Так в янтарь попадают мухи

look me in my eyes, baby i've been high since last friday lil peep — gucci mane

Впервые за всю эту мутную историю Рыжий ловит предчувствие, что ему пиздец, еще в самом начале — когда поднимается на верхний этаж стеклянной высотки в слишком просторном, слишком сверкающем лифте. С непривычки закладывает уши, и Рыжий сглатывает кислую слюну, отворачиваясь от своего отражения. Пялится под ноги, в глянцевый мраморный пол, ветвящийся прожилками. Вообще-то своей чуйке он привык доверять. Наверное, благодаря этому Рыжий до сих пор жив и относительно здоров — несколько шрамов не считаются. Внутренний голос всегда предупреждает, если пора уносить ноги. Пару раз Рыжий решил от него отмахнуться — так шрамы и получил. Не стал он его слушать и в тот день, когда согласился устроиться к Шэ Ли. Хотя предложением о работе назвать это было сложно. Рыжий у Шэ Ли в долгу, и охуенно большом, поэтому выбирать не пришлось — стоило только вспомнить, благодаря кому удалось расплатиться с коллекторами (после их визитов маме каждый раз становилось плохо с сердцем), как внутренний голос мигом подзаткнулся. Где еще Рыжий, вчерашний школьник, нашел бы столько бабла? А так и долг отдает, и на жизнь кое-что остается. Вот только не надо сразу надумывать — никакой уголовщины. Рыжий подобной херней не занимается. Хотя Шэ Ли — тот еще тип и наверняка втихую разную грязь проворачивает. А так у него — агентство, и Рыжий там, стало быть — домработник, ну или как это называется: драит чужие квартиры, готовит еще иногда. Бесит, правда, что дело приходится иметь не с обычными, человеческими людьми, а богачами вроде сегодняшнего клиента. Такие живут в домах с шикарными холлами и лифтами размером с комнату Рыжего. Он вместе с мамой ютится в квартирке, похожей скорее на нору. Убого звучит? Зато там уютнее в тысячу раз. У богатых свои заскоки, и Шэ Ли на этом неплохо зарабатывает. Им, например, важно, чтобы никто не узнал, что приходится убирать после их попоек. Рыжий как-то спустил у одного из таких в ванне мутную воду и обнаружил… Ну уж нет, нахер не нужно об этом вспоминать. Он даже за бутылкой пива поржать (скорее, поблевать) о таком не расскажет — и не потому, что все вот эти правила конфиденциальности. Хотя и они тоже. Рыжий просто делает свою работу — молча. Получает деньги. И не его это дело, как там и кто со скуки развлекается. Мысли спотыкаются о темный взгляд: дверь квартиры распахивается, едва он успевает к ней шагнуть. Лифт позади закрывается почти неслышно — наверное, с похожим звуком затягиваются силки. — Привет, — царственно полуулыбается плечистый, высокий парень в испещренном логотипами халате, — ты же из клининга? Проходи. И Рыжий проходит. Расшнуровывает у порога стоптанные кроссы, вешает на крючок куртку, стискивает пальцами чемодан со всякой химией и инвентарем для уборки. И старается — почему? — на этого парня не смотреть: сердце зачем-то ебашит так, будто Рыжего зажали в глухой подворотне и сейчас будут пиздить до кровавых соплей. Ощущение жутко странное. Поганое предчувствие разрастается, поэтому он мысленно даже прикрикивает на себя: нечего тут… панику на пустом месте разводить! Что произошло-то, чтобы так напрягаться? Он ведь и не в подворотне какой-нибудь вонючей, а в огромной квартире с крышесносным видом на город. Вид действительно впечатляющий настолько (и это утром — вечером, наверное, еще красивее), что Рыжий на пару секунд на него залипает, и только после замечает, какой вокруг срач. Ловит насмешливо-самодовольный взгляд справа — смотрит так, потому что точно заметил, как Рыжий уставился в окно, и от этого осознания окатывает злой волной. Не хватало еще кормить чье-то чувство собственного превосходства. Злость в итоге всегда помогает, прочищает мозги, и, хотя Рыжий ненавидит ее испытывать — изматывает — ничто больше не придает ему столько сил и смелости. — Шприцы есть? — резко спрашивает он. Ебнуться можно — вот — первые слова, которые слышит от него эта квартира. Взгляд у клиента приятно меняется на растерянный. Но тот хорошо держит себя в руках, поэтому