The Balance of a Soul/ Равновесие души

О мой бедный старина Джекил, если я когда-нибудь встречу метку сатаны на чьем-то лице, это будет твой новый друг.

Роберт Льюис Стивенсон

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

Ноги Гермионы чуть не подкосились, когда она приземлилась на каменный пол подвала Гриммо. Возвращаться из омута памяти никогда не было легко, но после визита в воспоминания Малфоя она вообще едва могла стоять. Гарри стошнило рядом, и она инстинктивно потянулась к нему, вцепившись рукой в ткань его аврорской мантии. Даже после всего, через что он прошел во время войны, а затем и в качестве аврора, Гарри все еще был так же поражен увиденным, как и она. Он снял очки, прикрывая рот тыльной стороной руки, когда подавился, его лицо стало пепельно-серым. Этого там не было, но она не могла удержаться от того, чтобы посмотреть вниз на свои ноги и убедиться, что под ногами здесь не было крови Пэнси. Драко показал им только начало и конец этого воспоминания, к счастью, опустив то, что Блэк сделал с ней, но ее кровь была повсюду, покрывая пол, расписывая стены, как на холстах Джексона Поллока, покрывая каждый дюйм тела Малфоя. Тела Блэка, сказала она себе, как будто они не были одним и тем же человеком. Она знала, что он все еще там — она сама накладывала чары, — но не могла заставить себя взглянуть на него, пока нет. Не раньше, чем сможет смириться с тем, что то, что она видела в его воспоминаниях, сделал не он. Пока все ощущалось слишком свежо, слишком реально, и даже если логически она могла понять, что монстром был кто-то совершенно другой, пусть и живший только в их сознании, она не могла забыть его лица — лица Малфоя — и его улыбки, когда Пэнси кричала, пока у нее не сорвался голос. Колени Гермионы задели спинку стула, и она рухнула на него, вытирая глаза трясущимися руками. — Ты в порядке? — спросил Гарри, его голос прозвучал хрипло в полутьме подвала. Она все еще не могла доверять своим собственным словам, поэтому кивнула, глядя на него снизу вверх. Ложь. Она была не в порядке. На нее напали, избили, и теперь, когда она увидела, на что он способен, то поняла, что синяк под глазом и ссадины, были очень далеки от всего, что он планировал для нее. И то, что с ней случилось, Гермиона еще даже не начала осмысливать. Пока что чувства были перегружены хрипом, который издала Пэнси в конце, густым запахом крови, застрявшим у нее в легких, а содержимое ее собственного желудка угрожало выбраться наружу. Она потянулась к руке Гарри и вцепилась в нее, как в спасательный круг; каким-то образом тот факт, что он тоже дрожал, придал ей сил, необходимых для того, чтобы вытереть слезы и встать на ноги. Даже это небольшое движение заставило комнату слегка покачнуться перед глазами. Повернувшись лицом к клетке в углу комнаты, она напомнила себе, что это не его вина, или, по крайней мере, не полностью. Он явно пытался избавиться от этого монстра, и очевидно, что он не смог бы сделать это самостоятельно. Конечно, она надеялась, думая, что эти… отношения с Малфоем станут новым началом. Это было так здорово, так идеально; шанс для них обоих получить то, чего у них никогда раньше не было. И она бы солгала, если бы сказала, что это было не великолепно— чувствовать себя такой желанной. Никто никогда не смотрел на нее так, как он, а теперь эти воспоминания были запятнаны, ускользали сквозь пальцы. Когда мягкий свет ее палочки коснулся Малфоя, длинная тень от прутьев упала на его черты. Он сидел на полу, упершись локтями в колени и уткнувшись лицом в сгиб одного локтя. Его спина резко поднималась и опускалась, и звук прерывистого дыхания отражался от каменных стен вокруг них. Наблюдая за тем, как дергаются его мышцы под разорванной рубашкой, она знала, что поможет ему. Не могла не помочь. Тогда она не знала, любила ли его или нет, для нее было еще слишком рано для этого, но, увидев в его воспоминаниях то, что он чувствовал к ней, она поняла, что если не прямо сейчас, то совсем скоро, если бы их отношения сложились так, как должны были, она смогла бы полюбить его. Как будто услышав ее мысли, Малфой поднял голову. Его глаза были