Так в янтарь попадают мухи

every time you talk to me i feel like someone finally understands never thought you'd fall for me i never thought you'd give me one last chance killstation — perception

— Ну и чего пялишься? Пропусти. Надо поговорить. Голос звучит не так зло, как Рыжему хотелось бы. Не так зло, как на самом деле у него на душе (там все от злости, нахуй, кипит), — последние сутки он только и представлял, как разобьет Хэ Тяню лицо. Как кровь носом пойдет не из-за того, что тот занюхал какую-то херь; как треснет нижняя губа; как заплывут, налившись синяками, невозможные его глаза. Было бы здорово на это посмотреть, даже если расплачиваться пришлось бы выбитыми костяшками. (Надо было ударить его еще вчера.) Рыжий часами воображал себе хэтяневское покоцанное ебало так лихорадочно, в таких деталях, что, увидев его перед собой целым, слегка зависает в замешательстве. А замешательство — разбавляет злость. Хэ Тянь вперивается, пытаясь, наверное, понять, не снится ли ему вновь очутившийся на его пороге Рыжий. Рыжий и сам не знает, сон это (если да, то — хуевый) или реальность. Но к хуевой реальности он давно привык. И приказывает себе не думать, что Хэ Тянь выглядит… странно. Он не просто потрепанный, каким Рыжий видел его на следующий день после вечеринок, не просто нервный или озадаченный — он весь словно разбитый, поникший. Пропахший сигаретами. Стоит, замерев, в мятой синей футболке, со всклокоченными больше обычного волосами. По глазам понятно: трезвый. Он выглядит так, будто ему тоже больно. Лучше от этого не становится. Только хуже — теперь его сложнее хотеть избить. Не думать! Спустя несколько мгновений Хэ Тянь, очевидно, понимает, что Рыжий на самом деле пришел, и смотрит теперь тяжело, как если бы хотел что-нибудь сказать, но не мог найти слов. Пытаться определить эти эмоции — себе дороже, нет, Рыжий не будет этим заниматься. Он переступает порог, не касаясь плечом потеснившегося к стене Хэ Тяня (хорошо все-таки, что места здесь, в отличие от привычной квартирки, очень много), но не проходит дальше коридора. Ему не хочется туда, в гостиную, где этот мудак решил его унизить, чтобы поржать вместе с гостями; ему, еще чего, не хочется в спальню, где этот мудак… Неважно. Теперь это все — неважно. Главное — получить ответы. Ради этого он и вернулся. Иначе ноги бы его здесь не было. И нужно сделать все быстро — у него есть примерно сорок минут, чтобы успеть добраться до дома. Сегодня не просто комендантский час, а ограничения куда серьезнее: из-за ебаного вируса на две недели всех запрут по домам на карантин. Мама уже волнуется: телефон, лежащий в кармане куртки, вибрирует от сообщений, которые приходят одно за другим. Отвечать некогда. Можно было, конечно, просто остаться дома, а к Хэ Тяню прийти потом — когда все уляжется. Появиться здесь взявшим себя в руки, знающим наверняка, что сказать. Но Рыжий не мог ждать целых четырнадцать дней или пытаться поговорить с Хэ Тянем по телефону (так можно обсуждать разве что список продуктов). Он оказался у злосчастной высотки настолько быстро, насколько позволили пробки, образовавшиеся из-за объявленного локдауна. — Что тебе от меня нужно? Только, блядь, не пизди. Хэ Тянь продолжает смотреть на него с непонятной тоской и хмыкает. — Ничего мне не нужно. — Я тебе не верю, — говорит Рыжий почти не дрогнувшим голосом и сжимает кулаки. — Ты, сука, вообще способен честно ответить на простой вопрос? Но Хэ Тянь молчит, и Рыжего затапливает улегшейся было злостью; он пресекает порыв податься вперед, чтобы сграбастать его за футболку. Делает глубокий вдох, пробует еще раз: — Ты был у Шэ Ли. Оплатил мой