растерянность проблескивает всего на секунду. — А что, — снова растягивает губы в улыбке; ну и огромный же у него, сука, рот, — если не вмажешься, работа не пойдет? Рыжий застывает, пару мгновений не втыкая, о чем речь. — Что вы… — он, по ходу, даже краснеет шеей — это всегда по-дурацки выглядит, и никак не проконтролируешь, — я должен спросить, есть ли в квартире использованные шприцы. Такие правила. На этот случай (не такая уж и редкость) у Рыжего с собой — очень плотные перчатки. Правда, он и так их надевает в некоторых квартирах — если мусора оказывается до того много, что сгребать в пакеты приходится не глядя, — а тут похожая ситуация. И не зря, кстати, перестраховывается — пару раз бывало, что клиенты какого-то хера про шприцы не признавались (или правда забывали?), а потом такие: ой! И доплачивали Рыжему в карман, лишь бы он начальству не настучал. Агентства вроде того, что держит Шэ Ли — не какие-то рядовые клининговые конторы и очень ценятся; мы приберем весь ваш позорный срач и даже в полицию звонить не будем, обнаружив чью-нибудь конечность в морозильнике, но хоть один серьезный косяк с вашей стороны — вроде такого вот замалчивания или приставаний к сотрудникам (Рыжему повезло обойтись без этого говна, но у других доходило пиздец до чего — и хуи в рот засовывали, и пушки) — и вы попадаете в черный список, из которого выбраться можно только за очень, очень, очень большие деньги. Рыжий столько нулей даже навоображать не сможет. Черный список, кстати, общий для всех элитных агентств — так что прежде, чем пиздеть об иглах или дрочить на домработника без его согласия, подумайте трижды. — Я что, похож на торчка? — вдруг серьезно спрашивает парень, и Рыжий понимает две вещи: тот, скорее всего, его ровесник или чуть старше; глаза, от взгляда в которые хочется прихватить чемоданчик и бежать из этого небоскреба подальше, хер положив на Шэ Ли — не черные, как ему показалось сначала, а серые. Такой срач обычно торчки и разводят. Ну или вчера он закатывал вечеринку человек на пятьдесят. В его огромной квартире поместилось бы, наверное, все сто. Рыжий отвечает не сразу. Почему? Хуй знает, может, ему хочется побесить странного торчка-не-торчка, потомить его в ожидании. Нет, господин, вы совершенно не похожи на наркомана, следует ответить мгновенно — он-то, скорее всего, вообще ждать не привык, — и пусть голос еще дрогнет. Рыжий окидывает взглядом: черные влажные (после душа, наверное) волосы — передние пряди уже подсохли и торчат в разные стороны; синяки под глазами (уж точно не от работы в две смены); ресницы как у девки, длиннющие, а белки красноватые — воспаленные (зрачки, насколько отсюда видно — вроде нормальные); рукава халата закрывают руки почти до кистей — следов от уколов, которые должны были бы выдать, не разглядеть. Но наблюдения Рыжий решает оставить при себе. Клиент как раз приподнимает одну бровь, показывая, что молчание затягивается. Ощущается это маленькой победой. — Я не врач — такие вещи определять, — отрезает Рыжий, бу́хая чемодан на край острова, отделяющего кухонную зону от гостиной (больше некуда, все же засрано), — мое дело — убираться. И про шприцы я спросить обязан, поэтому… — И все же, — не унимается, и Рыжий думает: доебался так крепко, как будто ему реально важно его, Рыжего, ценное нищеебское мнение, — похож или нет? Это совершенно тупой разговор, который даже разговором не назвать. Вот вроде бы побесить хотел Рыжий, а бесится в итоге сам — и потому, конечно, нападает: — А я? — отвечает он вопросом, не глядя никуда, кроме содержимого чемодана — тот открылся с приятным щелчком и раззявил пластиковую пасть, обнажив пшикалочно-губковые внутренности. Знакомые предметы в сгущающемся абсурде слегка успокаивают. — Похож на торчка? Который работать не сможет, пока не вмажется. Схавал, а? Молчит — думает, наверное, что ответить. Или не надо было… клиент все-таки, еще побежит жаловаться Шэ Ли на непозволительную грубость (какие мы нежные), а тот — с него станется — платить за сегодня не будет. — Я зря это сказал, — говорит наконец таким тоном, будто не