Чанбин аккурат перед его уездом, или по доброй воле Со себя перестроил под стандарт американского toxic masculinity. Изменения эти, тлела надежда, касались лишь внешнего вида. — Ага, то есть хочешь устроить любительский детектив и покопаться в деле семилетней давности? — сказал он с лицом таким серьезным, что Джисон пристыдился. Как же, вероятно, глупо всё это выглядело для них. И для Кристофера, и для Чанбина в особенности. Он ведь помнил, почему Джисон так убивался. Знал всю подноготную. От этого Хан ощутил себя совсем голым и потер предплечья. — Последний раз. Это столько лет не давало мне покоя, я даже бросил универ и работу, примчался сюда, — почти не солгал. — Всё ради того, чтобы в конце концов закрыть шлагбаум. На него подняли глаза, полные вороха самых непонятливых эмоций. Чанбин с чувством доел бургер, обтер пальцы об обертку и нахмурился. — Нет, Джисон. Это никогда не уйдет, тебе просто надо научиться с этим жить. — Да, да, — кивает, как болванчик. Джисон слышал это столько раз, от всех и вся, что мог бы исписать весь блокнот фразами-шаблонами. — Я всё понимаю. Но моя просьба остается прежней. Сомнение почти осязаемое. Хан уверен, что может протянуть и пальцами его растянуть, как резину, но он не двигается. Откапывает в себе остатки уверенности, и её всю закладывает в этот взгляд — прямой, напряженный, долгий. Чанбин выдыхает всё более устало и безнадежно. Хан и правда свалился, как снег на голову: притащился в автомастерскую, не дождался чтобы Со принял душ и утащил его, измазанного и сального, в то самое KFC, расположившееся у утеса. Терпеливо их ожидал старый кашляющий Форд снаружи, всё такой же красный. Кристофер наверняка уныло перекапывал наплывшие отчеты, синхронно перековыривая дело Ли Минхо по хронологии. Знает же, что возьмись за бумажки Джисон, или упаси боже, Чанбин — всё испоганят. Поездка на кряхтящей развалюхе выдалась самой неловкой в жизни Хана. То было холодное молчание и приоткрытое окно, в которое услужливо уползал сигаретный дым из пальцев Криса, а еще стойкое чувство пронизывающей досады. Все эти пятнадцать минут, помножившиеся на сотню, Джисон кромсал, перекраивал себя и оседал в вопящих мыслях, как в болоте. Оставался в непонятках, как Чанбин согласился, а еще большее недоумение приходило от этой молчанки. Кристофер поглядывал на них через зеркало заднего вида столько раз, что временно глаза его покосились, и он усиленно тер их, сидя на парковке. И вот теперь снова оно. Молчание. Чанбин словно чего-то ждал, а ведь Хан Джисон уже извинился. И за переезд, и за Минхо, и с десяток — за то, чего никогда даже не делал, но о чем подумывал. «Извинения приняты» — и с таким лицом, словно Хан самолично раскрошил имевшиеся при нем надежды и упования. Тишину не проедал и фоновый гул. Кухонный грохот, зловонное дребезжание мужского смеха, голосистые насмешки снующих подростков и мягкое крысиное копошение под ногами и в ушных перепонках. Эта тишина надежнее Китайской стены, и упорно выдюжила и лопотание официантки, и ожившее методичными наскоками молотка прошлое. Уж оно то должно стать мощнее любого молчания, недосказанности, перебранок — это гнусавое прошлое, одно на двоих. — Знаешь, я так много лет сожалел о том, сколько гадостей наговорил Минхо, — уложив голову на руку, Чанбин переводит взгляд в окно. Спокойствие то натяжное. — Первый и единственный человек в жизни, который умудрился меня довести, да еще и делал это постоянно, — позволяет себе усмехнуться, сглатывая горечь, наростом оцарапавшую язык, — а потом ты мне рассказал за Минхо подробнее. Я немного остыл, перетерпел эти его дурные колкости, и наконец понял, какой он на самом деле. Сообразил многое: и почему, и как. И так загорелся идеей, что должен тебя подтолкнуть, а еще и поговорить с Минхо. Нам всегда было, что прояснить. Он хмыкает, разливая воспоминания на стол, как кипяток. Они дымят, льются на руки и болезненно обжигают. — Ничего из этого не успел, — заключает Чанбин, усмехаясь тоскливо. — Иногда ночами вспоминаю и думаю: почему это случилось с нами? Почему ни с кем-то другим? За что? Когда ты уехал, стало немного легче. Я рассорился с Уокером, подсел к Хвану на математике, а тот продвинул меня к своему отцу механиком в эту мастерскую, и всё более менее наладилось. А теперь ты снова здесь. И принес с собой все растаявшие сожаления, и даже воздух пропитался скорбью — о том, что так и не было сказано, так и не было сделано. Самое изощренное осознание очевидности, в которой ничего нельзя изменить, и в которой всё случается просто так. С хворой, натужной