налиты кровью, море малинового окружало серо-стальной оттенок, который стал для нее таким родным за последние несколько недель, а левую сторону лица покрывали глубокие царапины, любезно предоставленные Живоглотом. Свет, падавший на его лицо, подчеркивал щетину на щеках. То, как он смотрел на нее, словно собака, которую пнул хозяин, пронзило ее сквозь туман шока, оставшийся от воспоминаний, разрушая стены боли и обиды и наполняя сердце состраданием, когда она видела его таким разбитым. Она думала, что, взглянув на него, станет только хуже, что его лицо будет только напоминать ей о монстре, увиденным в воспоминаниях, но этого не произошло. Напротив, при виде него ее сердце заколотилось в груди. Как она смеет быть измученной случившимся? Это была его жизнь, и она не могла оставить его сражаться с этим в одиночку. — Мне так… Гермиона подняла руку, прерывая его хриплый голос, эком раздавшийся в тишине комнаты. — Не извиняйся. Я уже говорила, что не приму извинений за то, что находится вне твоего контроля. Он больше ничего не сказал, но сжал челюсти, когда она села, его глаза проследили за движением, ее колени прижались к холодным железным прутьям. Она слышала, как Гарри позади нее занял место, на котором она сидела раньше. Она глубоко вдохнула, с выдохом стараясь отраниться от всего, что видела в омуте памяти — магглов, охваченных пламенем, окровавленное лицо Нотта, Пэнси, отступающую в ужасе к своей кровати. Это был трюк, которому она научилась во время войны, и она предполагала, что на каком-то уровне это было своего рода окклюменцией — прятать мысли подальше, чтобы продолжать выполнять работу, но здесь потребовалось три попытки, чтобы изгнать воспоминания, даже ей не принадлежавшие. Когда она открыла глаза, то обнаружила, что Малфой пристально смотрит на нее, брови опущены, а плечи поникли. — Ты должна уйти, — сказал он голосом сломленного человека, у которого ничего не осталось. Она покачала головой. — Ты должна бежать. Она снова покачала головой и, обхватив пальцами прутья его клетки, наклонилась ближе. — Я никуда не собираюсь. — Гермиона, — прошептал Гарри позади нее, но она его проигнорировала, уже зная, что он собирается сказать. Он хотел донести до нее, кто такой Малфой, что она должна оставить его разбираться в этом самому. Он бы сказал ей, что это не ее проблема. Но разве это не так? — Ты не можешь спасти меня, Грейнджер. — Малфой уронил голову на руки, как будто его судьба была решена, как будто они уже потерпели поражение. У нее в голове уже вертелась дюжина теорий, хотя она ни разу не читала ни о чем подобном. Она знала, что солгала бы сказав, что она ни капельки не была взволнована перспективой снова заняться «проектом». — Могу. — Что-то в ее голосе заставило его поднять глаза, и она добавила, — Я самая умная ведьма своего поколения, помнишь? — Она попыталась выдавить из себя улыбку, но он не разделял ее настроя. — Иди сюда, — сказала Гермиона. Она не могла вынести, каким сломленным он выглядел, хрупким, таким же, как Ремус, когда бывал в этой самой клетке во время войны, из-за того, что они не могли достать ингредиенты для волчьего аконита, и он точно также был в ужасе от того, что причинил кому-то боль. Малфой выглядел так, словно хотел, чтобы она ушла. Настала его очередь покачать головой, и от этого жеста на глазах у него выступили слезы. — Я не хочу причинять тебе боль. — Ты же не собираешься… — Я уже это сделал. Он отодвинулся от нее еще дальше, прижимаясь спиной к каменной стене позади себя. Его взгляд скользнул по ней, задержавшись на синяках, которые, как она знала, все еще покрывали ее горло. Кожа там была воспаленной, но хуже всего был красный след там, где Блэк укусил ее. Это место жгло, как огнем, всякий раз, когда ее рубашка касалась раненой кожи, но немного марли и пластырь от синяков должны были это исправить. — Я в порядке, — сказала она, и теперь это уже было правдой. Безликого врага было трудно победить, но на справлялась и не с такими вещами. И теперь, имея представление о том, с чем они столкнулись, она была уверена, что сможет найти способ победить. В конце концов, бывало и хуже, не так ли?