издевается и реально искренне сожалеет, — извини. И никаких шприцев в квартире нет — ни использованных, ни новых. Рыжий хмыкает себе под нос. Отлично (хотя фоном в голове бьется: извинился?! Такие как он — умеют?) — можно наконец-то приступить к уборке. Уточняет: часа три минимум уйдет на кухню с гостиной, ванную и спальню, ну, вам об этом еще по телефону должны были сообщить. Дома у себя Рыжий, переделывая дела по хозяйству, любит послушать в наушниках музыку — но не на работе. Иначе почему-то всегда кажется, что на плечо резко, как в хоррорах, ляжет чужая рука. Он не надевает наушников, даже если налакавшийся клиент крепко спит где-нибудь в дальней комнате — на любой территории, кроме собственной, Рыжий собран болезненно, до гудящей в башке тревожности. А сейчас тревожно даже больше обычного. Этот хер еще и смотрит на него. Рыжий кожей чувствует, как он наблюдает за каждым движением. А ничего интересного не происходит, так нахуя? Боится, наверное, что что-нибудь спизжу или сломаю, решает Рыжий, и, выудив плотные перчатки из чемодана (он тоже ему не доверяет, с чего бы?), как можно ровнее говорит: — Я работаю аккуратно, ничего не разобью и лишнего не выкину, можете не волноваться. Хмыкает теперь уже клиент. Рыжий облегченно думает было, что тот сейчас уйдет куда-нибудь вглубь квартиры, но через несколько секунд слышит серию звуков: как глухо пружинит диван и щелкает зажигалка. Как жадно затягиваются. Рыжий ненавидит, когда на него пялятся за работой, да и вообще... Кому это может понравиться? Разве что каким-нибудь выпендрежным придуркам. А сейчас на Рыжего смотрят вместо телека, и не спрашивайте даже, почему он так в этом уверен — вы бы под этим взглядом (под ним до сведенных мышц каменеет спина) тоже не с первого раза разорвали упаковку мусорных пакетов. — Я не настолько старый, — вдруг сообщает эта пиздоблядская доставучка, выдыхая дым — сигареты наверняка дорогие, поэтому запах не такой уж и противный, — чтобы ты обращался ко мне на «вы». Как тебя, кстати, зовут? Рыжий молчит и методично сгребает с кухонного острова мусор: коробки из-под пиццы, пустые банки содовой, бутылки (выливает в заставленную посудой раковину остатки виски и водки), какие-то пустые зиплоки, бумажки… кажется, и правда была вечеринка. Так тяжело на ней пришлось, что теперь вот — синячищи под глазами. — Ты меня слышишь? Рыжий быстро смекает: парень решил поиграть в дурака. Как будто не знает, что здесь друг другу не представляются — сотрудникам имен клиентов не сообщают (бывают, правда, известные настолько, что этого и не требуется, но в таком случае — автографов не просить и в многолетнем фанатстве не признаваться), клиентам тоже никакой личной информации не дают — все претензии и вопросы решаются через агентство. Приходишь, убираешься, может быть, готовишь, уходишь — и никаких задушевных разговоров. — Рыжий, — отвечает чужим каким-то голосом. Это прозвище он все равно слышит чаще настоящего имени. Пусть только отъебется наконец. Хотя позже Рыжий вспомнит об этом моменте, думая — не повелся бы на его игру, глядишь, и обошлось бы. И жил бы себе нормально. А может, ему просто хочется так думать, и на самом деле вся эта ебала была неизбежной, прописанной свыше каким-то подбухавшим сценаристом. — Так и звать тебя, что ли, — щас точно что-нибудь обидное ляпнет, — Рыжим? Надо же, не ляпает. — Так и зови. Блин, пакеты еще эти выносить потом — за один заход точно не получится. — А я — Хэ Тянь. Приятно познакомиться. В голову ничего не приходит — не актер, наверное (хотя с такой внешностью…), значит, сын чиновника или бизнесмена, проматывающий папины деньги. Рыжему, на самом-то деле, похуй. Он этой информации вообще не просил. Но мажор — вроде как клиент, хоть и надоедливый до жути. Поэтому он пересиливает желание промолчать и бросает короткое: — Ага. Нормальный человек на месте Рыжего обязательно улыбнулся бы. Ну да, и все это было бы уместно на детской площадке, если бы им было года по четыре. Хэ-как там его-Тяню оставалось бы сказать только: давай дружить. Но даже думать об этом тупо. И сейчас, и всегда