долг. Зачем? Что тебе, блядь, нужно?! На это Хэ Тянь хмурится, откидывает длинными пальцами со лба волосы. — Он не должен был этого рассказывать. — Он и не рассказывал, — выплевывает Рыжий. — Точнее, не называл имен. Но никто, кроме тебя, не смог бы такого сделать. Я не знаю больше ни одного человека, у которого есть столько денег. И который так ими сорил бы. Хэ Тянь вместо того, чтобы открыть рот и наконец по делу ответить, только поджимает губы. — Сколько еще раз я должен повторить свой вопрос?! Голос срывается на крик, и Рыжий захлебывается всем, что чувствует. Его будто окунули в кипяток. Картинка начинает предательски плыть, мир рассыпается, и отчетливо видны теперь только глаза Хэ Тяня. Это слишком, это сложно выдержать. Так было и неделю назад, когда Рыжий зашел в спальню перед тем, как свалить. Зрелище, которое он там увидел, перегрузило мозг мгновенно — вместо мыслей остались одни разъеденные острой, внезапной болью обрывки. Похожее чувство бывает, когда получаешь удар под дых, резко вышибающий весь воздух. Он тогда, немного придя в себя, подумал: так все и должно быть. Оторванный от реальности мажор дает тебе за работу несоразмерные деньги (и наконец не пришлось думать, как заплатить за квартиру вовремя, чтобы не жрать потом пустой рис; наконец удалось нормально помочь маме и купить ей телефон взамен еле работающего старого), а ты — делаешь свое дело и не допускаешь мысли, что он может отнестись к тебе теплее, чем к прислуге. Чем к человеку, который просто умеет готовить его любимые блюда. Забудь обо всем: то, как он смотрит на тебя, то, что он говорит под алкоголем и веществами, не стоит ни-ху-я. У Хэ Тяня просто — блажь (из разряда: хочу кого-нибудь выебать; хочу что-нибудь пожрать; хочу, чтобы на моей вечеринке вот этот пацан с серьезным видом готовил, и все понимали, какой я богатый и пиздатый), а ты этой блажью должен рационально пользоваться. Все честно, каждый получает свое. Но после этих мыслей было еще и вчера, когда Хэ Тянь его поцеловал (сложно даже в своей голове использовать это слово). Тогда мир тоже — рассыпался. Выбежав на улицу, Рыжий согнулся и блеванул едкой желчью прямо на тротуар. Ему хотелось исчезнуть — сильнее, чем когда-либо. Это желание билось в голове единственным, пока его не пересилило другое, накатившее высокой волной: избить Хэ Тяня так, чтобы тот больше никогда не посмел к нему подойти. И теперь, когда эта сука снова мямлит что-то вроде «мне от тебя ничего не нужно», то без промедления получает кулаком по скуле. Реакция у Хэ Тяня отменная: он почти успевает увернуться, и удар выходит несильным. Но синяк все-таки расплывется. По крайней мере, Рыжий всей душой на это надеется. Хэ Тянь даже не прижимает к щеке ладонь, только поворачивает обратно голову, смотрит на него снова с этой обреченной горечью и выдает: — Извини. Я машинально увернулся. Хочешь добавить? Давай, бей. Рука словно горит — то ли от удара, то ли от самого прикосновения. А прикасаться к Хэ Тяню опасно. Рыжий понял это еще в ванной, когда стирал набежавшую тому под нос кровь. Рыжий убедился в этом окончательно после шоу с фальшивым поцелуем. Картинка становится четче. К злости примешивается что-то еще, и оно раздирает грудь похлеще, чем обида и унижение. — Ты совсем ебнутый? Что с тобой не так?! Хэ Тянь улыбается. Он умеет делать это по-разному. Сейчас — просто кривит рот, и в глазах его не отражается ни веселья, ни насмешки. — Знал бы ты, сколько раз я за последние недели задавал себе этот вопрос. Он заговаривает тебе зубы, он заговаривает тебе зубы, он заговаривает тебе зубы, он… Рыжий трясет головой, пытаясь сбросить оцепеняющий