***

Драко предоставил ей доступ в свой дом и даже приказал эльфам исполнять ее команды, поступок, который разозлил ее, но он сделал это красиво, сформулировав скорее как просьбу, чем как приказ. И эльфы оказались полезны; она не была уверена, что знала бы, с чего начать, если бы не их помощь. Она перерыла все книги в его библиотеке, зная, что легендарное хранилище Малфоев содержит больше информации о темной магии, чем любое другое, включая то, которое стало ее вторым домом в Хогвартсе, и следующие две недели она провела, просматривая все его записи с помощью Максвелла и Руперта. Руперту потребовалось особенно много времени, чтобы проникнуться к ней симпатией, но теперь по большей части именно он сидел рядом с ней, отвечая на ее вопросы и помогая с исследованиями. Максвелл тоже был очень любезен, но в целом его поведение было гораздо более сдержанным, чем у крошечного, заикающегося Руперта. Она не посвящала учебе так много времени с тех пор, как несколько лет назад сдавала ЖАБА., и полностью отдалась этому занятию. Гарри привел Рона, к большому огорчению Гермионы, в качестве «охранника», и ни он, ни Гарри не впускали ее в подвал Гриммо без присутствия кого-либо из них. Это было нелепо, учитывая, что она не только спроектировала клетку, в которой находился Малфой, но и сама поставила защитные чары. Ее раздражало, что с годами они, казалось, забыли, кто она такая. Она была лучшим дуэлянтом, чем они оба вместе взятые, и благодаря своей работе знала заклинания, которые делали их собственную работу палочками похожей на работу первокурсника. Но, поскольку Малфоя держали в доме Гарри она не настаивала, хотя с каждым днем это становилось все труднее. Они следили за ней точно так же, как и Малфой. Она взяла отпуск, чтобы посвятить все время, что у нее было, текущей задаче, но это отнимало у нее так много времени, что иногда она забывала поесть — проблема, которой у нее не было с третьего курса. Рон приносил ей еду во временную лабораторию, которую они утроили рядом с клеткой Малфоя, Гарри хмуро смотрел на нее до тех пор, пока она не садилась есть, а Малфой, явно не привыкший к ее раздражительности, обычно возникавшей когда она была в процессе решения проблемы, остоянно прерывал ее работу, чтобы напомнить, что ей нужно поесть. Она знала, что он всего лишь пытался помочь, но каждый раз это действовало ей на нервы. По крайней мере, отчасти это объяснялось тем, что это был один из немногих случаев, когда он вообще заговаривал с ней. Он все еще не позволял себе даже приближаться к решетке; держался от нее так далеко, как позволяла маленькая клетка, и, если она не задавала ему вопросов по поводу приготовления зелья или процессе трансформации или не уточняла что-то в его заметках, он только наблюдал за ней через решетку с тем же выражением лица, которое было у него с тех пор, как он снова превратился в самого себя посреди ее разрушенной спальни. Она никогда не была из тех, кто сдается, и Малфой, казалось, был этим подавлен. Но как только он начинал ее раздражать, она ругала себя за свою черствость. Блэк, с другой стороны, был совершенно другим существом. Она всегда могла сказать, когда он забирал контроль, и это было легко понять, не только из-за едва заметного изменения в цвете глаз, но и потому, что их характеры были такими же разными, как день и ночь. Она редко видела, как он менялся, слишком поглощенная своей работой, но могла расслышать, как Блэк мурлыкал ее имя сквозь прутья решетки. Он говорил чуть громче шепота, его голос звучал глухо, как гравий, что полностью противоречило обычной речи Малфоя, и он всегда называл ее по имени. — Гермиона, — сказал он, и она повернулась, чтобы увидеть как он стоит, обхватив руками решетку, а глаза смотрят на нее. Его губы изогнулись с обеих сторон ровно настолько, чтобы получился едва заметный намек на улыбку, подбородок опустился вниз, так чтоб он видел ее сквозь ресницы; поза и манера говорить придавали ему вид изголодавшегося хищника. Она отвернулась, чтобы продолжить свою работу, но жар его взгляда жег кожу, даже когда он молчал. — Посмотри на меня, — промурлыкал он. Гермионе доставляло удовольствие лишать его внимания; это было единственное, что было ей доступно, чтобы вывести Блэка из себя. — Гермиона. Я знаю, ты меня слышишь. — Напряжение в его словах говорило о том, что он выплевывал слова, стиснув зубы, сдерживая гнев, и это было доказательством того, что он бесился, заставило ее улыбнуться, пока она нарезала корни асфоделя. Это всегда приводило к тому, что он повышал ставку, его потребность в ее внимании росла, ожесточаясь с каждой секундой. — Блять, посмотри на меня! Звук дрожащих прутьев заполнил пустую тишину подвала, когда он бросился на них, и Гермиона сдержала улыбку. — Думаешь, что можешь просто игнорировать меня? Посмотрим, насколько у тебя получится, когда мой член будет в твоей хорошенькой маленькой глотке! И в этом заключалась вторая проблема, связанная с постоянным присутствием Гарри и Рона. Она могла бы скрыть румянец на своих щеках, могла бы полностью подавить эффект, который произвели на нее его слова, но ее друзей было слишком легко поддеть. Каждый раз, когда его оскорбления касались всего того, что он хотел с ней сделать, они вмешивались, отвлекая Блэка. Вместо того чтобы кричать о том, как именно он хочет доминировать над ней, теперь, когда у него была аудитория, обращающая на него внимание, он сосредотачивался бы на том, чтобы выбесить их. — Я собираюсь посадить тебя в эту гребаную клетку и заставить смотреть, Уизли. За его словами слышался смех, поскольку Рон играл прямо ему на руку. Его голос становился спокойнее, когда они давали ему внимание. — Ты можешь сидеть здесь, беспомощный, — сказал он, обретя силу, — и смотреть, как я делаю ее моей. — Заткнись! — крикнул Рон. Блэк откинул голову назад, его самодовольная ухмылка стала шире, когда он оглядел Рона так, словно тот был не более чем тараканом. — Я трахну ее всеми способами, которыми ты не смог, и она будет выкрикивать мое имя так, как никогда не выкрикивала твое. Рон выхватил палочку из кармана мантии и направил ее на Блэка, хотя защитные чары не позволили бы ему нанести какой-либо вред. Блэк снова обхватил прутья пальцами, просунув между ними лицо. — И только тогда, когда она будет покрыта мной, моими руками, моим потом, моим гребаным семенем, — улыбка сползла с его лица, а голос стал еще тише, слова гремели в груди Гермионы, заполняя все пространство подвала, — Я сниму кожу с твоих костей и покажу тебе, как выглядят твои внутренности. Костяшки пальцев Рона побелели от силы, с которой он сжал древко, а лицо покраснело. — И ей это понравится, Уизли, — сказал Блэк со смехом, и его вызывающая ухмылка снова вернулась, — то, как я трахну ее после, еще до того, как твоя кровь остынет на моих руках. Ей удалось добраться до Рона как раз перед тем, как он начал сыпать проклятиями, и она толкнула его обратно на место. — Он просто пытается залезть тебе под кожу, — сказала она, вероятно, более раздраженно, чем он того заслуживал, но она так устала от этого разговора. Грейнджер оглянулась через плечо на Блэка и увидела, что он ухмыляется ей, прежде чем он моргнул, его глаза стали серебристыми, и Малфой занял его место. Как и всегда, он выглядел раскаявшимся, но ничего не сказал, отойдя от края клетки.

