Так в янтарь попадают мухи

if i find a way, would you walk it with me?

lil peep — star shopping

Рыжий знает, как называется чувство, раздирающее солнечное сплетение, когда Хэ Тянь глядит на него так. Он знает, и ему по-прежнему страшно — а вам бы не было? — но бежать некуда. — Ненавижу тебя, — в очередной раз шепчет он, лишь бы не сказать какой-нибудь нелепицы, лишь бы не проболтаться. За последние пару дней Рыжий трижды (да, он считал) чуть не проебался — и всякий раз в те моменты, когда позорно терял самообладание в руках Хэ Тяня. Ну как в руках — Хэ Тянь, может, и не держал его, но всегда контролировал ситуацию. Он отсасывал Рыжему, а еще сосредоточенно насаживался на его член (при одном воспоминании об этом сбивается дыхание), а еще… Хэ Тянь вглядывается в его лицо пристальнее и улыбается. Это и понятно: ему все равно, что Рыжий говорит, лишь бы о нем, и лишь бы в голосе при этом плескались эмоции, никому больше не предназначенные. Они в спальне, стоят друг напротив друга. Рыжий ощущает себя ужасно неловко и глупо. На нем, как и на Хэ Тяне, только нижнее белье. Кто первым подается навстречу, понять сложно, — да и зачем о таких вещах думать? Поцелуй отдает сигаретами, хотя этот придурок и перестал постоянно курить. Рыжий против сигаретного привкуса не возражает, с готовностью принимая в себя жадный язык. Это уже почти привычно, но в то же время каждый раз — как в первый. Хэ Тянь, разумеется, чует замешательство. Поэтому вдруг отстраняется, снова всматривается в его глаза, считывая реакцию, и ровно (будто не вынул только что из Рыжего поцелуем всю душу) произносит: — Если ты не хочешь, просто скажи — это всего лишь один из вариантов. Можно отсосать друг другу, или подрочить, или я… — Блядь! — шипит Рыжий. — В конце концов, можно просто вместе провести время. Досмотрим тот дебильный сериал, который тебе понравился. Мне с тобой что угодно нравится делать, не обязательно постоянно трахаться. Рыжий возводит глаза к потолку. Что трахаться постоянно не обязательно — уточнение для тупых, Хэ Тянь мог бы обойтись и без него. Но за эти пару дней, после поцелуев на диване и истерики Рыжего, они почти не отлипают друг от друга. В какие-то моменты Рыжему, всю жизнь избегавшему других касаться, кажется, что его собственные границы стираются, но пугает его не это, а то, как ему хочется, чтобы так оно и продолжалось. — То есть я полчаса в ванной провел, чтобы мы сериал смотрели? — огрызается он, и Хэ Тянь издает (нервный) смешок. — Нет уж. Раздевайся. Теперь Хэ Тянь смеется в голос и, изловчившись, толкает его на кровать. — Да мне снимать-то почти нечего. Хэ Тянь уже успел узнать, как Рыжий плывет даже от простых прикосновений к ушам и шее, и безжалостно своим открытием пользуется. Рыжий немного даже ожидает этого — и потому, когда Хэ Тянь над ним нависает, машинально склоняет голову набок, подставляя тому всю в следах укусов кожу. Но Хэ Тянь вдруг берет его за руку и, переплетая пальцы, подносит к своим губам. — Что ты… Хэ Тянь вбирает его пальцы — сначала кончики, затем по одной, по две фаланги — в рот. Рыжий не сразу понимает, что происходит, а когда понимает, ловит себя на единственной оставшейся в голове мысли: я вот-вот свихнусь. Я ебнусь раньше, чем успею это осознать. Глаза у Хэ Тяня делаются черными, и смеха в них теперь нет ни капли — особенно когда Рыжий проталкивает пальцы ему в рот еще глубже. Язык горячий, мокрый, и мозг отказывает совсем — а ведь они только начали. Рыжий рвано выдыхает, и Хэ Тянь, старательно вылизав, выпускает его пальцы. Он выглядит как демон, только что заключивший особенно выгодную сделку с глупым человеком. — Ты раньше с кем-нибудь спал? Суть вопроса с первого раза уловить сложно. Рыжий неопределенно мотает головой, пытаясь сфокусировать взгляд. — Что ты несешь? Они оба готовы более чем, и с точки зрения Рыжего