Так в янтарь попадают мухи

what’s your blood type? what does it taste like? yung lean x bladee — highway patrol

В первый раз они встретились, когда еще даже времени не существовало. Хэ Тянь ловит себя на этой мысли и понимает: кажется, ему пиздец, и варианта у него сейчас два — бухло или трава. Атомы, из которых состоят он и Мо Гуаньшань, когда-то были частью одной звезды. Даже если и звучит как бред, он просто знает это. Трава, определенно; нужно замедлиться, усмирить сознание. Он курит прямо лежа в ванне. Вдыхает поглубже, задерживая (горячий дым приятно заполняет легкие), сползает вниз. Уши под водой закладывает. Секунд через пять высовывается на поверхность, медленно выдыхая. Затягивается еще и еще, потом долго пялится в плитку на стене и физически ощущает, какими — хотя бы на время — медленными и безопасными становятся мысли. Ему кажется, что тело просто растворяется в этой ванне — полностью, вместе с костями, и от этого так спокойно, что он лежит там хер знает сколько, даже не добавляя горячей воды. Хотя той самой-самой первой встречи Хэ Тянь помнить и не может, в этом измерении, воплощении — что там еще бывает — они знакомятся в воскресенье. Рыжий приходит к нему, убирается в квартире, готовит обед. Огрызается (у него красивый голос), краснеет (на такой тонкой коже наверняка легко остаются синяки), хмурится (складку между бровями хочется разгладить пальцем). Сбегает, назвав свое имя. А Хэ Тянь на него — смотрит. Вообще-то Хэ Тянь давно уже ни на кого не смотрит. Даже своему отражению в глаза. Он, конечно, видит других людей: черты лиц, цвет волос, подмечает формы и хорошую одежду, но через пять минут уже ничего не помнит. Имена забываются тоже. Все это смешивается, скатывается в огромный бессмысленный ком. Он не помнит, с кем нюхал на прошлых выходных (и, тем более, позапрошлых), кого ебал, и железных правил у него всего три: ничего не вводить внутривенно, использовать презервативы, не оставлять после секса на ночь. И вот в то воскресенье, когда Рыжий впервые к нему пришел, одно из правил посыпалось: за несколько часов до этого Хэ Тянь уснул рядом с какой-то девчонкой. Проснувшись, он был ужасно зол на себя. Конечно, после кокаиновых вечеринок так всегда — на следующий день кроет то апатией, то агрессией. В выходной, или если нет рабочих встреч, Хэ Тянь даже позволяет себе расчертить еще дорожку, но тогда… Тогда ему показалось, что он впервые начал терять контроль. Наверное, из всех правил табу на ночевку — самое безобидное, что можно было нарушить, но раньше с Хэ Тянем такого не происходило ни разу. Он держал себя в руках, даже обдолбавшись, и не засыпал ни с кем рядом — вызвать такси в любом состоянии не так уж и сложно. И вот в какой-то момент — наверное, когда наконец кончил с мыслью: лучше бы просто подрочил, — ему стало так плевать абсолютно на все, что он лег и закрыл глаза. А позже, когда уже принял душ и заказал клининг (как будто уничтожение физических следов вчерашнего дня уничтожило бы и факт его проеба), начал оправдываться перед собой же: переборщил накануне; истощил организм и психику; мало спал на рабочей неделе (удалось заключить две важные сделки, заслужив (охуеть) одобрительный взгляд отца). Через пару часов, наблюдая за Рыжим, он оправдывал себя снова: что все из-за того же (порошок, алкоголь, работа — по списку) зачем-то решил позалипать на пацана в безразмерной футболке. Парни, да и вообще кто угодно, ему нравились редко, но в этом было что-то такое… Нет, мгновенно (испуганно) засомневался Хэ Тянь, просто показалось на фоне расшатанного состояния. Но даже тогда он подумал: у этой дерзóты глаза нереального цвета. Они похожи на янтарь. Не пенистый, темно-бурый, а почти прозрачный, медово-желтый. Высшего качества. Несколько веков назад за такой могли дать больше, чем за человека. Наверняка могли даже убить. И когда пацан этот посмотрел Хэ Тяню в глаза — впервые — прямо и спросил что-то о шприцах, Хэ Тянь его увидел. Он ощутил, как стрелки часов перевели на десятки миллионов лет назад. В то время янтарь был еще смоляной ловушкой для глупых мошек. Из такой, если попадешься, не выбраться. Он стал увязать. С каждой секундой все страшнее и глубже, и в тот день не помогла даже гарантированно разомлевающая трава. (Да и сейчас она, честно говоря, временное решение.) Для человека, которому только что на все, кроме нарушенного самоправила, было поебать, ему стали важными поразительно многие вещи. Например, не выглядит ли он торчком в глазах человека, который пришел, чтобы просто убрать вчерашний срач; например, не думает ли этот человек, что Хэ Тянь — высокомерный уебок, который трахает и наутро прогоняет девиц, заливая им в уши какую-то херь (а ведь все так и получилось); откуда Рыжий умеет так готовить; как его на самом деле зовут. Почему на него хочется смотреть, не моргая, почему при этом в кончиках пальцев покалывает так же, как в самом начале плотного прихода? Хэ Тянь всегда был из тех, кто легко признается себе в любых желаниях. В конце концов, честность — это выгодно и только помогает самоконтролю. Так хотя бы известно, что нужно (попробовать) беспокойной голове запретить. И он быстро сознался себе в очевидном: ему захотелось Рыжего. Когда глянцевые двери лифта сомкнулись перед самым носом, Хэ Тянь стоял и пялился в отражение, понимая: выглядит он неадекватно. Остаток дня прошел бездарно, хотя Хэ Тянь не только за игрой в приставку его убил: доел говядину (она даже остывшая оказалась невероятно вкусной), в пару заходов выбросил тяжеленные мусорные мешки. А еще — и правда потренировался (ну, насколько в таком похмельном состоянии получилось). Далеко идти не пришлось — зал на первом этаже небоскреба. Здесь же — несколько хороших ресторанов, откуда Хэ Тянь привык заказывать еду. Ему доступно все, от фастфуда до файндайнинга, но так охуенно, как Рыжий... В общем, тогда же оформилась первая проблема: куда бы мысли ни зашли, приходят они все равно к одному. Жизнь Хэ Тяня устроена так, что он может спокойно почти всю ее провести на территории высотки, где находится квартира, и еще одной неподалеку. Ее занимает головной офис отцовской компании. Разнообразие локаций? Престижный университет, который Хэ Тянь недавно окончил, и периодические командировки: Япония и Южная Корея, Северная Америка, европейские страны первого ряда. Элитные районы, нужные знакомства, известный план на десятки лет вперед. Это — мир Хэ Тяня. Рыжий — точно из другого, параллельного. У него видавшие виды кроссовки и взгляд человека, который привык, что свой кусок нужно выгрызать — потому что в его мире просто так ничего не получишь. Хэ Тянь наблюдал, как Рыжий оттирает кухню, как ходят под тканью футболки острые лопатки, как на его лице отражается каждая эмоция (но все из них он пытается скрыть) — и восторг от заоконного вида, и страх, — когда оказывается почти прижатым к столешнице. Вопросы в голове множились, как под заклятием. Почему он работает намывателем толчков, если мог бы на ресторанной кухне? Насколько сильно его бесит эмо-рэп? Как он получил тот тонкий шрам на шее, над ключицей? Каков этот шрам на ощупь? Кто такой Мо Гуаньшань? После первой встречи Хэ Тянь решил, что ему просто нужно проспаться. Как вы понимаете, нихуя это не помогло, иначе сейчас, три недели спустя, он не накуривался бы с таким отчаянием, надеясь утонуть в ванне. Но в тот, первый, день, и на следующий, и даже через несколько он рассчитывал, что все пройдет. Что нужно еще немного подождать — и расшатанная психика придет в себя. Завис в итоге даже на пятничном совещании, чуть не врезавшись в стеклянную дверь переговорной. В ту пятницу он постановил: необходимо обдолбаться так, чтобы хотелось только смеяться, болтать ни о чем и трахаться, а не думать. Он так и делает. Он обдалбывается, и смеется, и болтает ни о чем, и трахается, а проснувшись… Проснувшись, Хэ Тянь — что бы вы думали? — чувствует себя таким отвратительно пустым, что позорно сдается, звонит по записанному в телефоне номеру и уточняет: пришлите того же сотрудника, что и в прошлые выходные, мне очень, подчеркивает он, понравилось качество уборки. Ах, у него другой заказ? Какая жалость. Знаете, улыбается он обманчиво вежливым голосом, я готов подождать. Готов даже заплатить вдвойне. Вы же цените постоянных клиентов, как я понимаю? И Рыжий появляется на его пороге через полтора часа. Хэ Тяня нехило так нагребает сразу же, но он не подает вида. Говорит ему: привет. Дожидается настороженного кивка, говорит дальше: вот твои деньги, тысяча юаней (Рыжий берет купюры