хэтяневский вид и тон, и напоминает себе, что единственный вопрос, который имеет значение, заключается в другом. — Что, — цедит он, — тебе от меня нужно? Улыбка Хэ Тяня превращается в болезненную гримасу. Как будто внутри него — огромная борьба. — Мне правда… очень жаль, что я вчера так поступил. И я захотел сделать что-нибудь, что могло бы… уравновесить это, понимаешь? Рыжий застывает. — Ты оценил возможность унизить меня в миллион юаней? — Я не хотел… — Но ты, блядь, сделал это! Лицо у Хэ Тяня искажается совсем, так, словно Рыжий отвесил ему оплеуху; сильнее, чем от реального удара. — Ты прав, — кивает он, помолчав. Внимательно смотрит на Рыжего, который тяжело, загнанно дышит. — Не захотел бы — не сделал бы. Но я действительно хотел тебя поцеловать, только не так… Не на спор, не при других. Ты мне башню напрочь сносишь. Я за эти три недели… Он не договаривает и издает горький смешок. Рыжий ощущает, как в уголках глаз начинают собираться слезы. Его позорно потряхивает. Хэ Тянь, сделав глубокий вдох, продолжает: — В тот момент я решил, что мне нужно себя спасать. Выкинуть тебя из головы. Думал, сделать вот такую хуйню — поможет. И снова это ощущение: что нужно отсюда как можно быстрее бежать. Что возвращаться было ошибкой. Но Хэ Тянь своим отчаянным взглядом намертво пригвождает к полу. Между ними всего шаг или полтора. — Глупо было на это надеяться. — Еще одна кривая улыбка. — Конечно же, не помогло. Если Рыжий сейчас в ком-то и разочарован, то в себе — потому что ему должно быть похуй. Потому что этот пиздеж не должен вызывать такой реакции. Собственные голова и сердце снова его подводят. Он ненавидит себя за это и давится словами, едва проталкивает их сквозь непослушное горло: — Завали ебало, Господин-я-за-все-доплачу. Я не верю тебе. Тебя снова купили как вещь, скалясь сказал ему Шэ Ли два часа назад, когда срочно вызвал в агентство. Он не выглядел человеком, абсолютно довольным тем, что ему разом заплатили миллион юаней (он, скорее, выглядел так, будто их у него отняли). Отцовский долг Рыжий продолжал бы отрабатывать годами. Наверняка Шэ Ли нравилось именно это — контролировать Рыжего, распоряжаться его жизнью. Было бы неудивительно, если бы он отказался от денег, чтобы продолжить обладать личным рабом. Но Шэ Ли почему-то не отказался. Мало ли, может, дела у агентства из-за вируса стали идти не очень. Он решил Рыжего отпустить, но напоследок полоснуть побольнее мерзостями: подставил жопу, чтобы тебя выкупили? не думал, что ты такая дешевка; будешь теперь вместо того, чтобы просто убираться в квартирах, отрабатывать в постели? думаешь, ты кому-нибудь нужен? ты не больше, чем… Шэ Ли всегда умел по-настоящему задеть; выбрать такие слова, чтобы сконцентрированным в них ядом отравить мысли на долгие месяцы. Годы. — Я не верю тебе, — повторяет Рыжий, убеждая прежде всего себя. — Ты сказал, что можешь купить меня, заставить убираться у тебя каждый день в… — Я тебя тогда не знал, — негромко прерывает его Хэ Тянь. — Ну конечно. А сейчас охуенно хорошо знаешь? — Мне теперь кажется, — он говорит с предельной серьезностью, от которой должно было бы стать окончательно не по себе, — что я знаю тебя дольше, чем живу. Рыжий старается игнорировать, как внутри от этого все горячеет и переворачивается; старается не обращать внимания на промелькнувшее в голове «я понимаю, я знаю, о чем ты» — и сипит: — Ты выдумал себе какую-то хуйню. — Прочищает горло, продолжает, пытаясь говорить ровнее: — Для тебя это ебанутый спорт — и та девчонка, которую ты прогнал утром, и Сяо Хой… да кто угодно. Я просто попался под руку. Сколько таких было? Тебе скучно, вот и