они были из разных миров, и встретиться могли только так: потому что Рыжему выпал случай поприслуживать. У него нет проблем с тем, чтобы за кем-то убирать, он своей работы не стыдится, но это довольно унизительно — то, что сейчас происходит. Хэ Тянь как будто в зоопарк пришел. Невиданное, блядь, развлечение. Рыжий мог бы решить, что он — фетишист-дрочила на горничных, но после того случая с Цунь Тоу (об этом как-нибудь в следующий раз) Шэ Ли принял решение отказаться от (вполне обычной, без ебаных оборок) рабочей формы. Все теперь носят свое, удобное (и, к сожалению, сами же стирают) — Рыжий обычно надевает безразмерные мерчовые футболки и джинсы, которые не жалко. Даже отвернуться или уйти остопиздевшего клиента не попросишь — это все-таки его квартира. А спустя пять минут, позорно потея спиной и затягивая туго набитый мусорный мешок, думает: хотя хуле нет? Работать-то мешает. Рыжий оборачивается, удостоверившись, что чуйка не дала сбоя — тот пялится прямо на него, как-то даже жутковато, — и говорит, вновь ощутив поднявшуюся волну злости (это каждый раз происходит быстро, в полмгновения): — Эй! Хэ Тянь приподнимает брови, слегка улыбаясь. Ему, кажется, вообще не стыдно оказаться подловленным за разглядыванием. У Рыжего от улыбочки этой начинает рвать башню, потому он бычит уже совсем открыто — ну захочет Шэ Ли его сегодняшней зарплаты лишить, пусть лишает, все лучше, чем цирковой обезьянкой себя ощущать: — Обязательно сидеть и лупиться на меня? Сказал же, ничего не спизжу и не сломаю! Я, блядь, не представление давать пришел, а работать. Не, ну серьезно, вы свидетели — он терпел до последнего. Сейчас Хэ Тянь должен охуеть, возмутиться, вышвырнуть его и позвонить в агентство — Рыжий уже начинает подсчитывать в уме, сколько из-за этого потеряет бабла и будет вынужден выслушать. Тот открывает рот, продолжая улыбаться, но сказать ничего не успевает: в гостиной появляется блондинка в футболке не по размеру — чужой, видимо, — и садится рядом с Хэ Тянем на диван. Говорит томным голосом: ночь была прекрасной, я проснулась, а тебя не оказалось рядом, и пытается то ли обвить его руками, то ли поцеловать, но он ловко уворачивается. Тогда блондинка поджимает красивые пухлые губы и, бросив взгляд в сторону кухни, замечает Рыжего. Он резко отмирает и начинает заполнять второй мусорный мешок. Заебали. — Ты уже успел заказать клининг! — Голос у нее приятный, но тоном таким говорят с маленькими детьми, у которых получилось нарисовать на удивление удачную загогулину. — Вчера было жутко весело, мне девчонки только что писали, сказали, обязательно нужно будет повторить! Вэй Лин даже нормально домой доехать не смог, разбил новую тачку, представляешь? На самом — ни царапины!.. Послушай, Хэ Тянь, а у нас ничего не осталось? Рыжий с неожиданным мрачным весельем представляет, как она стала бы шариться по столу в поисках недопитых бутылок. Он уже все вылил. — Нет. — Тон у Хэ Тяня совсем другой, и Рыжий это скорее чувствует, чем слышит, бред-то какой. — Было и правда весело, но тебе, кажется, пора — мне еще нужно успеть собраться, чтобы сходить на тренировку. Секундное молчание. — Да ладно тебе, Хэ Тянь, — она произносит его имя с придыханием, как в порнухе, — неужели ты не хочешь отдохнуть после вчерашнего? Мы можем заказать еды и посмотреть фильм или поесть в ресторане на первом этаже — я видела, что там… — Звучит прекрасно, — даже Рыжий понимает, что она его уже заебала, — но у меня режим, который я должен соблюдать. — Я могу подождать тебя здесь, пока ты тренируешься. В ее голосе столько унизительной надежды, что Рыжему, блин, самому становится неловко. С одной стороны, Хэ Тянь, переключившись на девицу, теперь на него не пялится, с другой — приходится наблюдать эту дешевую драму. Рыжий успевает завязать второй пакет с мусором, когда слышит якобы спокойное, но раздраженное: — Не стоит. Футболку можешь оставить себе. Я вызову такси, не волнуйся. А потом, заливая чистящим средством липкую, всю в пятнах, столешницу, улавливает из коридора: — Ты мне позвонишь? Пиздец! Ну нахуя так клянчить? — Конечно. Хэ Тянь возвращается в гостиную спустя несколько минут, когда Рыжий начинает складывать грязные тарелки в посудомоечную, оглушительно ими грохоча. Капсул, конечно же, нигде нет. Придется спросить — перемывать всю эту гору руками совсем не хочется. Рыжий выпрямляется, находя взглядом Хэ Тяня — тот сидит спиной к кухне на диванном подлокотнике, смотрит на расстилающийся за окном небоскребный город и снова курит, — но задает не тот вопрос, который собирался: — Ты всегда так легко людям пизди́шь? Хэ Тянь поворачивается к нему, одновременно вдавливая недокуренную сигарету в пепельницу, которую держит в правой руке. Пальцы у него до того длинные, что на этом зрелище можно капитально зависнуть. — Ты о чем? Рыжий хмурится. Он чувствует себя странно — и с каждой минутой пребывания здесь эта странность все отчетливее растаскивает его мысли и чувства в противоположные стороны. Ему хочется свалить или — на худой конец — просто не говорить ни слова; ему хочется остаться и нести гребаный бред. Молчи, бля, просто молчи. — Ты ведь не собираешься ей звонить. И на тренировку не собираешься — я же сразу сказал, что мне убираться здесь часа три, не оставишь же ты меня одного в квартире. Поэтому мне и стало интересно… ты всегда так легко людям пиздишь? Никто уже на тебя не пялился, и можно было спокойно убираться, так зачем брать и раскрывать рот? Сейчас Хэ Тянь ответит: это не твое дело, Рыжий; пошел на хуй, Рыжий; как ты себе позволяешь со мной разговаривать, прислуга, один звонок твоему боссу… А, может, начнет оправдываться. Смешно выйдет. Хэ Тянь долго молчит, просто смотрит ему в глаза. Волосы у него уже почти высохли, и лежат теперь в еще большем беспорядке. Он успел переодеться: простая (хотя наверняка дорогущая) белая футболка оттеняет оливковую кожу, натягивается на широких плечах, серые треники почти сливаются с диваном. В конце концов Рыжий отводит взгляд. Открывает один за другим кухонные шкафчики — тут есть все, даже нераспечатанная пекарская бумага, формы для маффинов и миндальная мука, — в пятом или десятом по счету находится и упаковка капсул для посудомоечной. Рыжий выуживает одну и выбирает цикл стирки. Осталось отмыть раковину — она огромная, удобная. Он уже оттирает въевшиеся в нержавейку кофейные пятна, как слышит: — Мы с ней вчера… в общем, потом я просто вырубился. Обычно я ни с кем не ночую. Когда проснулся и увидел, что она спит рядом, был так зол, что не стал ее будить. Не хотел на ней срываться. Вроде как сам виноват, что сразу такси ей не вызвал. Ядреное средство пора бы уже смыть, но Рыжий продолжает как дурак растирать пену. И Хэ Тянь наконец договаривает: — Мне не нравится это. Ну, врать кому-то. Только после этого Рыжий включает воду, аккуратно вымывает раковину. Она сияет прямо как в рекламе. — Понятно, — говорит спокойно, — значит, когда пиздишь, умираешь от угрызений совести. Хэ Тянь смеется, но как-то невесело. Звучит это зловеще. — Можно и так сказать. Рыжий снова оглядывает гостиную — пол усеян конфетти, на кофейном столике — куча барахла. Хэ Тянь смотрит на него со странным выражением лица, каким-то неправильно-уязвимым, потерянным, и это неожиданно крепко бесит. — Не делай вид, что тебе не нравится, как она перед тобой унижалась, — огрызается Рыжий, потому что хочет, чтобы это смазливое ебало выражало только то, что ему полагается выражать — высокомерие. И добивается своего. — Зарываешься, — коротко бросает Хэ Тянь, и его открытый взгляд как по щелчку запирается под маску: он расплывается в очередной улыбке. А потом в два шага сокращает расстояние — Рыжий реально не понимает, как он проделывает это так быстро — и почти нависает над ним. На полголовы выше точно. Рыжий усилием воли расправляется с рефлекторным желанием съежиться. У него даже получается не отдернуться. Внутренний голос вопит о том, что он наконец-то нарвался; о том, что Хэ Тянь — ебнутый, его, блядь, следует опасаться. Так смотрели на Рыжего все, от кого ему повезло — или нет — унести ноги. Перед первым ударом в лицо или солнечное сплетение, перед привычным оскорблением (закончишь