нужно действовать, как и в прошлый раз, а не пиздеть — но Хэ Тянь решил проникновенно побеседовать. — Задаю вопрос, — отвечает тот настолько спокойным тоном, что сразу становится понятно: напускное. — У тебя кто-нибудь был раньше? Спрашивает — и как будто бы задерживает дыхание. — А чего? — скалится Рыжий. — Если и был? Или ты только девственников коллекционируешь? Ты сам-то всех помнишь? С кем… Хэ Тянь не дает договорить — кладет на его нижнюю губу большой палец, надавливает, проводит по кромке зубов. Рыжему хочется укусить так, чтобы действительно больно, но он сдерживается. — Даже если бы ты перетрахал половину города, это ничего бы не изменило. Рыжий яростно мотает головой, и Хэ Тянь убирает с его лица ладонь. — Тогда нахуя спрашиваешь? Это же дебилизм. Сейчас здесь только ты и я. Он говорит это скорее себе, чем ему. Хэ Тянь хмыкает, и взгляд его сразу становится закрытым. Со стороны перемена неявная, но Рыжий ощущает ее всей кожей. Он почти говорит, что Хэ Тянь заебал. Что такие вопросы не нужно задавать вообще. А если и задавать — то не в постели. Но вместо этого произносит: — Я раньше даже не целовался. На долю секунды в глазах Хэ Тяня загорается жутковатое собственническое ликование, а затем — стыд вперемешку с сожалением. — Получается, мы тогда… Я тебя… Выражение лица у него такое, что Рыжий моментально думает: вот бы это ебало разбить. — Еще хоть слово — и я свалю спать в гостиную. Угрозы не пустые (да ладно?), но Хэ Тяня они не пугают. — Гуаньшань, — в его голосе сквозит чистое обожание, — а я ведь до тебя никогда не занимался сексом с человеком, которого… Рыжий резко притягивает его за затылок к себе и успевает заткнуть поцелуем; этот пиздец следовало прекратить немедленно. Он бы не пережил, он бы рассыпался на месте, умер бы, если бы Хэ Тянь договорил. Они целуются глубоко и долго, это — действие в счет непрозвучавших слов. Наконец Хэ Тянь медленно отстраняется и фиксирует руки Рыжего у него над головой. Снова гипнотизирует взглядом, но больше не пытается ничего сказать. Они оба тяжело дышат, разделяя нарастающее напряжение. Хэ Тянь сжимает одной рукой запястья Рыжего еще сильнее, вдавливая в кровать — Рыжий ему позволяет, — а второй берет за подбородок, заставляя разомкнуть губы. Это Рыжий позволяет тоже и от неясного предвкушения чуть ли не выгибается. Взгляд у Хэ Тяня становится совсем поехавший — он не отводит въебанных глаз, когда собирает во рту слюну и плюет Рыжему в распахнутый рот. Что за ебучие выходки, мелькает на краю сознания мысль, но быстро гаснет, затмеваемая другой: сделай так еще раз. Хэ Тянь в очередной раз понимает его без слов. Они срываются в пропасть, и темп времени в их вселенной ускоряется — но остается именно таким, каким должен быть. Рыжий чувствует свое тело только в те моменты и только там, где Хэ Тянь его касается, — а касается он словно бы везде, и от этого можно задохнуться. Многое из того, что происходит, непривычно, странно, смущающе, но правильно, правильно, правильно. Хэ Тянь медленно двигается в нем и, то размазывая по его горящему лицу слезы, то обхватывая горло, большим пальцем обводит кадык и говорит: ты охуительно красивый, Мо Гуаньшань; я хочу трахать тебя вечно; я хочу, чтобы ты всегда смотрел только на меня; ты принадлежишь мне — запомни; если кто-нибудь к тебе прикоснется, я выбью ему все зубы. От этого отборного бреда сердце у Рыжего заходится еще сильнее. Он не знает, куда себя деть, он уже не стонет — хнычет, и внутри него так полно, так хорошо, что легче легкого было бы ответить Хэ Тяню «да» — на все, что он сейчас мелет. — Какой же блядский у тебя рот, — шипит Рыжий из последних сил. — Какую же грязную херню ты несешь, придурок… — Это ты еще мои мысли читать не можешь, — говорит Хэ Тянь, не прекращая двигаться. — А жаль. Если бы мог, то узнал бы: я мечтал о том, чтобы