аккуратно, не касаясь его пальцев), приготовь мне и в этот раз чего-нибудь. Продукты в холодильнике, снова говорит он. Добавляет: суп тоже не помешал бы, доплачу. Вся разница в этот-второй-раз в том, что он говорит, а Рыжий помалкивает. Не пытается съязвить (сегодня обошелся без блондинок?), не пытается ничего спросить (что именно будешь, а то продуктов дохуя разных?), не огрызается (снова пялишься, делать больше нечего?), смотрит только перед собой. А ведь вечереет, город зажигается огнями, и вид за окном похож на кадр из фильма. Ему бы (просто, блин, поверни голову) понравилось. В какой-то момент Хэ Тянь все же отворачивается к окну, закуривает (после вчерашнего физически плохо, подрагивают руки) и, не в силах больше сдерживаться, ненавидит свои мысли. Ему блевать от них хочется. Он думает: что, черт возьми, происходит; нужно завязывать с веществами; в кого ты превратился; что ты за жалкий уебок; ну хочешь его выебать — выеби, или тебя смущает, что он в прошлый раз сбежал, а в этот даже не взглянул? так предложи денег, за деньги кто угодно что угодно сделает; (рвотный спазм); он на такого не похож? а ты откуда знаешь? ты вообще его не знаешь, вы едва поговорили, а тебя уже кроет как поехавшего, нет, серьезно, за-вя-зы-вай; зачем ты хотел, чтобы он снова очутился в твоей квартире? проверить, не показалось ли? Что башню сносит — не показалось, и что теперь собираешься делать? Хэ Тянь усилием воли оборачивается, чтобы увидеть, как Рыжий готовит. Пахнет так, что слюна в рот набирается (только из-за голода, только из-за голода!). Время идет очень быстро — он уже успел все отмыть, скоро закончит с ужином и — уйдет. Слова застревают в горле. Хэ Тянь пару секунд чистого ужаса думает: нужно записаться к психотерапевту. Потом понимает, что придется рассказывать и про… способы расслабиться, иначе смысла — никакого, и отметает: нет, не вариант. Придется как-то справляться самому. У него, конечно, есть типа друзья, но никому из них он ни одной своей темной, задушевной мысли не доверил бы. С ними здорово от мыслей таких (пытаться) отвлечься — вот и все. Хэ Тянь так и не находится, что сказать или спросить. Он изучает Рыжего, как зоолог изучал бы повадки неизвестного науке зверя, — как тот потирает костяшкой висок, передергивает плечами, сильнее хмурит брови, когда отмывает пол от разлитой колы, тащит на выброс мусорные мешки (чтобы, видимо, в этот раз в долгу точно не остаться), напрягая жилистые руки. Как время от времени, если впериться особенно пристально, у него розовеют уши — Хэ Тяню кажется даже, что они проколоты. Рыжий выполняет свою работу хорошо, быстро. Он сейчас свалит, свалит, свалит. Ты и на это просто смотреть будешь? — Поужинай со мной, — наконец с усилием выговаривает Хэ Тянь, не узнавая себя, — не люблю один есть. Это ложь, чтобы вы знали, ему заебись (ужинать) одному. Ты всегда так легко людям пиздишь? — Я доплачу, — быстро добавляет он. Быстрее, чем успевает подумать, — первое, что срывается с языка; как будто бы хочет стереть новой фразой мелкую ложь предыдущей. Рыжий вдруг смотрит прямо в глаза — ну и пусть, что зло, — и выдает насмешливо: — Тебя заклинило? Или «доплачу» — это твое любимое слово? Хэ Тянь глядит внимательно: на его теперь приподнятые светлые брови, янтарно искрящиеся издевкой глаза, подрагивающий уголок рта, и до него доходит: Рыжий над ним ржет. Хэ Тянь должен взбеситься, съязвить в ответ, но у него в груди разливается такое тепло, так резко отпускает пружинящее напряжение, которое скапливалось — о, куда больше недели, — что он делает глубокий вдох, а потом широко улыбается, когда слышит: — Оставь эти доплаты себе. Я и бесплатно пожрать способен то, что сам приготовил. И они едят, сидя друг напротив друга, — никто не говорит ни слова. Это ощущается настолько до странности интимно-хрупко, что Хэ Тянь проглатывает даже похвалу. Но видит: Рыжий исподлобья наблюдает за тем, как он жует. Пытается понять, нравится ли его стряпня. Ему это важно. Хэ Тянь искренне улыбается снова. Вся нервозность и тухлые спутанные мысли, которые не должны исчезать просто так, потому что у него после вчерашнего — неизбежная серотониновая яма, растворяются. Он не хочет, чтобы это (что — это?) заканчивалось, но Рыжий уже запихивает тарелки в посудомойку. Хэ Тянь едва не спрашивает в шутку (на самом деле — всерьез): посмотришь со мной фильм? доплачу! — но решает: нет, нет, рано. Не в этот раз. Когда успели появиться мысли о следующих разах — он и сам понять не может. (Он не пытается.) Отсчитывает полторы тысячи. Сегодня на пятьсот юаней больше — за суп, не за компанию. Рыжий так же аккуратно и молча, как пару часов назад, берет купюры и запихивает их в задний карман узких черных джинсов. Хэ Тянь залипает на это движение. План рождается быстро, как будто на самом деле он думал о нем всю неделю, а сейчас просто решился воплотить. Может, так оно все и было. — У меня в следующую пятницу снова вечеринка, — говорит он притворно-расслабленно, — а ты отлично готовишь. Если станешь на один вечер моим частным шеф-поваром — неплохо подзаработаешь. Думаю, ты уже понял, что я не скупой. Соглашайся, соглашайся, соглашайся, ты выглядишь как человек, которому нужны деньги. Чтобы еще раз увидеть Рыжего, Хэ Тянь мог бы опять заказать клининг, настоять, и прислали бы именно его. Но так между ними останется лишняя стена — агентство. Конечно, Хэ Тянь с легкостью узнал бы, кто этим агентством владеет, надавил (заплатил) бы, и Рыжий убирался бы у него — нет, не в костюме эпохи Мин (хотя идея неплоха, признайте), — регулярно, и не приходилось бы каждый раз растолковывать оператору, какой из сотрудников ему нужен и почему. Но это легкий и — Хэ Тянь чует — проигрышный путь. Так Рыжий просто будет продолжать подчиняться начальству; куда направят — туда и поедет. А Хэ Тяню нужно, чтобы он согласился — добровольно! — работать на него напрямую. Тогда к тому же Хэ Тянь сможет не в агентство звонить, а Рыжему — ему придется дать свой номер. Одно это уже — нехилое такое сближение. Номер, конечно, можно было бы узнать и так; как и место его жительства, и всю биографию, но это — гнилая, скучная, понарошечная игра. Тут тоже необходимо, чтобы сам. Даже если ловушки расставлены специально. Еще Хэ Тянь мог бы обойтись без вечеринки (а значит, и кучи лишних людей вокруг), предложить Рыжему регулярно приходить, готовить обеды. Но так его, во-первых, получится только спугнуть — он вряд ли с ходу согласится на постоянную подработку, которую еще как-то совмещать с основной работой придется, — а во-вторых, на вечеринке его наверняка удастся напоить и посмотреть, как он раскрепостится. Может, даже перестанет хмуриться и что-нибудь интересное расскажет. О том, как он о Хэ Тяне ночами мечтает, и тогда — ага — с чистой совестью можно будет выбросить его из головы, предварительно выебав. Успокойся, он о тебе за эту неделю если и вспоминал, то с ужасом (иначе бы не сбежал тогда, даже не притронувшись к еде; кстати, хер знает, что это было) или сожалением о том, что не вытребовал заработанных за готовку денег. А учитывая, что сегодня молчит только и смотрит исподлобья, где угодно предпочел бы убираться, но не здесь. Все же Хэ Тянь чувствует себя глупо, потому что изгаляется для того, чтобы получить этого пацана. Теряет слова в его присутствии. Пытается заманить в какие-то хитросплетенные сети, хотя любому другому просто сказал бы: останешься, посмотрим фильм? Выпьем вина? Вот эти дешевые фразы, за которыми стоит: проведем немного времени вместе, переспим. А часто даже ничего предлагать не приходится, можно просто не отталкивать. Люди Хэ Тяню в рот заглядывают, пытаются оказаться ближе. Они знают, из какой он семьи — с таким хочется хотя бы выпить вместе. Еще им нравится, как он выглядит и улыбается. Хэ Тянь далек от пустого самолюбования, эти факты — оружие, инструменты, которыми он привык пользоваться. Но Рыжий — другой. Хэ Тянь распознает это звериным каким-то чутьем. С ним нельзя в лоб, только исподволь. С ним не получится сблизиться сразу: ни фильм посмотреть, ни в постель затащить. Потребуется время. Снова покалывает кончики пальцев, сердце бьется чаще, и Хэ Тянь знает, что это такое, он пару раз уже испытывал: азарт. Правда, либо воспоминания подзатерлись, либо было это раньше как-то блекло. — Ты можешь позволить себе любого шефа, — Рыжий чуть хрипит, как если бы долго стоял на ветру, — почему я? Прочищает горло, добавляет: — Еще и потребовал сегодня, чтобы именно я приехал. Что тебе от меня нужно, Господин-я-за-все-доплачу? В