так же, как твой папаша); перед угрозами, попытками заставить что-нибудь сделать (ты же знаешь, что от меня зависеть лучше, чем от выбивателей долгов, правда же?). Внутри, больше не сдерживаемая уговорами, что все на самом-то деле в порядке, расцветает тревога, и Рыжий понимает: он был готов к драке еще в тот момент, когда переступил порог этой квартиры. И, как всегда, все сделал для того, чтобы до нее довести. Но Хэ Тянь не бьет (по крайней мере, физически; по крайней мере, пока). — Знаешь, а я ведь могу убедительно поговорить с твоим боссом, — ну неужели он все-таки это сказал, — и выкупить тебя, и ты будешь убираться здесь каждый день, разряженный в костюм эпохи Мин, если я того пожелаю. Пару секунд Рыжему кажется, что он ослышался. — Что за хуйню ты несешь? — хрипит он. — Я не вещь, чтобы меня можно было купить. Ну да, конечно, услужливо возникает в голове. Поэтому ты и работаешь на Шэ Ли, пидорасишь золотые толчки в чужих домах и, конечно, в любой момент можешь взять и уйти. Правда же в том, что твой тупой папаша продался когда-то кредиторам, а когда перестал выполнять их условия — загремел в тюрьму. И теперь уже ты, отрабатывая его долг, продался Шэ Ли и не можешь уйти, пока он сам не отпустит, пока не решит, что вы в расчете — иначе найдут тебя где-нибудь за мусорными баками с дыркой в печени. Он это доходчиво объяснил. Чем не ебаное рабство? Хэ Тянь всматривается в его глаза с таким ликованием, как будто умеет читать мысли. И в этот момент Рыжий окончательно осознает: все люди делятся на тех, кто покупает, и тех, кто продается. Рыжий не хочет ни продаваться, ни покупать, но никто его не спрашивал. Его тошнит от таких самоуверенных уебков, как Хэ Тянь, а еще тошнит от себя — и это, пожалуй, даже противнее. — Мне нужно работать, — цедит Рыжий, скрывая страх (херово получается), и выныривает из ловушки между столешницей и Хэ Тянем. Тот бы легко мог Рыжего перехватить, но выпускает его, не шелохнувшись. Рыжий хватает из чемодана, который остался лежать на острове, нужное, меняет перчатки (на такие же плотные) и уходит ванную (как и думал — первая дверь справа) — корячиться под хэтяневским взглядом на полу прямо сейчас, собирая конфетти, он не в силах. Паническое подозрение, что Хэ Тянь за ним последует, не сбывается. Здесь тоже очень просторно. Рыжий невольно думает — зачем одному человеку столько места? Надежда на то, что работы в ванной окажется так же много, как на кухне, быстро растворяется. В тумбе под раковиной в ряд стоят средства в монохромных флаконах, в шкафчике — сложенные аккуратной стопкой чистые полотенца. Рыжий стаскивает с перекладины использованное — оно слегка влажное, — и закидывает в стирку. Душевая кабина и ванна выглядят чистыми, но он все равно щедро заливает их химией и начинает оттирать. У Рыжего колотится сердце. Не от старательной уборки, а от злости на себя — что бездарно и бессмысленно нарвался; на Хэ Тяня — что он, стоило только обстановке накалиться, начал козырять своим положением. Хотя чего от него было ожидать? Просто очередной самоуверенный богач. Хотя бы толчок у него не золотой. И шприцев действительно — нигде нет. Когда Рыжий выходит обратно в гостиную, Хэ Тянь, развалившись на диване, слушает (а здесь реально крутая акустика) какой-то заунывный англоязычный рэп и снова курит — но не сигареты. Поаплодируйте сдержанности Рыжего — он умудряется не отпустить никакого комментария про неторчковость Хэ Тяня. Пару раз он, правда, и сам курил траву, но ему не особенно понравилось. Хотя было весело смотреть на тупое выражение лица Цунь Тоу. Рыжий тогда даже засмеялся, и Цунь Тоу при виде этого вообще забился в истерике, сквозь слезы выдавливая: ну ты даешь, столько лет общаемся, не знал, что ты умеешь, братан! В шкафчике с полотенцами оказались и полезные вещи вроде щетки для подметания — Рыжий захватил ее, чтобы сгрести с пола ебучее конфетти. За следующие полчаса Хэ Тянь не говорит ни слова. Докуривает — в воздухе остается терпкий узнаваемый запах — и начинает копаться в телефоне. Рыжий каждый раз, когда исподтишка поглядывает, натыкается