выебать тебя, еще с того момента, когда ты пришел сюда в первый раз. Каждое слово дается ему непросто; голос у него срывается. Рыжему должно стать жутко или хотя бы противно, но — не становится. Хэ Тянь вынимает член почти полностью, а затем вставляет снова. Рыжий ощущает, как по внутренней стороне бедра стекает смазка. Он почти благодарен себе за то, что не боялся с ней перестараться, когда растягивал себя в ванной. — Слишком много… пиздишь… Ненавижу… Хэ Тянь снова обильно сплевывает — теперь на свою ладонь — и обхватывает его член. Он старается дрочить Рыжему в том же темпе, что и трахает его — уже гораздо быстрее, — но все равно неизменно сбивается. У Рыжего от этого сами собой закатываются глаза. — Смотри на меня, — хрипло приказывает Хэ Тянь. — Если не будешь — не дам тебе кончить. Думаешь, шучу? Приказывает — и правда перестает двигать рукой, пока Рыжий не отвечает на его взгляд. А другой продолжает крепко удерживать запястья. — Ты так течешь, Гуаньшань. — Этот шепот — все равно что приставленный к горлу нож. Слюна на ладони Хэ Тяня уже высохла, но он собирает выступивший предэякулят (здесь Рыжий давится вдохом), широко размазывая его по стволу. — Что ты, блядь, со мной делаешь. Последнее звучит не как вопрос; Хэ Тянь говорит как бы сам себе, почти неслышно, продолжая ему надрачивать. Именно это Рыжего и добивает — Хэ Тянь в несколько размашистых движений доводит его и, застонав сквозь зубы, кончает сам. На пару минут Рыжий, наверное, теряет сознание, а затем постепенно приходит в себя; ноги у него дрожат. Он и не понял, как успел так сильно сжать коленями ребра Хэ Тяня. С ним самоконтроль вообще теряется на раз-два. И даже неясно, что ужаснее — безумное желание или нежность, которая обрушивается на него, когда Хэ Тянь сцеловывает с его щек успевшие немного высохнуть слезы. Состояние, как будто рядом разорвалась граната, проходит не сразу. (Вряд ли оно теперь когда-нибудь пройдет.) — Я так и не пригласил тебя на свидание, — говорит Хэ Тянь, из-под длинных ресниц наблюдая за Рыжим, который только что вышел из душа. И белье, и одежда — плотная футболка с трениками — на нем не свои. — Хочу это исправить. — Ты серьезно? — косится в сторону кровати Рыжий, вдевая в уши серьги. Хэ Тянь заебал их слюнявить. — Куда мы пойдем в локдаун? — Сейчас даже отец, учитывая его связи, не может выйти на улицу, — лыбится тот, явно довольный, что господин Хэ впервые что-нибудь не может купить за деньги. Рыжий уже понял, что эта тема — больная. — Поэтому я приглашаю тебя на кухню. Файндайнинга не обещаю, но постараюсь приготовить что-нибудь вкусное! — Уж ты-то постараешься, — фыркает, передразнивая, Рыжий. — Только не тормози, я жрать хочу. У Хэ Тяня стыда нет совершенно, поэтому он встает с кровати, даже не пытаясь прикрыться (хотя это, может, было бы и странно, но Рыжий судит по себе) и приближается вплотную. Неловкость моментально растворяется. Рыжий едва не зажмуривается от нахлынувшего удовольствия — так все его тело реагирует на несмытый еще запах, на горячую кожу, — но успевает сделать вид, что просто моргнул. Хэ Тянь кончиком носа проводит по чувствительному месту за его ухом. Рыжий аккуратно сглатывает. Он ненавидит то, насколько легко, с полщелчка заводится. Как будто всю жизнь не ебался для того, чтобы теперь хотелось постоянно. Он прекрасно ощущает, что минут десять назад в нем побывал член, и повторить сейчас не решился бы, но Хэ Тянь сам сказал, что вариантов… — Ты только не подсматривай. — Его улыбку Рыжий до мурашек ощущает шеей. — А то я буду стесняться и все поразбиваю. Побудешь здесь полчаса? Я позову. Стеснительность и Хэ Тянь — вещи несовместимые. Рыжий машинально кивает и осознает себя, только когда остается в спальне один. Ебаный гипноз. Нахмурившись, он начинает яростно вытирать волосы полотенцем, которое до этого сжимал в руках. Делать здесь особо нечего, и, закончив с волосами, Рыжий садится на кровать. Берет в руки телефон, оставленный на тумбочке (старый пропущенный от мамы, он уже перезванивал; пара сообщений от Цунь Тоу; массовая новостная рассылка о том, как вирус нагибает всю планету, — короче говоря, никому Рыжий не нужен), но быстро откладывает. Изнутри грызет неясная тревога, мерзкое чувство, поднявшееся со дна. Сейчас в спальне так же, как было в тот вечер, когда он застал Хэ Тяня с Сяо Хой: за окном, мерцая, переливается город. Сколько людей успело опробовать эту кровать вместе с Хэ Тянем? Рыжий только что сам злился на него из-за ревности и глупых вопросов, а теперь злится за то же самое на себя. Он, может, и верит в искренность Хэ Тяня, но в то, что недели через полторы, когда локдаун закончится, его не переклинит снова — верить боится. Рано или поздно им придется вернуться в реальный мир. В реальном мире Хэ Тянь нюхает с друзьями по выходным, ходит на свидания с подобранными отцом невестами и смотрит на таких, как Рыжий, только от скуки. Мозгов у тебя нет, долбоеб. И гордости. — Гуаньшань? Мысли об этом разъедают время: полчаса прошли за минуту. Хэ Тянь пронзает его одним из особенных своих взглядов, и Рыжий кривит губы в чем-то, похожем на болезненную гримасу. Хэ Тянь понимает, в чем дело, моментально. Поэтому складывает на груди руки и произносит: — Я сожгу матрас вместе с постельным бельем и куплю все новое сразу же, как отменят локдаун. Не отрываясь, смотрит на Рыжего, и добавляет: — Но если ты хочешь, я выкину это все из окна прямо сейчас. Спать будем на диване. Рыжий зависает, а Хэ Тянь в одно мгновение оказывается у кровати и уже хватается за край матраса. — Давай, вставай! — командует он. — Вышвырну эту хуйню с террасы. — Ты реально ебнутый, — сипит Рыжий. — Я даже слова не сказал! — У тебя все на лице написано, — не щадит Хэ Тянь. — Знаешь, я все равно хотел матрас пожестче. Ну, вставай уже! Поможешь дотащить. Рыжий мотает головой. — Не сходи с ума. — О, — усмехается Хэ Тянь, — я буду. Пока я не перестану видеть вот это выражение лица, как будто я бросил тебя и предал, — я буду сходить с ума. Я, блядь, все сделаю, чтобы ты никогда так на меня больше не смотрел. Я не только матрас, но и кровать из окна выкину. — Себя лучше выкинь! — краснеет ушами Рыжий и не двигается с места. Хэ Тянь вдруг выпрямляется и, улыбаясь не по-настоящему, серьезно спрашивает: — А ты разве не будешь грустить, если я умру? Очередной тупой вопрос, возникший словно бы из ниоткуда, — очередной тупой вопрос, невероятно для Хэ Тяня важный. Рыжий закрывает ладонями лицо. Грустить? Хэ Тянь молчит; терпеливо ждет, пока он подбирает слова. — Ты… наверняка еще когда в школе учился, был отличником. И не из-за того, что отец кому-то заплатил. А я еле успевал, — негромко говорит Рыжий, не в силах ответить прямо. — Мне нужно было работать. Что уж говорить о том, что я не смог бы поступить в университет, даже если бы попытался? — Он делает паузу, чтобы понять, не звучит ли его голос жалко. Понять не получается. — Ты легко можешь заработать и потратить за день столько, сколько стоят годы моей жизни. Ты выглядишь как модель с обложки журнала. Мы слишком разные. У тебя другая жизнь. Вокруг тебя должны находиться люди, которые… которые тебе подходят. Что мне делать рядом с тобой? Как мне себя чувствовать? Рыжий слегка вздрагивает: Хэ Тянь опускается перед ним на пол, обхватывает его ноги и кладет голову ему на колени. — Все сказал? — На это Рыжий пожимает плечами. — Ладно. Я понял. Ты хочешь отказаться от меня из-за того, что попросту не уверен в себе? Это звучит жестоко. Рыжий отшатывается, отнимая руки от лица, но Хэ Тянь крепко его удерживает. Секунду или две он думает, что все-таки сможет ударить. — Тебе легко говорить, — только и выдавливает Рыжий, неспособный сейчас