***

На следующий день она наткнулась на ключ к разгадке ошибки в оригинальном зелье и ахнула. И Гарри, и Малфой вскочили со своих мест, как будто готовились к нападению. — Что? — спросили они в унисон. — Корень цикламена, — ответила она, выжидающе глядя на каждого из них. Когда ни один из них, казалось, не понял, что она имела в виду, она уточнила, не сводя глаз с фиолетовых бутонов и покрытого пылью корешка лежащей перед ней книги. — Ты использовал корень цикламена, потому что… — Он способен нейтрализовать яд в железах гадюки, — закончил за нее Малфой, впервые приблизившись к решетке. — Именно. — Она подошла к нему, неся с собой книгу, чтобы показать ему. Когда она приблизилась к клетке, Гарри сделал то же самое, все еще не веря, что Блэк не причинит ей вреда, если представится такая возможность. — Чего ты не учел, так это взаимодействия листьев морозника с ним. Видишь? — она повернула книгу к нему. — Цикламен, средство от горечи с улучшенными противоядными свойствами, вступает в реакцию с аконитом, морозником и яйцами сайдвиндера, что может привести к негативным побочным эффектам и— — Возможному расслоению, — закончил Малфой, поднимая взгляд от страницы, которую она держала в перед ним. Впервые за две недели он улыбнулся; улыбка вышла слабой, но она была. Его рука покоилась на прутьях между ними, и она положила на нее свою. Это был первый раз, когда он вообще позволил ей прикоснуться к себе с тех пор, как его посадили в клетку, и в тот момент, когда кончики ее пальцев коснулись его кожи, улыбка исчезла. Он стиснул зубы, убирая руку, снова отступая от прутьев, ровно настолько, чтобы она не могла прикоснуться к нему. Ей была понятна его реакция и, по логике вещей, она не могла винить его за это — он пытался защитить ее единственным способом, который был ему сейчас доступен, — держаться на расстоянии, но это все равно причиняло боль. Она вздохнула и тоже отступила, наблюдая, как его лицо становится удрученным, как будто это она была первой, кто отстранился. Он отвернулся, но ее слова заставили его на мгновение замереть. — Мы справимся, — сказала она, и ее голос слишком звонким даже для ее собственных ушей. — Но я не смогу тебе помочь, если ты уже сдался. — Грейнджер, это… — Его голова резко склонилась набок, он зажмурился, как будто боролся с головной болью. Ударил тыльной стороной кулака по стене рядом с собой, надавливая другой на глаз. Через мгновение Блэк, должно быть, отступил, потому что Малфой тяжело вздохнул и оглянулся на нее. — Мне требуется все, что у меня есть, чтобы просто сохранять контроль, и даже тогда я не всегда могу сдержать его. Я… — Тогда перестань с ним бороться! — рявкнула она. Малфой отпрянул, как будто она дала ему пощечину, на его лице отразилось недоверие. — Перестать бороться? — Я имею в виду, перестань тратить всю свою энергию на попытки сохранить контроль. Очевидно, это причиняет тебе боль, Малфой. Просто иногда останавливайся, чтобы дать себе передышку. Он не может… он не может причинить никому вреда пока заперт. — Она снова подошла к решетке. — Доверься мне. Просто… просто отдохни, позволь мне помочь. — Он сглотнул, звук был хриплым, когда он пронесся по его камере, и едва заметно кивнул ей. Это была не его вина, и она знала, что он старался изо всех сил, но было очень утомительно бороться с этим. Она отдавала всю себя, все, что у нее было; обходилась без еды и сна, чтобы пытаться помочь ему, а он уже почти сдался. Это приводило в бешенство. Было несправедливо ожидать этого от него, но после всего, что она ему дала, она хотела, чтобы он смотрел на нее так же, как на мосту несколько недель назад, целовал ее так же, как тогда, чтобы сказал «спасибо», но вместо этого он едва мог даже смотреть на нее. Еще больше бесило то, что она чувствовала себя живой из-за всей этой ситуации. Исследования, проблема без ответа, которую нужно было решить, долгие ночи. Это было вредно для здоровья, конечно, но такой была ее жизнь почти десять лет назад, во время войны, и без этого ей все казалось таким… пресным. Она не смогла бы выразить это словами до всего этого, но теперь, оглядываясь назад на то, как она поступала в течение многих лет, это стало очевидно. Она думала, что переход на работу в Отдел тайн удовлетворит ее потребность в адреналине, острых ощущениях от чего-то нового. Думала, что там ей снова придется решать множество проблем и множество людей будут в ней нуждаться, но вместо этого все, что она обнаружила, — бюрократическую волокиту. Горы бумаг. Это, и министр, который хотел, чтобы ее улыбающееся лицо было на всем: ее имя на каждом законодательном акте и ее присутствие на каждой пресс-конференции. Но сейчас, увлеченная делом и использованием собственного ума в полную силу, было тем, ради чего она жила, но тот факт, что Малфой сдался, бесил ее особенно сильно. Что совершенно понятно. Она была недовольна собой из-за того, что была уязвлена отсутствием у него энтузиазма по отношению к ее работе — в конце концов, на кону стояла его жизнь, — но его отказ даже смотреть на нее, приводил в уныние больше всего остального. Ей уже много лет было скучно жить; именно по этой причине она столько раз отказывала Терри, когда он приглашал ее на свидания; это было причиной, по которой она разорвала свою помолвку с Роном. Притворяться живой было утомительно, а потом Малфой оказался в ее лифте, и впервые с тех пор, как закончилась война, она что-то почувствовала. Видеть его, быть с ним снова делало ее жизнь захватывающей. Может быть, это был запретный аспект того, кем он был и кем была она, Ромео и Джульетта для ее слишком подавляемого романтизма, но это это было что-то новое и манящее. И теперь, когда, она снова была полезна, он мог бы увидеть ее настойщей… Но его депрессия прорвалась сквозь все это, запятнав и напомнив ей, что она была эгоисткой. Это не было о ней, это было о нем. На самом деле, никогда не было о ней.