на это зрелище. Дно мусорного пакета усеивается конфетти, очередными бутылками, пустыми упаковками (без мусора здесь, на самом-то деле, до неуютности пусто), и Рыжий наконец доходит до кофейного столика, напротив которого сидит, не отлипая от экрана телефона, Хэ Тянь. Рыжий опустошает полную пепельницу (думает: хорош спортсмен — как он после этого еще тренироваться умудряется? судя по плечищам, упахивается в зале; нет, Рыжий не завидует), протирает поверхность стола, а потом — уже с полминуты ощущая, как жжет виски, — поднимает голову и напарывается на взгляд: по серой радужке разливаются чернющие зрачки. Кажется, что эта чернота вот-вот заполнит и розоватые склеры, и все пижонское лицо, и пространство вокруг, и его, Рыжего — сожрет следом. Хэ Тянь не смотрит — гипнотизирует. Рыжий замирает с тряпкой в руке, сердце снова бьется тяжелее. Он бы хотел сказать себе, что испытывает понятный, как в тех самых вонючих подворотнях, страх, но не только его, и — ясно вам?! — не собирается в этом копаться. Ему снова хочется сбежать; он не может пошевелиться. Рыжий говорит себе: этот парень просто обдолбался и теперь пытается тебя, придурка, закошмарить. Чтобы в очередной раз позабавиться. Как над той унижавшейся девчонкой. Злость от этой мысли наконец перевешивает все остальное и не подводит — возвращает способность двигаться, но тут Хэ Тянь разлепляет сухие губы и произносит чуть сипло: — Приготовишь обед? Вместо уборки в спальне. Продукты у меня есть. Рыжий фыркает, бросая тряпку в пакет и завязывая его. Хэ Тянь долго не думает — использует самый, видимо, привычный аргумент: — Я тебе заплачу. Рыжий смотрит на него, расслабленно закинувшего ногу на ногу, сверху вниз, и по-глупому радуется этому крошечному мнимому превосходству. Домработники из агентства — по желанию клиентов — могут не только убираться, но и готовить, хотя об этом просят нечасто. Видимо, заказать еду из ресторана проще. Но Рыжему готовить нравится гораздо больше, чем… если честно, то — чем что-либо еще делать. Если бы не работа у Шэ Ли, то он устроился бы, наверное, в какую-нибудь забегаловку — куда взяли бы — чтобы потом попытаться пробиться туда, где можно готовить по-настоящему интересное. Да, Рыжий иногда позволял себе мечтать об этом, но недолго, в минуты слабости — потому что смысла в этих мечтах не было. Ему еще годами на своем месте долг отрабатывать. В этой квартире крутая кухня, которой совершенно точно не пользуются — просто закупили когда-то всю утварь и продукты по огромному списку. У Рыжего дома даже плиты нормальной нет — только настольная на две конфорки, и едва-едва хватает места для разделочной доски. В таких условиях все удовольствие от процесса теряется. Ему несколько раз уже доводилось готовить на огромных кухнях в клиентских домах — знает, с чем сравнивать. Да и если на выбор — готовка или уборка спальни, а, значит, и постели, где этот хмырь всю ночь ебался, то ответ — очевиден. Только вот соглашаться на условия Хэ Тяня после издевательского выпада насчет того, что он может его, Рыжего, купить — не особенно хочется. Тот как будто слышит эти сомнения и оглашает ставку: — Тысяча юаней. Рыжий смотрит на Хэ Тяня недоверчиво. Врубается рациональность: речь идет не о чем-то унизительном — всего лишь о готовке, и не придется закидывать в стирку его обкончанные простыни. На тысячу юаней можно купить маме хороший подарок на день рождения… — Ладно, — отвечает Рыжий и кривится, когда видит, как улыбается на это Хэ Тянь, — что ты хочешь? Убираясь, он выкинул из холодильника десяток контейнеров с испортившейся едой на вынос, но продуктов там осталось достаточно. Есть из чего выбрать. — Если я скажу, чего хочу, — уголки хэтяневского рта снова разъезжаются, и в сочетании с его глазами выглядит это демонически, — ты от шока не оклемаешься. Рыжий зыркает на него недовольно — что он несет? — Я про еду, приду… в общем, сам посмотрю. И, помыв руки, заглядывает в холодильник. У него тут хороший кусок говядины и овощи — решено. — Всегда покупаю продукты в надежде, что что-нибудь приготовлю, — от хрипотцы в голосе