глазах его читается подозрительность человека, которого в каждом щедром предложении от всей души наебывали. Он что-то пытается высмотреть в хэтяневском лице, и под этим внимательным взглядом хочется замереть, постоять подольше. Подождать, пока он найдет подвох. Но зацикленность Хэ Тяня настолько нелогичная и абсурдная, что даже если Рыжий о чем-нибудь и догадался бы, то должен был бы эту мысль отогнать как неадекватную. Списать на что угодно, но — не смешите — не решить всерьез: человек, у которого на вид есть все, настолько им заинтересовался, что выстроил какой-то план. Что специально ради этого плана готов закатить очередную вечеринку. Они уже, кстати говоря, успели порядком заебать. А вообще, Хэ Тянь ожидал такого вопроса — хоть и чуть меньше, чем резкого отказа. Он не отводит взгляда и отвечает честно (но это только часть правды, которую он сам целиком пока не осознает): — Твоя еда гораздо вкуснее, чем в известных мне ресторанах. Проходит мгновение, и само собой произносится почти жалкое, Хэ Тянь этого не планировал: — Совсем как у моей мамы. Я тебе это в прошлый раз уже, кажется, говорил. Он знает, что ему не кажется, он хорошо помнит, что тогда сказал. Целую секунду Хэ Тянь подозревает, что Рыжий на самом деле — тоже, как и все-которые-не-те, безликий и пустой, просто случайно на нем переклинило, и он отмочит сейчас что-нибудь насмешливое. Но Рыжий ничего такого не говорит. Он говорит другое: — Работать на клиента в обход агентства мне вообще-то запрещено. Сделать что-нибудь дополнительно заодно с официальной уборкой — куда ни шло… Рыжий жмет плечами и снимает с вешалки куртку, готовясь все-таки свалить. Хэ Тянь делает полшага вперед и даже не замечает этого. — Ты своего босса, что ли, боишься? — Хэ Тянь бьет почти наугад, но попадает в цель. Это понятно по тому, как Рыжий застывает, недобро щурит глаза, мгновенно ощетинившись. — Хороший, — почти шипит, — вопрос от человека, который наверняка работает на собственного папочку, если работает вообще, и может что угодно творить — только по голове погладят. Рыжий бьет наугад и попадает в цель тоже. Он прав и в корне неправ одновременно. Хэ Тянь делает еще полшага вперед, и ему хочется схватить Рыжего за грудки, сграбастать за выцветший свитшот, приложить к стене так, чтобы в глазах (у обоих) потемнело. Или вцепиться в его плечи, потянуть с силой вниз, припечатывая коленом в солнечное сплетение — тоже неплохо. Тогда Рыжий осядет на пол, станет хватать ртом воздух, побледнев, и можно будет спокойно пялиться на него добрых пару минут. Ему хочется сказать: ну и иди на хуй, тебе таких денег больше все равно никто никогда не предложит, даже если ты решишь продать себя по кускам. И решить железно: дважды Хэ Тянь не предлагает. Сочтите за счастье, что вообще обратил внимание. Тошнота подступает снова; Рыжий смотрит зло и загнанно (и страх в этом взгляде есть тоже), но не уходит. А он мог бы спокойно успеть, пока Хэ Тянь застыл, раздумывая. Не получается ни ударить, ни послать. Получается, увязнув по грудь в этом взгляде, выдавить вот что: — Нихуя ты обо мне и моей жизни не знаешь. Рыжий дергается к двери. У Хэ Тяня иррациональная уверенность: тот понял, что Хэ Тянь не въебал только потому, что сдержался. (Хотя «‎сдержался»‎ и «не смог»‎, позже осозна́ет он, все-таки разные вещи.) — Я уговаривать тебя не собираюсь. Хочешь заработать за вечер столько, сколько тебе наверняка и за месяц в агентстве не платят, да еще и тем, что тебе действительно дается, а не бездарным оттиранием грязи? Вот мое предложение. Боишься, что босс узнает? Не узнает, если ни ты, ни я сами об этом не скажем. Рыжий замирает, и Хэ Тянь продолжает деланно-неспешно: — А я говорить не собираюсь — незачем. Мне совершенно не хочется влететь в черный список за переманивание сотрудника. Но если откажешься, то и ладно, найду кого-нибудь другого. Частично Хэ Тянь все-таки спиздел: во-первых, на черные списки ему насрать, а во-вторых, если Рыжий откажется — то и вечеринки никакой не будет. Но тот отказываться не спешит. Недолго молчит, рассматривает свои пальцы, сжимающие дверную ручку (на указательном — пластырь), и выдает в итоге: — Я, может, в пятницу работать буду. К середине недели только узнаю. В коридоре полумрак, но Хэ Тянь отчетливо видит: совсем короткие на затылке волосы, уши с небольшими мочками (да, точно проколоты), порозовевшую шею. Рассматривать его и дышать одновременно — тяжело. — Хорошо. Тогда нам нужно обменяться номерами. Вот так просто, как будто за последние минуты Хэ Тянь в мыслях не швырнул его пару раз в стену, а потом не обхватил за шею так, чтобы ощутить кончиками пальцев, как пульсирует яремная вена. Рыжий, все не выпуская дверной ручки, диктует номер, Хэ Тянь отправляет короткое сообщение — один из стандартных эмодзи, и Рыжий в который раз выдает свое напряжение, вздрагивая всем телом, когда в кармане звякает мобильный. Хэ Тянь поднимает на него глаза и улыбается: мол, иди (иди-иди, все равно теперь никуда не денешься). Но когда Рыжий наконец уходит, Хэ Тяня и самого начинает потряхивать. В тот день он снова много курит. А позже, не замечая, как наступает рабочая неделя, все продолжает гонять в голове их разговор: зацикленность достигает такого уровня, что он уже перестает ей удивляться или надеяться, что сама собой рассеется. Во вторник Чэн, задержавшись в переговорной, на правах заботливого старшего брата выдает: — Выглядишь отвратительно. Ты вообще спишь? Хэ Тянь хмыкает. — Ну спасибо, братец. — Я серьезно, ты бы притормозил. У нас завтра встреча, ты должен выглядеть прилично, а не так, как будто тебя только что из могилы выкопали. Чэн же, конечно, выглядит прилично всегда. Хэ Тянь всю жизнь восхищался тем, как ему идут рубашки и костюмы — он как будто рожден для такой одежды. Они очень похожи, но Чэн — глупо это отрицать — гораздо красивее. Если бы не семейный бизнес, без проблем зарабатывал бы моделингом. А еще Чэн всегда прилично себя ведет: сдержанно, с достоинством, никогда не подводя доверия господина Хэ. — Отец сказал передать, что в пятницу вечером будет семейный ужин, — говорит он. — Что, опять его женушка готовить будет? — У нее есть имя. — Я эти помои жрать не стану, — скалится Хэ Тянь, — и на пятницу у меня уже есть планы. — Развлекаешься? — Чэн вперивается в его глаза своими — идентичными. — Потому и не спишь? — Сам как-нибудь разберусь. — Хэ Тянь точно так же, как и в детстве, раздражается этому дурацкому контролю. — Пока я выполняю свою работу и не срываю сделки — не вижу смысла переживать о моем состоянии. Или отец не только приглашение, но и свои беспокойства просил передать? Чэн качает головой, и эта снисходительность бесит еще больше. — Не веди себя как подросток. Представляю я твои… пятницы. Со дня на день могут объявить эпидемию, поэтому неразумно постоянно тусоваться с кучей чужих людей. Еще и в таком состоянии. У тебя наверняка иммунитет ни к черту. Хэ Тянь едва не закатывает глаза. Да, он, конечно, слышал, что по стране гуляет какой-то вирус, в новостях говорили, что скоро всех и везде могут заставить ходить в масках, но бояться за свое здоровье он не собирается. Поэтому, как только на следующий день получает сообщение «в пятницу смогу быть у тебя часам к семи, идет?», сдерживает победоносную улыбку (прямо сейчас нужно делать вид, что ему очень интересна презентация) и, едва выйдя за дверь, начинает рассылать приглашения. Хэ Тянь зовет всех подряд — людей должно быть достаточно много, чтобы Рыжему хватило работы и не удалось пораньше слинять. А потом снова открывает переписку с ним, печатает: «Да, отлично. Какие понадобятся продукты?» — получает минут через двадцать внушительный список и по-дурацки любуется этим диалогом. Он почти похож на общение двух людей, которые просто договариваются провести вместе время. Хэ Тянь отвечает: «Я точно что-нибудь перепутаю и куплю не то, господин шеф-повар. Тебе придется мне помочь. Встретимся в семь у «Удобного», который напротив моего дома». Рыжий прочитывает и не пишет ему больше ничего. Не спорит, не отказывается, а это значит, что удалось не перегнуть. Наверное. Кое-как Хэ Тянь, уже не пытаясь даже разобраться в своем состоянии, просто доживает до пятницы. Продумывает варианты развития событий. Теперь же, неделю спустя, ему хочется издевательски (истерически) над собой ржать. Но это теперь. А в ту пятницу — в их третью встречу, — Хэ Тянь, прежде всего, весь день не находит себе места. В его голове слишком много разных мыслей, они вылезают за ее пределы, а он еще даже не нюхал. Точнее — нюхать он сегодня не собирается. Работы, как всегда, много, поэтому Хэ Тянь не успевает зайти домой и переодеться — без пяти семь он в строгом шерстяном пальто и черных дерби уже ждет Рыжего у дверей магазина. На улице промозгло, но Хэ Тянь едва ощущает холод. Каждую секунду заходят и выходят люди — почти толчея. Гремя бутылками в пакетах, вываливается и застывает на ступеньках компания деви́ц. От них даже на расстоянии разит приторным парфюмом. Заливисто смеясь, они стаскивают маски (с сегодняшнего дня в общественных местах носить их обязательно), якобы незаметно посматривают в его сторону и приглушенно переговариваются. Хэ Тянь сканирует пространство чисто машинально, отбрасывая все, что не говорит о приближении Рыжего. Без трех минут семь. Он блокирует экран телефона — заставка какая-то бланковая (вот сейчас будет пафосно: как и вся его жизнь), потому что после покупки даже не додумался ее поменять. Зажимает губами сигарету, не успевая осознать, что снова закуривает, и его резко прибивает к земле, словно ржавым гвоздем, болезненной мыслью: а ведь Рыжий может и не прийти. Он на последнее сообщение так ничего и не ответил. Обещал быть к семи дома у Хэ Тяня, но на новые условия не соглашался — кто знает, может, все-таки испугался напора и решил свалить так же, как и в тот, первый, раз. Что в таком случае делать? Пытаться дозвониться? Снова вызывать через агентство? Пробивать адрес и ехать караулить его приметную башку у дома в каком-нибудь сомнительном районе? Хэ Тянь затягивается чересчур судорожно. Ему все это очень не нравится — похоже на панику. И если раньше он пытался хотя бы частично перенаправить внимание, сейчас, за пару минут до назначенного времени, любые попытки — дохлый номер. — Извините, — говорят за спиной бархатным голосом, — у вас не найдется сигареты? Хэ Тянь раздраженно оборачивается, окидывая взглядом: и волосы-то ее рыжие совсем не такие. Гораздо темнее и длиннее. Девушка, наверное, красивая — да, такие считаются красивыми. Она, судя по всему, из стайки, оставшейся стоять чуть поодаль: подруги, замолкнув, смотрят на нее с восхищением и завистью. Наверняка поспорили, сможет ли она завязать с ним разговор и — ну точно, раз так ресницами хлопает и ямочки на щеках демонстрирует — подцепить или вроде того. Хэ Тянь мысленно выделяет ей сорок оставшихся секунд. И то — от болезненно нервной необходимости как-то убить время. — Конечно, — машинально улыбается он самой искренней из неискренних улыбок и тушит свою сигарету о настенную пепельницу. — Но у меня только крепкие. — Я такие как раз и курю, — заверяет она. Кто бы сомневался. Тонкими, беспластырными пальцами она вытаскивает из предложенной пачки сигарету, а когда Хэ Тянь дает ей прикурить, слегка наклоняется, обдавая душной конфетностью. Говорит, почти шепчет: спасибо. Она остается стоять слишком близко и пытается не давиться дымом. Это выглядит очень смешно, хотя Хэ Тяню не смешно нисколько — его все на свете сейчас ужасно тяготит. — Выглядите как человек, у которого выдалась очень тяжелая неделя, — не унимается она. — Много было работы? Серьезно? Сорок секунд, вообще-то, уже истекли, и Хэ Тянь сжимает в кармане пальто мобильный, проезжаясь пальцем по боковой кнопке. — Можно и так сказать. А она, словно не замечая его тона, продолжает говорить дальше: о том, что отдыхать, вообще-то, очень важно, она вот с подругами как раз собирается этим заняться, и не хочет ли он… ах, совсем — как невежливо — забыла представиться и спросить имя, вы не подумайте, впервые знакомлюсь на улице… Хэ Тянь слушает ее, не слыша, и краем глаза смотрит на медные волосы с золотистым отливом. Если расфокусировать взгляд, то оттенок становится даже похожим. А потом он резко чувствует что-то такое… странно-непривычное, в самой середине груди, короткий рывок, и мир вдруг меняется. Как будто кто-то берет — и убирает мерзенький фильтр, перестает приглушать звуки. Хэ Тянь оборачивает в полмгновения. Пришел. Пришел и пялится теперь, стараясь не пялиться, на стоящую уже впритык к Хэ Тяню девчонку. Кивает на «привет», на «пойдем» — жмет плечами, как будто ему абсолютно плевать, и широким шагом устремляется к дверям, потому что ему еще и, конечно же, совершенно все равно, как Хэ Тянь будет вежливо прощаться с растерянной… как она там представилась? Неважно. Важно другое: Рыжий пришел, и сейчас они будут вместе закупаться в продуктовом, словно какая-нибудь парочка. Хэ Тянь натягивает маску и оказывается в тепле магазина. Это сеть недешевых супермаркетов — район такой, других здесь нет. Рыжему, кажется, неуютно. Он бросает через плечо: — Сколько людей будет? — Около тридцати. Собралось бы больше, но кто-то заболел, а кто-то побоялся заразиться. Хотя самые шумные и прожорливые обещали быть, так что… Рыжий едва заметно кивает сам себе и, пробурчав «‎тележку возьми», ‎снова устремляется вперед. Если это проверка и он думает, что Хэ Тянь начнет просить подождать или останется плестись далеко позади, он ошибается, потому что Хэ Тянь просто проделывает все очень быстро и в пару мгновений снова оказывается рядом, в овощном отделе. Рыжий выбирает… Хэ Тянь не ебет, как это все называется. В общем, выбирает. Пластырь с пальца, кстати, пропал. На нем все та же куртка и кроссовки, но сегодня еще и короткая шапка. От уличного холода покраснели уши и даже слегка вздернутый кончик носа. Рыжий сверяется со списком в телефоне — экран весь в трещинах — и перемещается в следующий отдел. Хэ Тянь забывает, зачем они здесь — он бы весь день так хвостом таскался. Он едва ли замечает окружающих (только пару уебанов, которые Рыжего локтями задевают), в голове не остается — ни тупых, ни умных, никаких — мыслей. Рыжий в ответ на него не смотрит. И не говорит — не считая того раза, когда спрашивает про пищевые аллергии, на что Хэ Тянь мотает головой. Он сбрасывает наваждение только когда они приближаются к кассам, проходят через ряды стеллажей с алкоголем — кажется, формально все это затеяно ради вечеринки. Виски, водка, джин, пиво… Вина дома много и так. — Мы это унесем? — наконец спрашивает Рыжий, разглядывая набитую битком тележку. — Ты во мне сомневаешься, Мо Гуаньшань? — Широченную улыбку скрадывает маска. — Я вместе со всем этим добром еще и тебя поднять смог бы. Тот недоверчиво фыркает, но оставляет без подкола. А жаль. Хэ Тянь выкладывает, судя по тому, какие глаза делаются у Рыжего, внушительную сумму, и берет по паре пакетов в каждую руку (Рыжему остается еще несколько), а потом подхватывает огромную коробку с бутылками. Нести скорее неудобно, чем тяжело — но если Хэ Тянь что-нибудь уронит и разобьет, то будет выглядеть как пиздабол. Это недопустимо, так что всю короткую дорогу до дома он прикладывает максимум усилий. Рыжий совсем неразговорчивый, а Хэ Тянь на него не давит. Они забыли снять маски, и теперь этого никак не сделать — мешают занятые руки. Глянцевый просторный холл, улыбающийся консьерж, зеркальный лифт — все калейдоскопически мелькает перед глазами. Хэ Тянь ни на чем из этих бессмысленных вещей не сосредоточен, он снова выхватывает пристальными взглядами столько, сколько получается, едва не давится видом: рваные на коленке джинсы, черные гво́здики в ушах (о, блядь, боже, это вообще было первое, что он сегодня заметил), короткие золотистые ресницы. У Хэ Тяня слегка затекают руки — нести коробку со всеми этими гремящими бутылками действительно несподручно. Двери лифта почти закрываются, как внутрь заваливаются несколько мужиков в робах и с огромными коробками. Они пыхтят, извиняются, кое-как эти коробки складывают, придерживая, но Хэ Тянь и Рыжий со своими покупками оказываются прижаты к стене. И друг к другу. Хэ Тянь теперь даже сквозь маску чувствует его запах (отсекая автоматически все посторонние) — в основном порошок для стирки и дешевенький дезодорант. Рыжий недоволен: хмурится еще сильнее обычного, вцепляется в пакеты и, пытаясь отодвинуться (куда?), случайно задевает голой коленкой ногу Хэ Тяня. Это недоприкосновение — первое, и, хотя ощутить его нормально из-за одежды Хэ Тянь не может, оно делает с ним больше, чем должно с адекватным человеком делать что-то настолько простое. Он сжимает челюсти, сглатывает, рассматривая внимательнее краснеющий участок тонкой кожи за ухом — ему очень хочется наклониться и прихватить там зубами. Хочется так сильно, что приходится приказать своему телу не двигаться. Рыжий отдергивает коленку и застывает, пялясь перед собой в груду коробок. Из-за маски не видно, но Хэ Тяню думается, что на его скулах выступили желваки, потому