***

— Гермиона. Она резко вдохнула. Голоса Блэка оказалось достаточно, чтобы оторвать ее от страницы, которую она перечитывала снова, пытаясь не заснуть. Тихий храп Рона даже не прерывался в сонной темноте подвала, и она взглянула на него. Ноги вытянуты вперед, скрещены в лодыжках, а голова откинута на спинку сиденья позади него, открытый «Квиддичный Еженедельник» лежал у него на лице. Она обернулась, уже вовсе не сонная, и снова увидела его, прижавшегося лицом к решетке. Остальная часть тела Блэка была в тени, скрыта от нее темнотой подвала, но легкая улыбка на его губах и блеск глаз были освещены мерцающим оранжевым пламенем свечей. — Гермиона. Он произнес ее имя как молитву, как будто само это слово было святым, и она обнаружила, что стоит, не осознавая, как сделала это. Ее стул заскрипел, проехавшись по полу, а Рон фыркнул во сне. Ее глаза метнулись в его сторону, но он не шевелился, и вскоре ритмичный звук его дыхания снова заполнил тишину. Она сглотнула и сделала шаг к клетке. Она знала, что это неправильно, на коже выступил пот, но он смотрел на нее, видел ее, и она ничего не могла поделать, ее тянуло к нему; это не было похоже на полет мотылька на пламя — нет, в его взгляде не было света, только тьма, — но она приягивала ее, как море тянется к Луне, беспомощное перед ее магнетическим притяжением. — Я могу дать тебе то, чего не может он. Ее ноги остановились, и она впилась ногтями в мягкую плоть ладоней, пытаясь вырваться из его похожей на транс власти над ней. — Я могу дать тебе то, чего ты хочешь. — Чего я хочу? — спросила она. Ее голос был тихим, чуть громче шепота, и ей не терпелось услышать его ответ; даже она сама не знала, чего хочет. — Власть. Свобода. Страсть. Ведьма сглотнула. Она была всего в нескольких футах от него, но отказывалась позволять ногам нести ее ближе, слишком хорошо зная, на что он способен. — Я могу дать тебе это и даже больше. Его глаза снова были голодными, черными, жаждующими, когда блуждали по ее коже. Это было непристойно, распутно, и это пронзило ее, словно ток, посылающий разряд к каждой клеточке тела, на которой остановился его взгляд. В отличие от Малфоя, который едва ли позволял взгляду задержаться на ней на долю секунды, Блэк не мог оторваться от нее, словно жил для того, чтобы ловить ее дыхание. Прежде чем она успела опомниться, он бросился вперед. Быстрый, как змея, и такой же смертоносный, он схватил ее за горло и развернул к себе. Одной рукой он обнял ее за шею и крепко прижал к клетке, так что прутья впились в позвоночник. Он зажал ей рот тяжелой рукой, оборвав крик. Краем глаза она едва могла разглядеть все еще спящего Рона, но каким-то образом он даже не вздрогнул. Нос Блэка задел ее висок, и он глубоко вдохнул, притягивая ее еще ближе к себе. Она подавила писк, который грозил вырваться у нее из-за острой боли в спине, когда металл впился в кожу. — Ты хоть представляешь, — прорычал Блэк ей на ухо, теплое дыхание вызвало мурашки у нее на шее, — что ты со мной делаешь? Я хочу ненавидеть тебя. Хочу вынуть твое гребаное сердце и раздавить его в своих руках. Он крепче сжал ее челюсть, и она почувствовала вкус крови из-за того, что прикусила одну из щек. Его язык, горячий и влажный, скользнул по ее лицу. — Но я также хочу подарить тебе этот гребаный мир, чтобы мы могли вместе смотреть, как он сгорит. Ты хотя бы осознаешь, что ты заслуживаешь этого? Ты, — сказал он, зарываясь носом в ее волосы, — все. Ее охватила паника, как из-за того, что он скажет дальше, так и из-за того, что она так отчаянно хотела это услышать. — Я люблю тебя, твои гребаные волосы, запах твоего страха и твою гребаную идеальную задницу в этих гребаных маггловских штанах. Я хочу, — прорычал он, еще крепче прижимая ее к себе, — ненавидеть тебя, но не могу. Я хочу дать тебе силу, которую ты заслуживаешь. К черту «самую яркую ведьму своего поколения», ты будешь «самой могущественной ведьмой своего поколения». Он ослабил хватку на ее горле, хотя другая его рука все еще зажимала ей рот, прижав вплотную к решетке и к нему. Он спрятал свободную руку обратно в камеру, и всего через секунду она снова появилась между прутьями. — Я хочу дать тебе ту же свободу, что есть у меня, — прошептал он ей на ухо. Прихватывая мочку ее уха зубами ровно настолько, чтобы она задохнулась. Его рука скользнула под подол ее рубашки и, пробравшись под лифчик, он с удивительной нежностью погладил ее грудь, глаза Гермионы, затрепетав, закрылись. Она была потеряна, плыла по течению, и ее несли слова, которые он шептал ей на ухо, и его руки на ее коже. — Я хочу, чтобы ты свободно брала то, чего заслуживаешь, перестала делать все, чего хочет этот ебаный Поттер, и гребаный Бруствер, и кто бы там ни был, блять, не был еще, кто хочет кусочек тебя, потому что ты моя. — Нежность исчезла, и ее глаза распахнулись, когда он сжал ее грудь, ногтями царапая кожу. — Ты поняла? Ты моя. — Его рука опустила ее подбородок вниз, показывая, что он хочет, чтобы она кивнула, что она и сделала. — Хорошо. — Он ослабил хватку на ее груди и вытащил руку из-под ее рубашки. — Потому что я могу дать тебе все это, Гермиона. Это и многое другое. Я могу дать тебе такую страсть, какой ты никогда не испытывала. Его рука остановилась на соединении ее бедер, и он провел тыльной стороной ладони по шву ее джинсов. — Драко — гребаный ребенок, теперь ты это видишь. Он не может заставить тебя чувствовать то, что могу я. — Ее колени угрожающе подогнулись, когда он просунул руку ей между ног. — Никто не может. — Ее сердце бешено колотилось в горле, как барабан, он скользнул рукой вверх, расстегивая ее джинсы. Как только его пальцы скользнули под резинку ее трусиков, крик Рона эхом отразился от стен вокруг них. Она не была уверена, что заставило его ее отпустить, возможно, Рон прорвался сквозь защиту настолько, чтобы заставить Блэка он отпустил ее, но она упала, растянувшись на полу, и быстро оттолкнулась от клетки, потрясенная как тем, что он ей сказал, так и реакцией своего предательского тела на его слова. Когда Рон рухнул на пол рядом с ней, осматривая ее, она не могла отвести глаз от Блэка. Он сел на пол своей камеры, прямо по другую сторону решетки, оранжевое свечение комнаты озаряло его ухмылку.