все. Ты не знаешь цены деньгам. Решил купить меня, а потом — что? Станешь заставлять тебе прислуживать? Сделаешь своим домашним зверьком, чтобы хвастаться перед гостями? Я, блядь, нихуя не твой должник, я не хотел… не хотел им быть! На последних словах голос все-таки опять срывается. — Ты не должен мне ничего, — медленно произносит Хэ Тянь, и в слабом освещении тени под его глазами кажутся еще глубже. — Твой долг уплачен, ты свободный человек, который сам может решать, как ему жить. Это все, чего я для тебя хотел бы. И я не буду ничего у тебя требовать. А другие… сколько бы их раньше ни было, мне не нужны. Но я не стану заставлять тебя находиться рядом со мной. И тем более… заставлять прислуживать. У Хэ Тяня такое искреннее лицо, что смотреть на него совершенно нереально. Он словно видит Рыжего насквозь и сам открывается для возможного удара с готовностью, противоречащей инстинкту самосохранения. Рыжий переводит взгляд на стену. Думает: разбить бы об нее свою голову. Ее словно выпотрошили. А еще странно ноет в области солнечного сплетения. У него закончились слова. Он не может даже сказать в очередной раз, что не верит Хэ Тяню. Потому что это было бы ложью. Что-то в том, как Хэ Тянь говорит, мгновенно обезвреживает яд Шэ Ли, обезвреживает (пусть и ненадолго) яд Рыжего, работающий на самоотравление. Ему не зло, не больно, не страшно (без всего этого сложно осознавать себя живым), и он не знает, как это состояние называется. Впервые кроме мамы кто-то сделал для него что-нибудь просто так, не потребовав ничего взамен. Нет, не что-нибудь — подарил свободу выбора. И Рыжий, не подняв больше глаз на застывшего Хэ Тяня, молча уходит. Закрывает за собой дверь, жмет кнопку лифта, оказывается в просторном холле. Смотрит на экран телефона: времени в обрез — за полчаса нужно добраться до дома. Ему кажется, что он ощущает хэтяневский неотрывный взгляд из-под полуопущенных ресниц даже на расстоянии, даже сквозь десятки этажей (так теперь будет всегда?). Каждый следующий шаг дается со все большим, огромным трудом. Желание как можно быстрее свалить, прошившее импульсом, бесследно исчезло. В конце концов Рыжий останавливается перед самым выходом из высотки. Что, блядь, происходит? Почему все так изменилось? И когда это началось? Может быть, в один из моментов, когда Хэ Тянь, еще не обдолбавшись, глядел на Рыжего так, будто тот — единственный во вселенной, на кого ему хочется смотреть? А может, в их первую встречу, когда желание остаться поразительно долго оказывалось сильнее желания сбежать? Или гораздо, гораздо раньше? Рыжий сам себя не узнает. У него подрагивают руки. Из-за человека. Не от страха перед ним, не от ненависти или злости, а от... Хуй знает. Он смотрит на прозрачные двери, за которыми уже стоят два полицейских. Об этом предупреждали: все жилые дома будут стеречь, чтобы никто без экстренной нужды не смог выйти. Двадцать девять минут. Лифт едет очень быстро. Можно успеть снова подняться, а затем спуститься. Добежать до метро — оно за углом. Проехать несколько станций, оказаться дома вовремя. Даже если и нет… Что ж, штраф он теперь позволить себе может. Рыжий срывается с места так стремительно, что настороженно до того следивший за ним консьерж подпрыгивает за мраморной стойкой. Он лихорадочно тыкает кнопки, ловит в зеркале свое отражение — взгляд обезумевший, — считает секунды; почти спотыкаясь, добирается до незапертой двери в квартиру и дергает ее на себя с такой силой, как будто хочет сорвать с петель. Хэ Тянь сидит здесь же, в прихожей, прямо на полу, прислонившись к стене. Услышав грохот, он выпутывает из волос пальцы и смотрит на Рыжего