Хэ Тяня затылок покрывается мурашками, и Рыжий медленно выдыхает, — но у меня даже рис в рисоварке превращается в говно. Рыжий все время, что находится в этой квартире, на взводе — то страх, то тревога, то хер пойми что наступает волнами, — но, нарезая ингредиенты, он как будто бы успокаивается. Ножи острые, явно дорогие. Рыжий знает, что у каждого крутого шеф-повара — свой набор ножей. Он сейчас ощущает себя как на съемках кулинарного шоу и ловит себя на том, что почти улыбается — самым краем рта. Хэ Тянь, конечно, все портит. Он подходит, чтобы налить себе стакан воды, но не уходит (например, на хуй), а остается, оперевшись спиной о столешницу, и смотрит, смотрит, смотрит. Рыжий искренне не понимает, что он там высматривает, и готовится уже во второй раз за сегодняшний день сказать, что зае… — У твоей семьи что — был ресторан? На мгновение Рыжий замирает — этот придурок ничего о нем не знает, но попал в точку. Из-за этого, наверное, Рыжий даже не стал молчать и отнекиваться: — Что-то вроде того. Он ожидает вала вопросов — этого не происходит. На фоне продолжает дубасить какой-то рэп (он заглушает даже гул вытяжки), который больше подошел бы тесной квартирке, куда набились потусить подростки, но не этому, как в рекламе пишут, элитному жилью. Хэ Тянь, чиркнув зажигалкой, закуривает, и Рыжий понимает, что уже почти смирился с тем, что тот смотрит. Ну и скучно же ему живется, проскальзывает издевательская мыслишка, раз из развлечений у него — пасти, как чужой человек убирается и готовит. — Все, — бросает Рыжий, намыливая руки, — можешь есть. Хэ Тянь к этому моменту скурил, кажется, две или три сигареты подряд. — Пообедай со мной, — произносит вдруг он, — ты же точно голодный. Еды даже на троих хватит, и Рыжий в самом деле проголодался. На такие запахи любой слюной бы изошел — но он мнется, не может взять и согласиться. Приготовить клиенту по его же просьбе вместо уборки в одной из комнат — куда ни шло, но обедать вместе… Да еще и в этой странной квартире после этих странных разговоров. Работа закончена — свалить бы. Тем более, что сегодня больше заказов никаких не поступало — телефон в кармане джинсов молчит. Хэ Тянь решает за него: достает из шкафчика посуду и палочки на двоих. Садится на высокий стул — у острова с каждой стороны таких несколько. Рыжий вытирает руки, занимает себя тем, что закидывает в посудомойку пару ножей и разделочную доску. Раскладывает наконец еду. Пододвигает одну из тарелок Хэ Тяню, садится напротив. Рыжий уже почти подносит палочки ко рту, как замирает — Хэ Тянь, проглотив пару кусков, расплывается в такой сумасшедшей улыбке, что смотреть на него становится страшно. — Ты, — заявляет он ему, едва прожевав, — просто бог. И, помолчав, добавляет: — Не знаю, как у тебя это получилось, но так мне в детстве готовила мама. Рыжий вздрагивает. У него ощущение, что он пилотирует самолет, и системы вопят о том, что вот-вот ему придется столкнуться с землей. — Я пойду, — говорит он, стремительно соскакивает со стула, под блаженно-растерянным зрачковым взглядом захлопывает чемодан и в два шага оказывается в прихожей. Завязать, завязать, блин, кроссы, не забыть куртку. Рыжий толком не думает — сложно думать, когда в голове стучит: вали! вали! вали! Хэ Тянь, казалось, так быстро двигаться сейчас не может, и все же — почти перехватывает Рыжего, когда тот распахивает дверь и, словно вырвавшись из заколдованного места, переставляет непослушные ноги, преодолевает эти пару метров, ожесточенно тыкает кнопку лифта. — Ты мусор не вынес, — доносится ему хрипловатое в спину. Ну блядь! Рыжий выругивается вслух. — И ты мне за это должен, — продолжает Хэ Тянь, когда Рыжий прыгает в мраморно-зеркальную коробку, — ответить на один вопрос. Закрывайся же! — Как тебя на самом деле зовут? У него глаза объебанного в хлам человека. И он еще спрашивал о том, похож ли на торчка? Хотя Рыжий, видимо, надышался тоже, потому что за полсекунды до того, как смыкаются двери, произносит: — Мо Гуаньшань. Он успевает увидеть улыбку Хэ Тяня — и это зрелище ему, блядь, снится потом в кошмарах.