что он тоже сцепил зубы. С его взглядом и подрагивающими ресницами это вязалось бы как раз. Рабочие, о чем-то переговариваясь, утаскивают коробки в одну из квартир на пару этажей ниже, и Рыжий моментально шарахается к противоположной стене, хотя ехать им остается всего ничего — через несколько секунд они выходят (Рыжий, скорее, торопливо вываливается), и Хэ Тянь плохо слушающимися пальцами (он не настолько ебнулся, затекли просто) отпирает дверь. В коридоре Рыжий снимает маску, затем стаскивает кроссовки и куртку, уходит в ванную. Слышно: моет руки. Возвращается, зыркает исподлобья, уносит пакеты на кухню. Хэ Тянь проделывает то же самое следом и слегка приходит в себя только в тот момент, когда ставит коробку с бутылками у острова. На Рыжем очередная безразмерная застиранная футболка с рукавами до локтей. Ему, очевидно, поебать на то, что скоро здесь соберутся разодетые мажоры — он не мог этого не понимать, — и Хэ Тяню это охуительно нравится. Хотя он бы посмотрел на Рыжего в чем-нибудь поприличнее. Интересно, как он выглядит в костюме? Эпохи Мин… У-го-мо-ни-сь. — Не хочешь пива? — очень спокойным голосом спрашивает Хэ Тянь. — Я тут вроде по работе, а не развлекаться, — не очень спокойно отвечает Рыжий, разбирая продукты. Хорошо, хорошо, у Хэ Тяня терпения — особенно учитывая последние две недели — дохуища, он подождет. — Мне нужно два-три часа, чтобы все приготовить. И коктейли я твоим гостям мешать не буду — барменом не заделывался. Ну конечно. — Сами пусть наливают, — лыбится Хэ Тянь, — а с едой не торопись. Пусть видят, что у меня свой шеф есть. Они будут в шоке, что эта кухня используется по назначению. Рыжий закатывает глаза и приступает к мойке овощей. Хэ Тянем овладевает поразительно превосходное настроение. Он ставит в холодильник пиво, берет себе одну из бутылок и садится на высокий стул за островом. Открывает крышку зажигалкой — жаль, Рыжий этого не видит, оценил бы настоящие пацанские навыки. — Что будешь готовить? — спрашивает Хэ Тянь, ощущая себя ребенком в предвкушении праздничного застолья. — Разные закуски, — Рыжий выглядит сосредоточенным, — увидишь. А то заявлю что-нибудь, а оно не получится — будешь еще жаловаться и не доплатишь. Хэ Тянь ощущает, что вот-вот у него треснет лицо — у Мо Гуньшаня все-таки хорошее чувство юмора. Если добавить сюда охуительные глаза и скиллы в готовке, должно хватить, чтобы перекрыть возможные минусы. (Кроме того, что на Хэ Тяня ему, вероятно, насрать.) — А я думал, что заказал профессионального шефа. — Хэ Тянь отпивает, но не чувствует вкуса. — Ты редко практикуешься? — Нечасто, — не пытается выделываться Рыжий. — Дома кухня маленькая, а клиенты почти не заказывают готовку. Хэ Тянь, видимо, способен млеть даже от ничтожной откровенности. — Ну и дураки, — произносит он. — Не знают, чего лишаются. Кто учил тебя готовить? Ты говорил, у твоей семьи был ресторан. Рыжий чистит овощи. Отсюда прекрасно видно, как в одну секунду напрягаются его плечи. — Задушевный разговор входит в стоимость работы? — Не будь таким вредным. Мы просто болтаем, не хочешь — не отвечай. Рыжий молчит минуту или две, слышен только лязг овощечистки. — Отец учил, — произносит наконец. — Я был мелким. Потом он… в общем, ушел. Мама умеет готовить, но не так профессионально. — Ты живешь с мамой? Кивает, не оборачиваясь. — Здорово. А моя умерла. Помню, что тоже круто готовила. Отец быстренько женился на другой, вот она помои херачит. Даже не знаю, как умудряется, продукты все — хорошие, дорогие. Поэтому я стараюсь обязательные семейные ужины пропускать. Рыжий замирает. Хэ Тянь ждет: вот-вот пожалеет, что рассказал то, о чем с другими вообще говорить не хочет — но проходит секунда, две, три, а сожаления не наступает. И Рыжий не начинает рассыпаться в сочувствиях или вроде того — нет, он не стал бы. Он вместо принятой у вежливых людей мишуры выдает простое: — Что тебе больше всего нравилось из маминых блюд? Над этим долго думать не приходится. — Тушеная говядина. — Приготовлю. — По разделочной доске начинает мерно стучать нож. — Но на это нужно время, так что смотри не обожрись закусками. — Я никуда не тороплюсь, — доверительно сообщает Хэ Тянь. — Ну а я позже десяти тут задерживаться не собираюсь, — отрезает Рыжий. — Ночные автобусы отменили из-за ебаного вируса, чтобы люди на выходных лишний раз не кучковались. Хотя тебе на рекомендации насрать, добавляет что-то такое он, но слова эти тонут в трели домофона. Квартира начинает заполняться людьми. Хэ Тянь переодевается, ставит плейлист пободрее и встречает гостей — они бросают заинтересованные взгляды на Рыжего, берут закуски (он уже успел выставить на остров какие-то сэндвичи), разбредаются по гостиной и громко разговаривают. Скоро набухаются и повеселеют. Чжан Исин, винирно улыбаясь, кидает на кофейный столик зиплок с кокаином. Нормальным, чистым, это гарантированно — по своим каким-то каналам достает. Хэ Тянь у него давно покупает и иллюзий не испытывает: он знает, что некоторые друзья — друзья потому, что они употребляют вместе. На самом пике те почти кажутся ему настоящими. С ними даже хочется разговаривать и делиться чем-то, что любой посторонний человек определит как сокровенное. Но это — по сути хуйня, которая о сокровенном Хэ Тяня ничего им не сообщает. — Я сегодня пас, — он зачесывает назад пальцами упавшие на глаза пряди, — но вы ни в чем себе не отказывайте. — Да брось ты, — удивляется Чжан Исин, — разве мы не повеселиться собрались? Я и так как под кайфом, понимает Хэ Тянь, мне совсем не хочется. Ну а заставить его — неважно, угрозами, манипуляциями или просто подначиванием — делать то, чего ему не хочется — это постараться надо. Только у отца получается. И еще, наверное, у Чэна — но далеко не всегда. — Мы и веселимся. — Он приподнимает запотевшую бутылку пива — только что взял вторую из холодильника, чтобы было, чем руки занять. — Вы уже? — подлетает откуда-то сбоку Сян Лусы, цокая каблуками. Она всегда при параде, а еще всегда на таком взводе, как будто уже объебана. — Я буду! Я буду! Пока Чжан Исин высыпает и расчерчивает картой, Хэ Тянь оглядывает квартиру: вечеринка становится шумнее, пространство тонет во вскриках, музыке, гоготе. Как хозяин он свой долг перед гостями выполнил: накормил, напоил, расположил, предоставил развлечения (кто не хочет активничать — для тех есть куча травы, и Хэ Тянь еще давно снял детектор дыма, чтобы курить было спокойно не только на террасе), поэтому теперь можно вернуться к… О, ну нихуя себе. Сегодня Хэ Тянь не нюхал, но перепады настроения у него такие, будто он въебал злой синтетики (было пару раз, больше не хочется). Рядом с Рыжим, помешивающим что-то на плите, находится девчонка. Она, сука, мило с ним разговаривает. Хэ Тянь не помнит, как ее зовут, кажется, ее Сян Лусы притащила, но к нему она как-то клеилась тоже. В этом нет ничего удивительного — к Хэ Тяню подкатить пытается каждая вторая, и сегодня на нем так отчаянно не виснут только потому, что всех, кто пришел, он уже без обязательств выебал (и лишил шансов на продолжение) или дал им понять, что ловить нечего. Не хотел портить более-менее дружбу или просто выбрал другой вариант. Подружка Сян Лусы симпатичная — и Хэ Тянь не помнит даже, кого ей предпочел. Да и так ли она предлагалась? Может, кинула пару многозначительных взглядов и фраз, когда другая оказалась однозначнее. Меньше мороки было — а с загадочными и некаквсешными всегда больше головняка. Но вся эта история сейчас не имеет никакого значения. Важно одно: девчонка сидит своей круглой попой, переходящей в тонкую талию, на столешнице, накручивает на палец прядь каштановых волос. В другой руке сжимает бокал. Кокетливо смеется, рассказывая что-то Рыжему, а он — Хэ Тянь считывает это мгновенно, даже не видят его лица, просто по слишком дерганным движениям рук и слегка порозовевшим ушам, — смущается. Хэ Тянь на корню убивает первый порыв — запустить в их сторону бутылкой. Никакого насилия. Пока что. Может, Рыжему нравятся круглые попы и тонкие талии? Каштановые волосы? Такие вот кокетливые улыбки? Может, ему вообще кто-нибудь конкретный нравится? Может, у него кто-нибудь есть? Ответов на эти вопросы Хэ Тянь не знает, он, блядь, вообще не хочет об этом думать, но хорошо понимает другое: флиртовать с Рыжим на собственной кухне он никому, кроме себя, не позволит. — Как тебе вечеринка? — обезоруживающе улыбается Хэ Тянь девчонке, бесцеремонно вклиниваясь в разговор. Он успевает услышать, что они говорили о каких-то кулинарных шоу. Рыжий застывает, а девчонка