***

После того, что произошло в подвале, пока Рон спал, Гермиона взяла за правило никогда и ни по какой причине не приближаться к клетке. Он был слишком быстр, его руки слишком сильны… И это было ничто по сравнению с его словами. У нее все еще были синяки на спине от того, как прутья впивались в кожу, но слова, которые он шептал, оставили еще большие следы, выжженные в ее сознании, невидимые, но от этого еще более сильные. Она работала молча, игнорируя настойчивые требования Гарри и Рона, чтобы она сдалась— Это не твоя ответственность — и продолжающееся молчание Малфоя и непрекращающиеся попытки Блэка привлечь ее внимание. С тех пор как она велела Малфою прекратить бороться с ним, Блэк гораздо чаще появлялся, пытаясь подстрекать Гарри и Рона вступить с ним в драку, а Гермиону снова с ним заговорить. Но она усвоила урок. Ему нельзя было доверять, и уж точно она не могла доверять своему собственному телу или разуму в его присутствии. Она наложила заглушающие чары на его клетку, но едва ли это помогло. После всего лишь трех попыток заглушить его, он врезался в решетку с такой силой, что сломал себе нос и вывихнул плечо. Она не могла просто оставить его там, истекающего кровью, и даже сейчас это был Блэк, Малфой все еще был где-то там, и она не могла оставить мучаться, когда он трансформировался обратно. Дрожа, она сняла защиту и заглушающие чары и выстрелила в Инкарцео сквозь решетку, привязав его к стулу посреди камеры. Гарри стоял рядом, направив палочку в его сторону. Она вошла в камеру и опустилась рядом с ним на колени. Его рубашка пропиталась кровью, прилипнув к телу. Несмотря на боль, которую он, должно быть, испытывал, все та же холодная улыбка расплылась по его лицу, и кровь окрасила зубы, заполнив рот алым. Словно хищник, выслеживающий свою жертву, он следил за каждым ее движением. Она подумала, что он, вероятно, слышал, как участился ее пульс, пока она лечила его нос и смывала кровь с его лица. Как только ее кожа соприкоснулась с его, улыбка Блэка исчезла, глаза закрылись, мышцы на челюсти плотно сжались, и он глубоко выдохнул сквозь тыльную сторону ее ладони, ее близость действовала на него так же, как и на нее. Когда он снова открыл глаза, его зрачки были расширены, и жар в его взгляде вызвал невольный румянец на ее щеках. Сам он ничего не говорил и не прикасался к ней, но она чувствовала его руки на себе просто по заметному огню в его глазах. — Выпусти меня, Гермиона. — Его слова были словно масло, горячий бархат, гладкие и проникающие сквозь статику в воздухе между ними, и она не могла пошевелиться. Его лицо еще глубже уткнулось в ее ладонь, пока он говорил, губы скользнули по нежной коже ее запястья, а его глаза были прикованы к ней. Мышцы на его руках напряглись от веревок, и вся верхняя часть его тела сотрясалась постоянной вибрацией, пока он боролся с попыткой Малфоя забрать контроль. Она вырвалась из его чар, с трудом проглотив комок в горле, и тряхнула головой, чтобы прогнать туман из своих мыслей. Ее Эпискей обеспечил Малфою передышку от цепких лап Блэка, достаточную для того, чтобы он смог взять верх. Это было нелепо — то, как упало ее сердце, когда его взгляд потускнел до серебристо-серого, но жар в его глазах остался прежним. Пьянящий румянец поднялся до воротника его рубашки, такого же цвета, как кровь на его коже. Блэк, может, и ушел, но желание, которое он испытывал к ней, осталось и внутри Малфоя. Даже если их умы были совершенно разными, их тела все равно были одним. Через мгновение он моргнул, глубоко вдохнув, и, прежде чем он успел отвернуться от нее, как она и предполагала, она накрыла его щеку ладонью, призывая посмотреть на нее. Он подчинился, пусть всего на секунду, но в его взгляде больше не было желания, только стыд. — Как ты можешь смотреть на меня? — спросил он. Она убрала руку с его щеки. — Ты — не он, — сказала она, прежде чем покинуть его камеру и отчитать себя за разочарование в собственном голосе.

