Махапралайя

— Мне понравились твои картины. Хенджин поворачивает к нему голову, кивая и отвечая тихим «спасибо» аккурат в момент, когда машина заворачивает на стоянку. Он всё еще поглядывает на него странно, словно боялся, что в какой-то из моментов Джисон раствориться в воздухе, или окажется слепленным из пластилина образом. Может, дело было в том, что они так толком и не познакомились, имея общего, самого близкого для обоих друга. А теперь, когда его не было — они и не знали, о чем им говорить. Многое хотелось узнать у Хвана. Выведать каждую малейшую деталь, связанную с Ли Минхо, впитать в себя их истории, пропустить всё то, что Минхо решался рассказать ему, но не Хану. Он словно приоткрыл занавеску к той части Минхо, что принадлежала лишь ему одному, а теперь не мог остановиться. Уилламетт по обыкновению встречает своих путников нежными хвойными нотами, пронзившими промерзший горный воздух, могильной тишиной, обвешанной шуршанием листвы и густых кустов. А еще — деревянной покореженной табличкой, берегшей обветшалый кусок карты местности и перечеркнутое красным баллончиком название с многообещающей подписью: «Lasciate ogne speranza, voi ch’entrate». И правда, эти места застыли во времени, и Джисон даже боялся взглянуть на часы и обнаружить, что стрелки стоят на месте. Он осознано отрывается от Чанбина, который активно обсуждал что-то с дядей. Кажется, нашлась точка соприкосновение. Было то погребенное под неотесанной шероховатостью стремление Со к полицейским органам, или сокрытая в Кристофере влажная мечта копаться в автомобилях — уж непонятно. Хенджин, едва завидев положение вещей, незаметно ускорился, пока они не поравнялись. Долгие мгновения оба сохраняли тишину, на памяти протаптывая проросшую тропинку до Норы. Таинственно шептались высокие деревья, заговорщически щиколотки оцарапывали острые ветви и кустарники. — Так… вы хорошо дружили с Минхо? — пытается разорвать это натужное неловко молчание Хан, говоря вещь еще более неловкую. Хван выпустил смешок. — Типа того, — вполне серьезно отвечают ему. — Удивительно, что мы так и не подружились при таких обстоятельствах. Еще и учились в одной школе. — Думаю, Минхо не особо способствовал нашему знакомству… Хенджин грустно улыбнулся вспоминая, по всей видимости, былые времена. Кивает, переступая через массивный камень под ногами. — Тоже заметил? Ну и мудак, — выругивается Хван. — Слушай, а ты, ну… Приехал ради этого? Чтобы еще раз поискать? Нельзя было сказать, что Джисон приехал только ради того, чтобы «поискать» — скорее, дело было в том, что он никак не мог отпустить то, что случилось. Ему так хотелось увидеть Ли Минхо. Живым или мертвым. Увидеть. Ощутить. Отыскать в этом огромном мире хоть что-то, что напомнило бы остальным — не забывайте, что Ли Минхо жил. Он столько раз прокручивалось роковую ночь в своей памяти, и столько же раз захлебывался совершенно жалким чувством вины. Примерно такое же количество раз возвращался к этому снова и снова, переигрывая случившееся сотнями тысяч возможных вариантов, всегда приводящих его к точке невозврата. К тому, что он теряет Ли Минхо навсегда в любой из вариаций. В свое время это уничтожило всё хорошее, что Джисон о нем помнил. Долгие годы он винил себя, потом самого Минхо, вскоре Чанбина, Хенджина, Криса, и даже Феликса. Лишь недавно пришло это обреченное, хлипкое осознание — виноватых не было, как и не было безвинных. Всё шло своим чередом, а исчезновение Минхо стало лишь очередной из остановок на длинном пути каждого из них. Всего лишь точка. Просто случай, на который никак нельзя было повлиять. Он всё еще не понимал, что именно делает здесь, дома. Без учебы, работы или хобби — с одной-единственной глухой целью пересмотреть еще раз случившееся семь лет назад. Не знал, что будет делать дальше. И всё же впервые за столько лет вдали от родной глуши, в мерцавших огнях города больших возможностей он ощущал, что значит быть живым. Что значит дышать. Быть. Помнить, и не страдать от этого. Помнить и никогда больше не забывать ни плохого, ни хорошего. — Я пообещал Минхо когда-то, что мы никогда не потеряемся. Может это и есть то, что держит меня на плаву, — сознается Хан. — А потом… потом я попробую жить дальше и пытаться свыкнуться с тем, что не всего возможно достичь, не всё можно исправить, и мало что можно изменить. Почему-то осознание этих вещей дается мне с трудом. Хенджин замер, уставился на покошенный дом на горизонте. Нора выглядела точно такой же, как и всегда — в ней всё еще нежились