болью и огорчением. Просто так. Северный ветер Гумбольдт-Редвудс, который принес с собой Хан Джисон, так сильно напоминал ту самую ноябрьскую стужу 19ХХ года, что невольно воскресла та ночь, воспрянули тени, и еще ярче засветили фонарики, напрасно искавшие того, кого никогда не найти. — Мне жаль, — всё что может сказать Хан. А ему правда жаль. Заняться бы своей жизнью, не лезть в чужую, не возвращаться в минувшее. Не выходит. Не получается. Он снова и снова карабкается по руинах былого в попытках что-то отыскать. Может и Минхо, может и самого себя. — Да я понял, — слегка недружелюбно рубит Со, откинувшись на стуле. — Я выручу. Если это поможет тебе двигаться дальше то черт, конечно я буду рядом. Я тебе мог жизнь доверить, братан, это многое значит и так быстро это не проходит, хоть ты и был сучкой, когда уехал и не оставил контакты. — Я тоже, — сглатывая вязкую слюну. — Твою мать, Чанбин, я больше никогда в жизни не доверял никому так, как тебе. Я понимаю, как бредово всё это выглядит, но спасибо, что согласился и не послал меня, как того придурка Уокера. На это он лишь улыбается. Трескучим швом расходится та неловкость, оцарапавшая Джисону шею своими плотными тисками. — Просто таких придурков как ты и посылать опасно, через весь штат заваляться, — фыркает Со шутливо, закидывая в рот картошку фри. — А ты будто не рад. — Это как от звонка в дверь ранним утром проснуться, открыть её, а на крыльце кучка говна с бантиком. — Ну спасибо, — и закатывает глаза. Хотя кучка говна с бантиком на крыльце — это и правда про Джисона. Точно такой вонючей размокшей кучкой он завалился к Кристоферу, вероятно спугнул Дженнифер, а теперь как банный лист прилип к Чанбинову благословению на светскую болтовню. В каком-то роде жалкое зрелище, хоть и занимательное. По-крайней мере, высунувшаяся из краснощекого жестяного коня голова Криса услужливо об этом намекала, тыкая в предполагаемые часы на запястье. — Ты же… не надеешься его и правда найти? — аккуратно коснувшись ладони, заглядывает в глаза Чанбин. Джисон поджимает губы. — Нет… конечно нет. Ли Минхо навсегда останется четырнадцатилетним дьяволенком, к которому одногодка Хан Джисон лелеял самые нежные чувства. Он вовек останется шелудивым, ехидным котенком — где-то на задворках памяти, в вечном 19ХХ. Было что-то в этом трагично изящное: не хоронить, не оплакивать, но возвращаться к нему снова и снова. Во время, где он навеки остался живым, улыбчивым и совсем немного бесноватым. Но Ли Минхо останется в 19ХХ и только там. Здесь и сейчас его больше не существовало, и это осознание сдавливало голову похлеще гидравлического пресса. — А я надеюсь, — тихо сознается Чанбин. Джисон лишь кивает. Надежда помогает. Вытаскивает и согревает до тех пор, пока не перевоплощается в отчаяние. Это им и остается, потому что ничего другого и не предвиделось. — Будем двигать. Сначала пересмотрим дело. Всяких свидетелей и подозреваемых, думаю, повторно опрашивать нет смысла, разумнее будет прополоскать знакомых. Например, Хенджина, — намекает Хан. — Устроим. Еще кого? Помимо пресловутого Хвана, с которым Джисон был знаком лишь косвенно, Минхо ни с кем близко не общался. Было бесполезно разговаривать с его матерью (если та еще не скончалась от дежурного передоза), еще бестолковее — с мистером Кларком. Тот хоть и был учителем физики в их школе, но весьма дивным образом присматривал за их небольшой компанией, и даже помог выстроить Нору. Так они величали полуразваленный коттеджный домик в недрах Уилламетта, около реки Брейтенбуш. На самом деле ближе к округу Гумбольдт, к Ферндейлу, в который сбежал Хан, чем к Эон Исаду. Иронично. Туда им удавалось вырываться лишь на каникулах и под строгим присмотром дяди Кристофера или пресловутого мистера Кларка. Оставался только его младший брат. Ли Феликс. Как давно о нем не вспоминал Джисон, закрученный в ворохе личностной тревоги. Минхо бы такого не оценил, конечно — о своем младшем брате тот заботился заместо размякшей матери и безмерно им дорожил. Уберегал даже от влияния Чанбина с Ханом, хоть и таскал его в Нору попеременно. Феликс рос славным малым не без помощи Минхо, и это было то, чем он гордился. Перед ним виноваты были все — дражайшие друзья Минхо смылись. А дальше, Феликс, греби как хочешь. Джисон выдохнул натужно, разболелись колени. Скорее, от вины. — Феликса бы найти. Чанбин свел брови. — Ты не знаешь? — О чем? Что-то нехорошее зашевелилось на дне желудка. Зашуршало, поднимаясь по пищеводу. — Феликс пытался отыскать Минхо. Два года после его исчезновения и он сам пропал без вести.