***

— Я сделала это, — сказала она, нарушив тишину подвала, и все взгляды устремились на нее. Гарри оторвал взгляд от папок с делами, разбросанных по столу в углу, Рон — от какого-то журнала по квиддичу, а Малфой — от мыслей, которыми был поглощен. — Ты сделал это? — Гарри заговорил первым, вставая из-за своего стола и подходя к ней. Его глаза были прикованы к вязкой голубой жидкости, бурлящей в ее котле. — Ты уверена? — Уверена, — сказала она, раздраженная тем, что он сомневался в ней. Как будто он знал. Вообще-то, это она последние три недели разбирала записи и старые пыльные книги. — Так как же мы ему это дадим? — спросил Рон, появляясь рядом. Гермиона помешала зелье ровно пять раз против часовой стрелки, и перелила его во флакон. — Так же, как я вылечила его нос. — Она взмахнула палочкой за спиной, без единого звука снимая защитные чары, прежде чем закупорить фиал. Повернулась к Малфою, который все еще молчал, не сводя глаз с зелья в ее руке. Она ожидала, что он тоже начнет расспрашивать ее, она бы так и сделала, если бы они поменялась ролями, но он этого не сделал. Просто сел на стул в центре камеры и кивнул ей. Встряхнув флакон, отчего жидкость внутри стала мутно-черной, она потянулась к двери. Гарри поймал ее за руку как раз в тот момент, когда Драко заговорил. — Тебе нужно держать меня. — Его глаза были широко раскрыты, как будто он знал, что Блэк рядом, просто ждет подходящего момента, чтобы нанести удар. Ее руки вспотели, и флакон стал скользким, но она подчинилась, выпустив веревки из палочки и привязав его к стулу точно так же, как делала это раньше. Малфой выдохнул с облегчением, потянув за веревки и не обнаружив никакой возможности освободиться. Гермиона открыла дверь, зажав палочку в одной руке, а пузырек в другой и вошла внутрь. До того, как Гарри или Рон могли бы последовать за ней, она заперла за собой дверь и снова наложила чары. Оба недоверчиво посмотрели на нее, но она наложила заглушающее и отвернулась от них, прежде чем возникли вопросы. Стоявший в центре комнаты Малфой выглядел таким же растерянным. — Что ты делаешь?. — Она пересекла камеру на трясущихся ногах и встала перед ним. — Тебе не следует… Его глаза расширились от шока, когда она села к нему на колени, обвив ногами бедра. — Грейнджер, что ты… Она снова заставила его замолчать, на этот раз прижавшись губами к его. Долю секунды он не отвечал, но вскоре его глаза закрылись, а поцелуй стал взаимным. Он вздохнул, напряжение в его плечах немного спало. Ее палочка со стуком упала на пол, когда она обхватила его лицо и прижалась лбом к его лбу, щетина щекотала ее ладонь. — Ты имел в виду то, что сказал? — спросила она. — Что ты любишь меня. — Да, — сказал Малфой, и она отстранилась, глазами ища какие-либо признаки присутствия Блэка. Но нашла только жидкое олово и снова поцеловала его, на этот раз крепче, приоткрыв губы и надеясь, что он сделает то же самое. Когда он подчинился ее напору, она вложила в этот поцелуй все, что у нее было, прижимаясь и встречаясь своим языком с его. Его поцелуй стал диким, и рычание вырвалось из груди прямо ей в рот. Его тело сопротивлялось заклинанию, он снова боролся со своими путами, пытаясь либо вырваться, либо прикоснуться к ней. Она откинулась назад, снова изучая его лицо, в ответ глаза, теперь чернильно-черные, сверлили ее. —Ты говорил серьезно? — снова спросила она. — Когда сказал, что любишь меня. Шум крови стучал в ушах, пока она ждала его ответа. Мускулы его челюсти перекатывались под ее ладонью, а глаза горели огнем, но она не отвела взгляда. — Да, — сказал он, что больше походило на рычание, чем на настоящий ответ, и грохоча в нем, как землетрясение, вибрируя рядом с ее грудью. Она искала на его лице ложь, признак того, что это был трюк, но она могла видеть его насквозь, как сквозь стекло, и в его взгляде не было обмана, только желание. — Да, — повторил он, и впервые она уловила отчаяние в его голосе, потребность, чтобы она поверила ему, маленький намек на уязвимость пробивающийся сквозь его фасад. Она поднесла зелье к их лицам, и его глаза в гневе устремились на него, брови нахмурились, а плечи резко подались вперед, чтобы разрушить ее чары. Но она поднесла зелье к своим губам и одним плавным движением осушила склянку до дна. Она уронила его на землю, стекло разбилось вдребезги, под стать треску внутри ее груди, как будто что-то пыталось прорваться сквозь грудину, и она задохнулась. Она схватилась за его рубашку, чтобы не упасть. Боль грохотала внутри, пульсируя и сжимаясь, как что-то живое, пробивающее себе путь на поверхность, и, несмотря на жжение, на всепоглощающий огонь, пробегающий по ее конечностям, она почувствовала себя живой.