смущается. Она сползает со столешницы и принимается нервно крутить бокал. — Очень здорово, — говорит негромко, и ее глаза мечутся по хэтяневскому лицу: она точно не ожидала, что он к ней сам подойдет. — Я у тебя всего второй раз, но сегодня просто высший уровень — Гуаньшань великолепно готовит… Она добавляет что-то еще, а у Хэ Тяня остается одна ошпарившая кипятком мысль: Мо Гуаньшань назвал ей свое имя. Он назвал ей свое имя, пообщавшись жалкие несколько минут, а Хэ Тяню представился сначала Рыжим. Сейчас неважно даже, что Хэ Тянь был клиентом, с которым сотрудник агентства по озвучиваемым каждый раз оператором правилам должен оставаться анонимными, а общение с этой вот девчонкой у него — неформальное. Важно только одно: она получила от Рыжего то, чего Хэ Тяню пришлось ждать дольше. Он еще и радовался тогда, как придурок, названному имени. — Очень рад, что тебе нравится, — добавляет Хэ Тянь в голос нужных интонаций, смотря ей в глаза, но в действительности наблюдая только за реакцией (насколько это возможно со спины) Рыжего. — Кстати, кое-кто обещал мне тушеную говядину. Не забывай, что ты прежде всего готовишь для меня. — Придется подождать, — ровно отвечает Рыжий, и от этой отстраненности в груди зудит нестерпимее. — Минут, наверное, сорок. Хэ Тянь обезвреживает угрозу без особых усилий. Уводит эту девчонку, имени которой даже не спрашивает, к окну: полюбоваться видом. Поддерживает ничего не значащий разговор, но волна внутри не улегается. Ему сложно понять, что именно он чувствует: так много всего; ясно одно — хочется что-нибудь сделать. Самого факта, что девчонку он отвадил, недостаточно — Хэ Тянь не может перестать думать о том, как Рыжий из-за нее покраснел ушами, а еще о том, как хуево было их, мило болтающих, увидеть. Хэ Тяня затягивает в водоворот злых, отчаянных мыслей, и он не может ни за что зацепиться — благостного настроения как не бывало. Все сыпется. Хочется выгнать всех на хер, убавить музыку, остаться с Рыжим вдвоем, запереться в квартире. Напоить его, как изначально и рассчитывал. Посмотреть, как меняется его взгляд, как… — Все в порядке, Хэ Тянь? — обеспокоенно спрашивает безымянная девица. — Все отлично, — врет он по привычке. — Я отойду ненадолго, ладно? Бросает напоследок на Рыжего взгляд — тот снова один на кухне. В квартире два санузла: один большой — дверь в него ведет из коридора, другой — поменьше, и туда можно зайти из спальни. В первом кто-нибудь может ссать, блевать или трахаться, — занимать его было бы по отношению к гостям немилосердно и неуютно, поэтому Хэ Тянь устраивается во втором. Можно, конечно, нюхать при всех, он обычно так и делает, но… Необходимо собраться с мыслями. Сделать все одному. Концентрация все-таки основательно страдает, потому что дверь он закрыть, оказывается, забыл. И узнает об этом минут пять спустя, когда, умываясь, ловит в зеркале взгляд Рыжего. — Ванную оккупировали, — буркает тот, застыв. — А мне поссать надо. Сяо Хой сказала, что есть второй туалет… Так вот как ее зовут. — Закрой дверь, — повелевает Хэ Тянь. — И ссы спокойно. — А ты на это что, смотреть будешь? — в голосе Рыжего сквозит огромное подозрение, но дверь он все-таки закрывает. — Нет, — говорит Хэ Тянь таким тоном, будто тот сморозил полную глупость. — Но если сейчас выйду — опять придется с ними разговаривать. Мне нужно… еще несколько минут. Рыжий зыркает на него недоверчиво, но не говорит: ты же сам эту вечеринку организовал, что за бред несешь? Толчок справа от раковины, и Хэ Тянь, продолжая умываться, успевает что-то даже увидеть, хотя Рыжий старается проделать все быстро и едва ли не прикрывается. Видимо, ссать он действительно хотел отчаянно, иначе не остался бы. Щеки как будто горят, но по цвету никак не отличаются от остальной кожи — ледяная вода очень кстати. Становится лучше и хуже одновременно. Нет, наверное, все-таки хуже: потому что возникает мысль, что кокс можно просто смыть в унитаз. Рыжий всего лишь бросил пару фраз, не постеснялся поссать, находясь рядом, и этого уже достаточно, чтобы состояние снова качнулось в противоположную сторону? Нужно, блядь, положить этому конец; вверить свое настроение порошку, а не какому-то человеку. И ему должно, должно быть без разницы, что этот человек о нем думает. Они меняются местами: Рыжий встает у раковины, а Хэ Тянь садится на крышку унитаза. Почти демонстративно вытаскивает из кармана джоггеров спиртовую салфетку в маленькой квадратной упаковке, кладет телефон на широкий край раковины. Разрывает упаковку, протирает черный экран. На нем отражается подсветка зеркала и уже въебанный взгляд. Рыжий косится на его действия, быстро помыв руки (но умудряется не забрызгать телефон), и, пытаясь дотянуться до полотенца, снова касается случайно ногой колена Хэ Тяня. Как будто их тела друг к другу примагничивает. Рассудок на пару секунд мутнеет, и это пиздец, это означает: нужно действовать быстрее. — Будешь? — спрашивает Хэ Тянь, высыпая порошок на экран. Зиплок отправляется вслед за использованной салфеткой обратно в карман. Действия у него привычково-отточенные. — Нет, — отвечает отшагнувший Рыжий твердо, но, не отрывая взгляда, наблюдает, как Хэ Тянь расчерчивает две дорожки. Затем стоит и смотрит почему-то, как он, поочередно зажимая ноздри, с шумом втягивает порошок и запрокидывает голову. Хэ Тяня быстро нагребает так, что становится сложно дышать. Все расцвечивается фейерверками, заглушая жжение слизистой и горьковатый привкус во рту. Но вещество вместо того, чтобы отвлечь, подкинуть новые картинки, вытаскивает из подсознания и делает ярче ту ересь, которая касается Рыжего. Хэ Тянь распахивает глаза, а тот продолжает смотреть. Стоит в полутора шагах посреди маленькой ванной и не уходит. Он замер, а может, просто очень медленно двигается — все одно, потому что для Хэ Тяня время сейчас идет иначе. В голове у него проносятся сотни стремных мыслей разом, просто теперь они не пугают. Например? У Хэ Тяня никогда не было отношений, которые он мог бы назвать серьезными. Эта тема нагоняет в равной степени тягостную скуку и неприятный страх (особенно когда на семейных ужинах поднимается вопрос выгодных партий), но допускать такую мысль, всматриваясь в лицо Мо Гуаньшаня, почему-то… нормально. От этого даже тянет улыбаться. Нет, это, на самом-то деле, слишком. Они даже не ебались. Они не общались толком. Ну и что? У него зато охуенного цвета глаза, и линия плеч, и пальцы, и губы, губы, тоже очень красивые. Эй! Отвернитесь! И просто поверьте на слово — смотреть на Мо Гуаньшаня может только Хэ Тянь. Его хочется присвоить, связать, приказать: расскажи мне о себе все, выдай стенограмму своих мыслей; хочется, чтобы мир за пределами этой комнаты растворился (сюда доносятся звуки музыки и чей-то гогот, но это так далеко), и тогда ему некуда будет уйти. Они навечно остались бы здесь, в этом мгновении. Под коксом обычно тянет пиздеть без умолку, но Хэ Тянь изменяет себе и немеет. Первым просыпается Рыжий и говорит уверенные слова неуверенным голосом: — Хватит на меня так смотреть. — Боишься? Тогда почему не уходишь? На паралич из-за страха это не похоже. Хэ Тянь теперь подмечает мельчайшие детали: то, как на виске у Рыжего выступает пот; оттенки интонации (или просто хочется, чтобы это было что-то среднее между «иди на хуй» и «смотри еще»); взгляд, на полмгновения задержавшийся на его губах. Он не отвечает. Он задает вопрос: — Зачем ты эту хуйню нюхаешь? О, вау. — Беспокоишься за меня? — Просто не понимаю. У тебя есть все. И тебе… недостаточно весело? — У меня ничего нет, — просто отвечает Хэ Тянь. — Эта квартира, например, принадлежит дяде. Деньги, которые я как бы зарабатываю, — отцу, семейной компании. Или ты имел в виду, что у меня есть кто-нибудь… из людей? Рыжий неопределенно поводит плечами. — Если ты о людях, — продолжает Хэ Тянь и в эту секунду совершенно не боится показаться жалким, — то их у меня нет тоже. Семье на меня плевать — искренней была только мама. А все, кто сегодня здесь собрался, принадлежат желанию развлечься. Думаешь, они мне друзья? Взгляд у Рыжего меняется. В нем по-прежнему — недоверие, а еще — глубокое понимание. — Завел бы собаку, — выдает он, потерев шею. Хэ Тянь кивает. — Я думал об этом. Но она будет скучать, пока я пропадаю на работе. Они ведут откровенный разговор в странном для этого месте. Хэ Тянь отчетливо понимает: ему хочется встать, приблизиться вплотную, взять Рыжего за подбородок и поцеловать. Начать медленно, с нижней губы, а потом, когда он раскроет рот, запустить туда язык. Вылизывать, пока