дети из 19ХХ, плескались в речке, гоняли зайцев и верили в лучшее. Их догоняют Чанбин с Кристофером. Он замечает, как первый слегка подрагивает, разглядывая Нору, и собственную дрожь подмечает с запозданием. Это место когда-то разбило сердца всем присутствующим, и сейчас упрямо расходились швы и лейкопластыри, обнажая старые, рванные раны. В этом месте они когда-то были счастливы, а когда-то даже вместе. В нем всё еще жил, играючи, дух Ли Феликса и Ли Минхо — пронырливо таился в пыльном обогревателе, ласково окутывал брошенный Gameboy и тихо вышагивал на цветастом ковре — и больше никуда не исчезал. Джисону кажется, что с каждым его шагом всё глубже опускается его сердце, и вскоре вот-вот выпадет из груди через открывшуюся черную дыру. Подрагивающими пальцами проводит по стенах, пыльных одеялах и разбросанным кастрюлям. Невидящим взглядом полирует камин, над которым склонился Крис, нахмурившись. — Кто-то пытался его зажечь не так давно, — тихим голосом. Не так давно? Они переглянулись, охваченные одним и тем же трепетом, мелкими лапками заелозившими под тонкой кожей. Они всё пробирались выше и выше вместе с их подкрадывающимися к берлоге шагами. Никто не сомневался — таинственное существо покоилось в ней, оберегая застывшие воспоминания. Джисон чувствует, как громыхает сердце, когда он приоткрывает двери с протяжным скрипом. В берлоге темно, и лишь слабое солнечное свечение пробивается из щели в окне, прибитом досками. В нос ударяет запах несвежей одежды, грязи и чего-то кислого. — Там мужик спит, — неверяще округлились глаза Хенджина, а палец услужливо показал в сторону неподвижного вороха одеял. — Вонючий, бездомный мужик. — Какого черта он сюда залез? — выругивается Чанбин, пройдя в берлогу и пытаясь отодрать влажные, обветшалые доски от окна. Это ему не удается, зато получается соскрести пленку и скотч с дырок в стекле. Холодный воздух, тонкой струйкой затянувшийся в духоту неприятного аромата, позволил им вздохнуть с относительным спокойствием на душе. — Дом в относительно хорошем состоянии, обжитый, рядом река и водится всякая живность. Чем тебе не прекрасное место для обоснования? — фыркает Крис, присаживаясь на корточки перед одеялами. Он даже не пытается их приподнять. — Ну, дыхание я слышу, значит, живой. К нему присоединяется Хенджин, настроенный более категорично. — Пусть погуляет, пока мы осматриваемся, а то я не перенесу. Буди его. — Я не буду ничего трогать, — вскидывает руки Кристофер, поднимаясь на ноги и отступая. Недовольно цокая языком, Хенджин закатывает рукава. Затаив дыхание, все уставились лишь на него одного. Прищурившись, он самыми кончиками пальцев хватается за край одеяла в месте, где предположительно покоилась голова незваного гостя. Из-под края выглядывали перепачканные грязью, спутавшие комками волосы. Он выдыхает. Резко сдергивает одеяло, под которым оказывается чумазое лицо. Незнакомец крепко спит. Хенджин, потеряв былую робость, уже более смело щелкает над чужим лицом пальцами. Никакой реакции. Прикрикивает на ухо. Всё еще слышится сопение. Тогда он пристраивает ладонь и слабо похлопывает по щеке. Незнакомец резко распахнул глаза, хватая воздух, точно рыба. Он заворочался в панике, напоминая израненного зверя и, путаясь в одеялах, завопил, вытягивая руку вперед. Следующее, что увидел Хан Джисон — как Хенджин отлетел в противоположную стену с глухим звуком и безвольно упал на пол, не шевелясь. Кровь застыла в жилах. Они не решались даже моргнуть, с ужасом наблюдая, как тяжело дышит незнакомец, вытягиваясь во весь рост. Он смотрит на них дико, но выражение его лица скорее перепуганное, чем опасное. Кристофер невольно ощупывает карманы, запоздало понимая, что пистолет с собой не носит. Выругивается, чем привлекает внимание этого человека. Чанбин же обеспокоено оглядывается через плечо на Хенджина, что не подавал признаков жизни. Ситуация сдавила легкие, выбив из них весь воздух. Джисон совершенно не понимал, что делать и мог лишь стоять, пытаясь унять дрожь в коленях. В темных глазах незнакомца, настолько темных, что невольно утопаешь в собственном прокаженном отчаянии, заблестели искры. Он уперся рукой в стену, видимо, едва удерживаясь на ногих и, пошатываясь, вскоре прислонился к ней спиной. Его сдавленный голос, охрипший до переломанного шепота, вонзился стрелой аккурат посередине груди: — …Хани? Перед глазами темнеет, но Джисон находит в себе силы подлететь к нему и схватить, прежде чем тот обмяк, теряя сознание. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Пожалуйста. Джисон ошарашено прислоняется ухом к чужой груди. Сердце бьется. Его сердце бьется. Чанбин подлетает к Хенджину, а Кристофер, замерев, уставился на Джисона. — Да идите же сюда! К черту бродягу! — ругается Со, ощупывая ребра Хенджина. К счастью, от мощной оплеухи Чанбина тот открывает глаза, сразу же принимая сидячее положение. Загнанным зверем он уставился на того, кто отбросил его в стену. Не сразу все уловили то опустошенное чувство, сковавшее Джисона в самые сильные тиски — он не мог ни пошевелиться, ни открыть рот, ни объясниться. Он прижимался к телу рыдая так, как рыдают дети — громко, влажно, не находя слов и захлебываясь. — Хани. Он назвал меня Хани, — выдавливает из себя Хан, ладонями ощупывая чужое лицо, пытаясь утереть своей одеждой слой грязи и пыли. — Это Минхо. Минхо. Ли Минхо, — сбивчиво, заглатывая всхлипы и панику, нараставшую вместе с каждым поднятием чужой грудной клетки. Черт возьми, он и правда отыскал его. Он нашел Ли Минхо — живого, повзрослевшего, но всё того же Ли Минхо, что называл его Хани. Только он. Всегда только Ли Минхо. — Невозможно, — лишь срывается с губ Кристофера, когда он осторожно присаживается рядом, вглядывается в узнаваемые черты чужого лица. — Он ранен? Ты опознал его лицо? В тревоге он отпускает его на землю как можно аккуратнее, спешно распахивает остатки одежды, более походившей на тряпичные обноски. Кристофер внимательно осматривает его и ощупывает, после мотая головой. — Он очень давно не ел и похоже, что… — дядя проглатывает то, что хочет сказать. — Но цел. Он в порядке, Джисон. Все смолкли. Хенджин едва нашелся в пространстве и осознании, что выбило его из колеи. Он посмотрел на их лица, распахнул глаза, похлопывая себя по щеках. — Дерьмо. Он же, черт возьми, кинул в меня стену. Меня как грузовиком прибило. — Потом, — лишь шепчет Чанбин, зажмуриваясь. — Потом, Хенджин. И правда — всё потом. Хан Джисон лишь держал в руках Ли Минхо, а такое ощущение — что весь мир, который в то же мгновение замер, вспыхивая так ярко, как никогда прежде. Он не знает, как долго сидит в этой прострации, бездумно рассматривая мирное выражение, застывшее на чужом лице, пытаясь выгрызть в чертах всё знакомое и незнакомое, выжечь у себя в памяти. Вероятно, достаточно долго, чтобы остальные отошли от своего шока и закопошились, как муравьи: что-то громыхало, хлопали двери, тихо переговаривались. Точно. Следовало нагреть воды, отмыть его от грязи и всего налипшего, зажечь камин, отогреть. Джисон хватается за чужие ладони и сдерживает очередные рыдания — до того ледяными они кажутся, исполосованными невидимыми, белесыми шрамами, и всё же такие родные руки. Он находит в себе силы встать, подстелив под голову Минхо тот самый ворох одеял, и на негнущихся ногах покинуть берлогу. Все остальные резко поворачивают голову, смотря на него со странным выражением лица. Рядом стоят уже нагретые кастрюли с водой, Крис вероломно копошится в камине, разнося по продрогшим стенам бьющееся тепло. — Я помогу, — отмирает Чанбин, выхватывая где-то в бардаке на полу тряпки и куски ткани. — Как думаете, он сможет поесть? — хрипло спрашивает Хенджин, уставившись на походную газовую конфорку. — Что-то жидкое и легкое, — кивает Кристофер. — У него истощение, нужно хоть что-то в него засунуть. — Суп, — сам себе подмечает Хван, промаргиваясь. Он встает, всё еще глядя перед собой, а руки самостоятельно находят всё нужное. Кристофер обеспокоено смотрит на всё это, бездумно помешивая огни кочергой. Он не мог поверить, что они и правда нашли его. Спустя столько лет бездействия, теперь кажущегося ему цинично безответственным и жестоким — его собственного смирения. Стоило поднажать. Возобновлять поиски. Снова и снова. Джисон казался ему безумцем, и он бесконечное количество раз пытался помочь ему справиться с реальностью, в которой Ли Минхо умер в ту же секунду, как бесследно исчез — но безумцами оказались все они, примирившиеся с тем, во что поверить было гораздо проще, чем надеяться. Он считает до десяти, вслушиваясь в собственное сбивчивое дыхание, вжимая ладони в увлажнившиеся глаза. Конечно, ничего уже не могло быть, как раньше. Ли Минхо выжил и нашелся, но еще неизвестно, в какую цену обошлось это магическое спасение. Где-то там на задворках тлела мысль: уж неважно какой чек заломили всевышние силы, Кристофер готов отдать каждый цент, каждую частичку своей души, лишь бы Хан Джисон находил Минхо снова и снова во всех возможных вселенных, и никогда больше его не терял.