сообразить, чем бы ранить в ответ. И повторяет: — Тебе легко, блядь, говорить. Хэ Тянь качает головой. Волосы от этого движения рассыпаются, и Рыжий застывает, осознавая: даже сейчас он машинально хотел податься вперед, чтобы убрать упавшие тому на лоб черные пряди. — Мне тоже… — Хэ Тянь смотрит снизу вверх и трется, как кот, щекой о его колени. — Мне тоже страшно. Потому что я хочу видеть тебя каждый день. Хочу навечно остаться с тобой в этой квартире, только вдвоем, провести так тысячу лет — и чтобы никто нам не мешал. Затем долго молчит, но все-таки решается: — Шань… Ты ведь можешь приказать мне что угодно, и я выполню. Понимаешь? А ты все думаешь о том, что чем-то хуже меня. Рыжий молчит и смотрит в сторону, на стену: свет тысячи огней ложится на нее пятнами. Только сейчас, в повисшей тишине, он понимает, что из гостиной доносится музыка: Хэ Тянь включил очередную заунывщину, которую, видимо, посчитал особенно романтичной. Дебил. И вкуса музыкального у него совсем нет. На людей — тоже. — Не сбегай, — просит Хэ Тянь таким голосом, что как-то сразу и насквозь пронизывает правдой-иглой: Рыжий сам любую его просьбу готов выполнить. — Пройдет время, и ты поймешь, что это серьезно. Если только дашь мне шанс доказать свои слова. Говорить о том, что чувствуешь, сложно. Рыжий вот никогда не умел. То ли дело Хэ Тянь — кому хочешь голову заморочит. Вряд ли его этому в пафосном универе научили. Таким пиздливым можно только родиться. У Рыжего много возражений, но почти все из них разбиваются под тяжестью хэтяневского взгляда. — Мне кажется, что для тебя я — лишний повод взбунтоваться против семьи. Тебе же хочется свободы, и… Его сбивает хрипловатый смех. — Разве ты не понимаешь, что будь дело в этом… Я ведь и на свидание с Лин Ифей согласился, чтобы о тебе не думать. Очень похоже на бунт? Отец решил, что я наконец-то за ум взялся. Рыжий хмурится. Молчит. — Больше я с ней видеться не буду. Уверен, она найдет себе жениха получше. А я буду портить жизнь тебе. Не к концу дня, не после секса, а из-за этого разговора Рыжий вновь ощущает, как на самом деле заебался. Чувства и мысли, даже загнанные на край сознания, жрут очень много сил. В голове по-прежнему — каша, и в то же время слова Хэ Тяня будто бы постепенно распутывают плотный ком тревоги, гнездящийся в груди. В этот раз хотя бы без истерики. Рыжий зарывается пальцами в его волосы, дергает головой в сторону двери — мол, пойдем уже, погляжу, не уничтожена ли из-за тебя кухня. Выясняется, что кухня уцелела. — Ты полчаса возился с замороженной пиццей? Рыжий с сомнением смотрит на подгоревший с одной стороны сыр. Духовка работает отлично — он знает это наверняка, потому что готовит постоянно. — Пицца была запасным вариантом, — невозмутимо отодвигает ему стул Хэ Тянь, зарабатывая иди-на-хуй взгляд, — просто кое-что другое не получилось. Но главное в еде, чтобы она была приготовлена с душой. — Да уж, — соглашается Рыжий, косясь на целый лимон в бокале с водой, — заебись получилось. Только давай в следующий раз готовить буду я? — Ты хотя бы попробуй, — советует Хэ Тянь, садясь напротив. Он, блядь, даже свечи зажег. В сочетании с завываниями из колонок (там что-то о любви на всю жизнь под нудный бит) выглядит это душераздирающе. Тесто в середине, кажется, плохо пропеклось, но Рыжий, рискуя несварением, съедает кусок. — Нормально, — произносит он и сам не верит в то, что это говорит. А следующий кусок оказывается даже получше. Хэ Тянь, машинально прожевав свое, наблюдает за ним с каким-то совершенно новым выражением лица. Рыжий едва ли не давится, когда понимает, что оно означает. Эту дату нужно отметить в календаре: оказывается, Хэ Тянь умеет смущаться. Рыжий закашливается, поэтому приходится выпить бокал воды залпом. Лимон мешает — и порозовевший щеками Хэ Тянь смотрит на него с беспокойством. А потом привстает