Рыжий не начнет дышать сбивчивее, переключиться на шею, на уши — оттянуть зубами мочку, услышать хриплые проклятия… Хэ Тянь отчетливо понимает и другое: он этого не сделает. Не сейчас. И не на такую голову. — Все равно не вижу повода упарываться. На это можно было бы разозлиться, но на злость Хэ Тянь сейчас не способен. Он улыбается и чуть морщится от жжения в носу. Что-то в глазах у Рыжего меняется снова, и он вдруг подходит ближе, протягивает руку к лицу Хэ Тяня. Тот не двигается, не дышит, а в башке — кристальная пустота. — У тебя кровь, — говорит Рыжий и проводит пальцем у Хэ Тяня под носом, — ты сжег слизистую. Потом включает воду и споласкивает руку. Снимает с крючка полотенце, намачивает его, отжимает и снова слегка наклоняется над Хэ Тянем, вытирая ему губы и подбородок. — Полотенце закину в стирку, — тихо произносит Рыжий, — а потом закончу с готовкой. У меня скоро автобус. Он закрывает за собой дверь, и Хэ Тянь не думает, не делает совершенно ничего. Эффект от кокаина быстро идет на спад. Хэ Тянь еще какое-то время сидит на толчке, контуженный этими взглядами, этими прикосновениями, а потом выходит в гостиную, и его заполняет бессмысленное: гул разговоров; раздражающая, поставленная кем-то другим, музыка; навязчивый запах травы; странные вопросы от Сяо Хой. Он что-то говорит ей, берет за тонкую руку и ведет в спальню. По пути она успевает победно улыбнуться Сян Лусы и с готовностью заталкивается в полумрак комнаты, встает перед ним на колени. Она шепчет какой-то бред, который должен его возбудить, но этого не требуется — у Хэ Тяня и так почти стоит. Сяо Хой, наверное, воспринимает это на свой счет и восторженно выдыхает. Хэ Тянь не целует ее, не смотрит ей в глаза, старается не думать. Он просто использует все доступные средства для того, чтобы вытравить из головы навязчивые мысли, с которыми он то смиряется, то пытается бороться. Он не чувствует угрызений совести перед девчонкой, на которую ему плевать — он ничего ей не обещал, ни к чему не принуждал. Он, скорее, принуждает себя. Она сосет неплохо, и в какой-то момент становится даже приятно — Хэ Тянь берет ее за волосы и задает ритм. Прикрывает на секунду глаза, а когда открывает, видит застывшего в пороге Рыжего. В спальне полумрак, но за окном миллионами огней горит город. И в их свете хорошо видно все, что Хэ Тяню нужно было бы видеть: излом бровей, приоткрытый в незаданном вопросе рот (наверное, искал его по всей квартире, чтобы стребовать оплату и успеть на автобус), невыносимый взгляд. Хэ Тянь не отводит глаз, только немного прикрывает их, когда кончает в чужой рот. Он забывает, кто перед ним на коленях. Он видит только Мо Гуаньшаня. Так под Хэ Тянем окончательно разверзается пропасть, а может, он просто осознает это. Но он пиздецки упрямый, а еще чувствовать так сильно — пиздецки страшно, поэтому бороться перед тем, как сдаться навсегда, он продолжает еще неделю. В тот вечер Рыжий сбегает до того, как Сяо Хой успевает подняться с колен. У нее счастливый, раздолбанный взгляд (она, наверное, успела покурить) и покрасневшие губы — почти очаровательно, и Хэ Тянь заметил бы это, если бы ему не было так похуй. Он чувствует себя грязно и пусто. В квартире — ни одного трезвого человека, и ни с кем из них не хочется говорить. Сяо Хой пытается о чем-то щебетать, но Хэ Тянь только невпопад кивает. Проходит на кухню — Рыжий все за собой убрал, оставил приготовленные закуски (большинство из них уже смели), а на плите — тушеную говядину. Хэ Тянь приоткрывает крышку и, почувствовав запах, понимает, что на глаза наворачиваются слезы. Этого еще не хватало. Он сдерживается, достает посуду и палочки и выкладывает себе несколько кусочков. Садится за стол. Ест медленно, не обращая внимания ни на кого вокруг, и пытается справиться с собой. Через нос по-прежнему неприятно дышать. Даже мысль о том, чтобы вынюхать еще, кажется омерзительной. Хочется лечь спать, накрыться с головой одеялом, забыть об этом вечере. А еще хочется помнить: как Рыжий смотрел на него, как коснулся, вытирая кровь, как сам предложил приготовить любимое блюдо… Остаток дня смазывается, Хэ Тянь не понимает даже, как и когда засыпает, но просыпается в (не такой уж) засранной квартире, которую убирает на этот раз сам. Он пишет Рыжему: я не заплатил тебе. Тот ничего не отвечает. Тогда Хэ Тянь нервно, не успевая подумать, пишет еще: через неделю у меня снова вечеринка, поработай на ней тоже, всем твоя еда понравилась. Добавляет: заплачу тебе сразу же за два раза. Рыжий отвечает только: ок. Это «ок» ввергает Хэ Тяня в ступор. И что дальше? В предыдущий раз все пошло не по плану, которого толком и не было — Хэ Тянь рассчитывал поместить Рыжего в неформальную обстановку, может, напоить, понаблюдать, стать ближе. Все рассыпалось, когда рядом с Рыжим оказалась Сяо Хой. Все рассыпалось окончательно, когда он зашел в туалет, где Хэ Тянь пытался, приходя в себя после этого зрелища, спокойно обдолбаться. В следующий раз, решает Хэ Тянь, должно быть больше (само)контроля. Он не способен от этого сбежать — значит, должен научиться управлять своими реакциями, потому что то, как влияет на него Рыжий, грозит смертельной опасностью. Мысль о том, что, может, стоило поразвлечься с парнем, а не с девчонкой и так действеннее забыться, Хэ Тянь быстро отметает. Это тут ни при чем. Нужно просто перебирать всех подряд, пока не встретится кто-нибудь, способный хоть как-то отвлечь. Вариантов даже слишком много. На тех немногочисленных семейных вечерах, которые Хэ Тянь все-таки посещает, отец постоянно говорит о Лин Ифей. Она — дочь важного делового партнера, и ему, Хэ Тяню, хорошо бы как-нибудь с ней поужинать. Хорошо бы расположить к себе, начать отношения, через несколько месяцев сделать предложение, свозить в Париж. Чэн уже в эту ловушку попался, а может, просто воспринял как неизбежный долг. Хэ Тянь-то прекрасно знает, что жену (ее отец — другой ключевой деловой партнер господина Хэ) он трахает по праздникам, но с чужеродной для его привычного выражения лица нежностью смотрит только на своего помощника, А Цю. Остальные либо слепые, либо предпочитают просто не замечать этого. Но позволено все, пока в общество, на благотворительные вечера и полуформальные ужины Чэн является с женой. Не изменяет ей в открытую. Относится к ней с уважением (измены — это уважение?). Она счастлива, доволен этим и ее отец — а значит, над деловым партнерством не нависает никаких угроз. И господин Хэ может успешно продавливать свои интересы — мы же, блядь, семья, так он говорит. Только без «блядь», конечно. Так что Хэ Тянь — еще один подходящий инструмент. Отец не может им не воспользоваться. И отец Лин Ифей определенно согласен, чтобы господин Хэ устроил ей свидание со своим сыном. Об этом Хэ Тянь в очередной раз слышит в кабинете отца в понедельник. Отец слегка приподнимает брови, когда он не начинает возражать и артачиться. Говорит: ты повзрослел. Хвалит: молодец, сын. Раньше Хэ Тянь многое отдал бы за эту простую похвалу. Теперь же ему плевать, потому что он вспомнил, что такое настоящие чувства: когда на тебя смотрят с неподдельным беспокойством, когда говорят, что не нужно себя убивать всякой херней (и не потому, что предстоит важная встреча), когда помогают умыться, когда своими руками готовят вкусный ужин. У Рыжего не может быть к нему чувств (не может, повторяет Хэ Тянь про себя, не может). Но то, что он делает, — всегда определенно искренне. Поэтому его лицо всплывает перед глазами даже тогда, когда Хэ Тянь садится в ресторане напротив Лин Ифей. Она по-настоящему красива. У нее приятная улыбка, макияж сделан со вкусом — никакого перебора, она демонстрирует манеры и умеет поддержать разговор. Лин Ифей — идеальная будущая жена, Хэ Тяню не к чему придраться (только к тому, что она — не Мо Гуаньшань). Он тоже демонстрирует манеры и отточенные улыбки, а после подает ей пальто и назначает второе свидание. Хэ Тянь ненавидит себя, свою жизнь и завидует — ну и что, что нищебродской — свободе выбора Рыжего. Он думает о нем так много и долго, что уже кажется: так было всегда. Нужно себя контролировать, нужно себя контролировать, нужно себя контролировать. Нужно себя… Они снова встречаются в пятницу. Хэ Тянь отдает деньги за оба вечера и идет за Рыжим на кухню. Тот теперь ведет себя здесь более уверенно, и от этого не должные быть ничем подкрепленными собственнические чувства еще больше крепнут. Через полчаса придут гости. Хэ Тянь снова наблюдает за тем, как Рыжий готовит. Он так соскучился по нему, что не может