***

Она пришла в себя на полу камеры, как будто просто очнулась ото сна, настолько глубокого, что он оставил после себя головокружение и тошноту. Руки заскользили по полу, когда она попыталась встать. Она все еще была там, та же Гермиона, которой всегда была, только теперь… как-то иначе. Голос морали, совести, который управлял ею в течение многих лет, умолк, полностью заглушенный зельем и той версией, которую она тщательно скрывала под носом у своих друзей. Она все еще любила их, где-то внутри, но перебила эту любовь пульсирующим жаром, свобода была такой осязаемой, что ей казалось, будто она могла бы взлететь… если бы только ей удалось сначала встать. Ее рука нащупала край металлической койки, и она подтянулась, мышцы казались мягкими и дрожали, как у птенца, но слабость медленно исчезала. С каждой секундой Гермиона становилась сильнее. Какой-то звук слева привлек ее внимание, слабое бульканье, и она повернулась к двери камеры. Зрелище, представшее перед ней, заставило бы ее предыдущую версию отшатнуться назад, но она больше не была слабой. Кровь. Она была везде, покрывая стены подвала, разбитые склянки и зелья, сломанное оборудование, перевернутые столы выгнутыми ножками, раскиданные повсюду щепки. Блэк стоял, возвышаясь тенью, посреди кровавой бойни, и ее глаза видели только его, а не изуродованные тела, которые когда-то были ее друзьями. Он направился к ней, мерцающий свет свечей превращал его в силуэт. Его палочка выпала из рук, но его глаза оставались сосредоточенными на ней, два мерцающих огонька пробивались сквозь темноту. Она встретила его как полагается, отказываясь бояться, отказываясь отступить назад, пока его рука смыкалась вокруг ее горла, прижимая к каменной стене. Его пальцы были влажными, скользя по коже, как по горячему маслу, но кровь на ладонях только усилила его хватку. Кончики ее кроссовок задели камни, когда он оторвал ее с пола, но она все равно не отвела взгляда. Капли крови стекали по его щекам, а волосы были мокрыми от нее. Глаза, похожие на бушующее море, смотрели пристально, черные и бездонные, но его взгляд был подвижным, жидким огнем. Она напряглась, сама ее кровь взывала к нему. — Не жди цветов, — прорычал он. Она рассмеялась, и этот звук был непривычен для ее собственных ушей. — Я не хочу гребаных цветов. Он опустил ее обратно на пол, но его рука по-прежнему крепко сжимала шею. — И чего же ты хочешь? Та же улыбка, которая заставила ее сердце воспарить, тронула его губы, кровь на них растрескалась. Она не колебалась, теперь ответ на этот вопрос был ей известен. — То, что ты мне обещал. То, чего я заслуживаю Его подбородок слегка опустился, а глаза стали хищными, как у стервятника, рычание было таким низким, что звучало мурлыканьем из глубины его груди. — Кому ты принадлежишь? — спросил он. Этот ответ, как и предыдущий, пришел так же естественно, как биение сердца, как дыхание. — Себе. Его брови нахмурились, хватка на ее горле немного усилилась. Она оставалась спокойна. Она больше не боялась его. — Но ты можешь быть вторым. И тогда его голодная ухмылка вернулась, он прижал свое тело невероятно близко. Она буквально слышала, как затрещали ее кости. И грянул гром, когда их губы встретились, а души слились.