и, перегнувшись через стол, касается губами его лба. — Эй, ты че… — У тебя температура. Ты горячий, и глаза лихорадочно блестят — я думал сначала, что из-за… — Завали, — моментально перебивает его Рыжий. Трогает собственный лоб — ну да, что-то такое есть. Вроде бы. — Ты как себя чувствуешь? Рыжий жмет плечами. С Хэ Тянем очень сложно понять, лихорадка у тебя или ты просто так реагируешь на его прикосновения; сходишь ли ты с ума из-за того, что находишься рядом с ним, или еще вменяем. Поразительно неловкий во всем, что касается готовки, Хэ Тянь с неожиданным знанием дела разворачивает бурную деятельность: находит градусник, отправляет Рыжего в кровать, заваривает ему травяной чай и начинает копаться в аптечке в поисках жаропонижающего. Не обнаруживая, приходит в бешенство. — Да ладно тебе, — Рыжий уже и сам ощущает температурный туман в голове, — переживу. Хэ Тянь смотрит на него почти строго. — Поверить не могу, что я не додумался купить лекарства в разгар вируса! — Да ты по ходу в последние недели… вообще не особо думал. И тут собиравшийся добавить еще какую-то колкость Рыжий замирает, потому что взгляд Хэ Тяня делается вдруг ошарашенным, а затем — неверяще-счастливым. Рыжему требуется пара мгновений, чтобы понять, почему (и виновата точно подскочившая температура): оказывается, он, сам того не замечая, широко, во весь рот, улыбается.

***

— Может, расскажешь мне, кто такой Мо Гуаньшань? — А то ты не знаешь, отец. Будешь делать вид, что, прежде чем начать этот разговор, не узнал о нем все? Чэн удерживается от того, чтобы хмыкнуть. Хэ Тянь ведет себя как агрессивный подросток. И все же нужно отдать ему должное — он смотрит отцу прямо в глаза и с таким искренним вызовом, что делает почти невозможное: сбивает с того приросшую, казалось бы, намертво, самоуверенность-спесь. — Следи за языком. Ты в курсе, что я могу сделать, если ты решишь, что лучше знаешь, как тебе жить. Чэн переводит взгляд с младшего брата на господина Хэ. Отец, очень прямой, как на важных переговорах, где свое можно получить только умелой манипуляцией, восседает за столом красного дерева. За спиной у него — логотип компании, на которую он положил всю жизнь. У Чэна — и это никогда не обсуждалось — такая же судьба. А вот Хэ Тянь пытается показать, что на компанию он готов положить не жизнь, а болт. Это раздражает, и это весело одновременно. — И что же ты можешь сделать? В голосе Хэ Тяня не страх, а угроза. Нет, все-таки раньше он так в кабинете господина Хэ разговаривать себе не позволял. — Что угодно, если из-за этой беспородной шавки ты не будешь вести себя так, как подобает моему сыну. У тебя есть обязательства. После того, как ты отверг Лин Ифей… С того момента прошло полтора года; Чэн хорошо помнит разгоревшийся скандал. Они все, и братец в том числе, долго разгребали последствия — после потери важнейшего делового партнера, не смирившегося с оскорблением, работать приходилось сутками. Произошло это сразу же после локдауна, во время которого Хэ Тянь позвонил и потребовал доставить ему лекарства вертолетом. Как выяснилось позже, вирусом заразился не он, а пацан, который остался с ним в квартире — Чэн все-таки не дурак и сложил дважды два. Ну и понаблюдать еще, конечно, пришлось и мозги детям этим повправлять, хотя нянькой он не нанимался. Отец же долго оставался в неведении. — Хватит о Лин Ифей! Если бы не Мо Гуаньшань, я бы уже... — сторчался. Или спился. А когда он рядом, тебе не хочется себя уничтожать. Когда он рядом, ты себя не ненавидишь. — Нет, вряд ли ты поймешь. Ты, человек, который через год после смерти мамы снова женился. Как будто ничего и не было. Как будто ее не было, да? Скажи, когда ты в последний раз ее навещал? — Прекрати эту позорную истерику. — Тебе нечего ответить. — Хэ Тянь переводит дыхание. — Ты ведь ничего не знаешь о том, что такое