насмотреться. Хочется расспросить обо всем на свете. Хочется сказать: я напишу гостям, чтобы не приходили, давай просто поедим вдвоем, попьем пива, поиграем в приставку, поговорим. Останемся дома. Сходить все равно никуда не получится — казавшийся сначала безобидным вирус так распространился, что со вчерашнего дня перестали работать кафешки и рестораны (и это даже хорошо: в обозримом будущем никакого второго свидания не предвидится), в магазины стали впускать группами по несколько человек, а по всей стране ввели комендантский час. Рыжему нужно успеть свалить до девяти — поэтому-то он и торопится. Другие останутся до утра. Поговаривают, что скоро могут объявить настоящий карантин, такой, что даже из дома будет не выйти, поэтому веселье сегодня планируется как в последний раз. Многие боятся вируса или уже болеют (Вэй Лин так надсадно кашлял в трубку, что Хэ Тянь на секунду задумался даже, не стоит ли все отменить и найти другой повод затащить к себе Рыжего, но побоялся менять планы — вдруг тот откажется, а незаплаченные за вечер деньги попросит перевести), и все равно человек пятнадцать обязались быть. Умница Сян Лусы — она неплохо Хэ Тяня знает, учились вместе — сказала, что подружку свою приводить не будет. Хэ Тянь той за всю неделю ни разу не поинтересовался — (без)действие более чем понятное. — Ты в этот раз согласился поработать сразу, — почему-то он начинает именно так, хотя уже поверил было в свой самоконтроль, — а в прошлый ждал середины недели, чтобы понять, будет ли у тебя смена в агентстве. Уволился? Стук ножа замолкает. — Нет, — отвечает Рыжий, не оборачиваясь. — Просто из-за вируса заказов меньше стало, и мы с напарником теперь чередуемся. Составили график заранее. Пятница выпала ему. Хэ Тяню просто, значит, повезло. — И все же, — продолжает он, — если бы мог — уволился бы? Ты бы легко нашел себе работу в нормальном ресторане. Ну, когда они снова откроются… Плечи у Рыжего напрягаются. Он молчит. Хэ Тяню от этого становится только интереснее, он за разговором даже забывает о бардаке в собственной голове. — Я серьезно. Почему ты там работаешь? Рыжий медлит секунду. Выбирает, наверное, самый мягкий вариант: — Не твое дело. Именно это и нужно было сказать, чтобы Хэ Тянь всеми силами попытался вытащить из него правду. Он чувствует, что должен надавить. — Но мне правда интересно. Ты ведь можешь попробовать себя где угодно — это я приговорен просидеть всю жизнь в отцовской компании. Правда, отец любит повторять, что бизнес принадлежит ему и Чэну тоже, но это все херня. Рыжий снова перестает нарезать и оборачивается. Он, по своему обыкновению, хмурится, но в глазах у него охуенная яркая издевка. — Ты что, жалуешься? Хэ Тянь хмыкает. — Похоже на то. Меня заебала эта несвобода. Даже вариантов, в общем-то, никаких не было. Это не только работы касается — на днях я ужинал с будущей невестой. Реагируй, реагируй, реагируй. И Рыжий действительно реагирует, но не так, как Хэ Тяню хотелось бы (хотя сам не знает, чего добивался): его взгляд сразу гаснет, и он отводит глаза, возвращаясь к готовке. Он не спрашивает про Сяо Хой, он вообще ничего, блин, не спрашивает: снова молчит. — Я знаю, что не полюблю ее. Но отцу на это насрать. Так что и моя личная жизнь за меня решена. Делает паузу. Продолжает: — Поэтому я тебе завидую. Ты можешь… — Нихуя я не могу! — вновь оборачиваясь, перебивает Рыжий с таким раздражением, что Хэ Тянь задерживает дыхание. — Думаешь, я в восторге от того, что должен убираться у людей вроде тебя? Я буду работать в этом ебаном агентстве, пока не отработаю долг отца. А это еще очень… очень долго. Хэ Тянь поражен этим откровением, как по случайности оказавшейся в руках драгоценности. Он обдумывает, что бы ответить (и не убить момент), наблюдая, как в глазах Рыжего сменяются эмоции: кажется, он быстро начинает жалеть о том, что сказал. Хэ Тянь уже почти подбирает слова, но тут раздается завывание домофона. Рыжий снова запирается на все замки, сводит брови и прячет глаза. Принимается резать овощи еще быстрее. В этот раз людей хоть и немного, все настроены отчаянно повеселиться — в дело сразу идут несколько косяков и тупая игра, в которую Хэ Тянь не играл со студенческих времен. Или даже школьных. После того, как Чжан Исину пришлось признаваться в том, что он пиздит из магазинов рубашки ради адреналина, Сян Лусы выбирает действие и стягивает с себя лифчик. Хэ Тянь смотрит на это и тоже выбирает действие. Он спокойно разделся бы догола перед всеми — потому что в теле своем уверен. Пусть любуются. Может, и Рыжий, который уже убирается на кухне, оценит. Ну а что они еще могут попросить? Написать Сяо Хой, что он жизни без нее не представляет? Но Сян Лусы улыбается так коварно, что Хэ Тянь узнает в этой улыбке отголосок своей, и говорит негромко, наклоняясь к нему: — Поцелуй своего хмурого шеф-повара. Ты снова его глазами пожираешь. Хочу посмотреть, что из этого выйдет. Увидев, какой эффект произвели ее слова, Сян Лусы заливисто хохочет, сверкая белыми зубами. Остальные с интересом подаются к ним, пытаясь понять, в чем же дело. — Что, стесняешься? — спрашивает она сквозь смех. Хэ Тянь качает головой. Он не для того приручает Рыжего уже несколько недель, не для того сдержался тогда, в ванной, чтобы сейчас при всех на спор его поцеловать. Это разрушит все хрупкое, что успело между ними появиться: взгляды, пару случайных и одно неслучайное прикосновение, грубость вперемешку с проблесками откровений, возможность видеть его хотя бы раз в неделю, даже если и в качестве нанятого шефа. Это разрушит все, а значит, это то, что нужно. Может, так удастся вылечиться, прийти наконец в чувство, снова испытывать подъемы и спады от чего полагается — от веществ, а не людей — и продолжить жить, как жил. Нет, немного иначе — еще и смириться со всей этой предопределенной отцом хуетой, как Чэн. Почему-то Хэ Тянь понимает, что, если Рыжий в его жизни останется, смириться не получится ни с чем. Он рывком встает, под внимательные взгляды и перешептывания подходит к Рыжему, который как раз включил посудомойку и готовится уходить. Рыжий смотрит с непониманием и хмурится сильнее. — Ты… закончил? — спрашивает Хэ Тянь сиплым, неприятным голосом. Он чувствует себя уебком. Он заталкивает эту мысль подальше. — Закончил, — кивает Рыжий настороженно, — мне пора. И уже дергается, чтобы устремиться в прихожую, но Хэ Тянь ловит его за плечо. От этого прикосновения они оба замирают. Ему кажется, что он слышит, как Рыжий думает: сейчас будут пиздить. — Подожди, — произносит Хэ Тянь, — минуту. Поцелуй выходит странный. Хэ Тянь делает почти все, что хотел тогда, в ванной: начинает с нижней губы, ждет, пока Рыжий раскроет рот (скорее всего, от шока), и запускает язык. Это продолжается несколько секунд; это охуенно и ужасно одновременно. Каждую из секунд Хэ Тянь чувствует, что проиграл. Рыжий отталкивает его резко, со всей силы, так, что сам падает на пол. Он покраснел, у него в глазах стоят слезы, и исходящая от взгляда ярость, непонимание и унижение (особенно когда он слышит улюлюканье наблюдавших за шоу гостей) сжигают Хэ Тяня дотла. Янтарь сейчас оказывается фосфором и взрывается прямо в руках. — Не смей меня трогать, уебок!!! И пока Рыжий поднимается на ноги, в груди так ноет от боли, от сожаления, что это, нахуй, конец. — Тебе настолько противно? Рыжий не удостаивает его ни словом, ни взглядом, и Хэ Тянь через несколько мгновений слышит только, как хлопает входная дверь. Он стоит так еще недолго, не разбирая, что ему кричат с дивана. Хэ Тянь должен злиться только на себя, потому что никто его не заставлял (не заставил бы, если бы он действительно не захотел делать), но злости на себя в нем сейчас так много, что она переливается через край, распространяется на всех вокруг. Он говорит: вы меня заебали, съебитесь нахуй все. Они пытаются сначала сказать что-то вроде: ну ты чего, подумаешь! давай продолжать веселиться, Хэ Тянь, у нас есть… Он отвечает: заберите все, что у вас есть, и съебитесь нахуй. Наверное, выглядит он так стремно, что успокоить его больше никто не пытается. Косятся удивленно, сгребают со стола зиплоки, уходят. Будут потом обсуждать между собой. Но на это плевать. Тогда-то Хэ Тянь и остается один, залезает в ванну и понимает, что ему пиздец. Понимает, что в первый раз они с Мо Гуаньшанем встретились, когда еще даже времени не существовало. Поэтому если Хэ Тянь и не может исправить свою жизнь или то, что между ними произошло, он хотя бы попробует что-нибудь для него сделать — просто так. Без скрытого умысла.