настоящие чувства к другому человеку. Ты что-то чувствуешь только к своему бизнесу и живешь ради моментов, когда тебе удается в очередной раз нагнуть конкурентов. И для этого будешь использовать что угодно — в том числе собственных сыновей и их личную жизнь. Чэн скривился бы от этого пафоса, но годы тренировок позволяют сохранить невозмутимость. — Да неужели ты говоришь о настоящих чувствах? О любви? Смешно слышать о таком от сопляка, который сам-то из себя еще ничего не представляет. Кто ты без семьи и нашей компании? Вот это — вполне справедливо. Мяч на твоей стороне поля, Хэ Тянь. — Компания важна. Это империя, которую ты строил годами. Семья важна тоже. Я от нее не отказываюсь. Но если ты посмеешь тронуть Гуаньшаня — если с ним что-нибудь случится… как бы ты ни попытался обставить это несчастным случаем, я просто вскрою себе вены. Я клянусь, отец, что сделаю это. Господин Хэ привстает из-за стола, и Чэн видит, что на виске у того проступила жила — состояние невероятно редкое для человека, лучше всего в жизни умеющего держать лицо. — Не неси чепухи! Но Хэ Тянь не успокаивается, наоборот — скалится и выглядит при этом как безумный. Чэн, к своему удивлению, все никак не может понять, перегибает тот или придерживается выигрышной тактики. — Я не шучу, и ты это знаешь. Мне все равно — без него и меня не будет. Это мой выбор. Можешь поверить на слово, а можешь рискнуть и проверить, насколько я серьезен. Вряд ли ты по мне будешь убиваться — жена скоро родит тебе другого младшего сына, — но репутацию свою не отмоешь. Пресса будет смаковать подробности моей предсмертной записки годами, уж я об этом позабочусь. Чэн наконец понимает, что перемешивается в нем вместе с любовью, грустью, испанским стыдом и раздражением: зависть. Хэ Тянь оказался достаточно смелым для того, чтобы жить так, как ему хочется. А это уже — качество, достойное человека, которого чаял вырастить господин Хэ. Но даже если бы в Чэне и было столько же безрассудной смелости, ответственность, лежащая на нем как на старшем сыне, в любом из вариантов развития событий перевесила бы. И пусть. — Отец, — спокойно говорит он, когда Хэ Тянь, бросив и на него — какого хуя? — гневный взгляд, выметается из кабинета, — не волнуйся. Я прослежу за ними — журналисты об их отношениях ничего не узнают. — Отношениях! — Господин Хэ ослабляет галстук, и руки у него подрагивают от возмущения. Может, и от страха. — Отношениях!!! Ты должен был заметить его отклонения раньше… Его поведение… Недопустимо! Я сейчас же… — Он и правда не шутил. — Чэн изучает отцовское лицо и ловит себя на мстительном удовольствии. — Ради этого паренька он что угодно сделает, и проблем мы потом не оберемся. Лучше оставить все как есть — а там посмотрим. Может, года через два ему надоест. Отец понадеется на это, только если совсем Хэ Тяня не знает — и того, как сильно он похож на маму. Чэн слушает, как господин Хэ, брызжа слюной, что-то говорит, и долго смотрит на (давно отпечатавшийся на сетчатке) логотип за его спиной, пока все — и голос, и картинка — не сливается в белый шум. Внизу, как и всегда, часами просиживая в машине, Чэна ждет А Цю. Он обязательно выдаст что-нибудь язвительное, когда заметит состояние босса, — при нем держать лицо получается хуже (или попросту не так уж хочется). А потом сжалится и предложит заехать за фастфудом, поесть прямо в салоне где-нибудь с видом на закат — та еще романтика. Ловя себя на этой мысли, Чэн почти улыбается. А потом улыбается и в самом деле — когда понимает, что впервые в отцовском кабинете позволяет себе об этом думать. Господин Хэ, погруженный в ярость, ничего не замечает. И хорошо — все, что у Чэна, помимо ответственности перед семьей, есть, останется секретом. А революцию пускай вершит Хэ Тянь. Он точно сможет, ему по силам, потому что ему есть вместе с кем — против всего мира.