с неверием. Снизу вверх. У него точно ебаные суперспособности — даже сейчас он выглядит так, что перехватывает дыхание. Видно: Хэ Тянь правда не думал, что он вернется. Даже если и надеялся на это. Рыжий рывком наклоняется и хватает его за футболку, но не для того, чтобы сделать больно, а чтобы притянуть к себе, вжаться в его губы своими. Рыжий не умеет целоваться. Вчерашний поцелуй был его первым, но такой — не считается. Вот сейчас — все по-настоящему. Даже если они неловко сталкиваются зубами, и ошалевший Хэ Тянь начинает отвечать не сразу. Рыжий ни о чем не думает. Просто кусает его за нижнюю губу, оттягивает, ощущает солоноватый привкус. Это приятно, нет, это — охуенно. Похоже на ритуал жертвоприношения, который древней магией может растворить все возведенные барьеры. Хэ Тянь шипит, хватается за него, сам подается навстречу, тоже кусает, и самоконтроля Рыжего хватает только на то, чтобы быть потише, потому что молчать совсем он не может. А потом этот блядский язык — горячий, мокрый, жадный. Они целуются, пока у Рыжего не начинает звенеть в ушах, пока на изнанке век не начинают плясать костры. Спустя вечность он с силой отстраняется от Хэ Тяня, буквально отклеивает его от себя, и залипает на мгновении, когда между ними рвется блестящая нитка слюны. Вид у Хэ Тяня совершенно поехавший. Его черные сейчас глаза лихорадочно блестят. Он не был таким вмазанным даже под наркотой. В этот момент он выглядит абсолютно счастливым. И (поэтому?) Рыжий не испытывает сожаления или ненависти к себе за то, что сделал. У него дрожат ноги. Голос дрожит тоже, но он все равно произносит: — Эти деньги я честно отработаю. Ненавижу оставаться в долгу. По десять тысяч юаней за каждый обед или ужин. Ты сам говорил, что не скупой, так ведь? Поэтому не смей сбивать цену. — Гуаньшань… — Блядь, помолчи. — Ты мне ничего… — Завали, я сказал. Отдышаться сложно. Особенно после того, как Хэ Тянь назвал его по имени. Словно это было вторым этапом магического ритуала. (Сколько их всего?) Хэ Тянь тоже постепенно приходит в себя. Даже быстрее Рыжего. Он улыбается, но совсем не криво и разбито, как до этого. От его полуоскала прошибает по́том. — Как скажешь. — Он продолжает глядеть снизу вверх. Молчит несколько мгновений. — А сейчас… Ты хочешь уйти? В его размеренном, чуть хриплом голосе — отзвук мольбы, и Рыжий даже не замечает, как медлит с ответом. Хотя времени нет — нужно просто разворачиваться и бежать. У Хэ Тяня длинные, очень длинные, густые ресницы. Они трепещут, когда он смотрит вот так. В горле встает ком. И это — то, что творится внутри от одного взгляда в его сверкающие глаза — страшнее, чем все остальное. Потому что все остальное могло бы оказаться обратимым. — Получается, ты тоже… Вот сука, обязательно об этом говорить?! — Не обольщайся. — Даже тупой поймет (а Хэ Тянь какой угодно, но не тупой (хотя все-таки есть сомнения)), что Рыжий напуган и пытается грубостью разрушить момент, который сам же спровоцировал. — Просто ты выглядел так, как будто собираешься сегодня повеситься. — И ты решил меня пожалеть, — с серьезным видом кивает Хэ Тянь. — Привести в чувство первым пришедшим в голову способом. — Ну да. — Тогда почему теперь не уходишь? Краска мгновенно заливает уши, и Рыжий резко дергается к двери (она осталась нараспашку), но Хэ Тянь успевает мертвой хваткой вцепиться ему в предплечье. Пальцы у него горячие-горячие. — Останься, — произносит он. — Останься, пожалуйста. Начнешь готовить эти… обеды, ужины… Быстрее начнешь — быстрее расплатишься, не так ли? Какие же хуевые у Хэ Тяня аргументы. — А говорил, — голос у Рыжего звенит от напряжения, — что не будешь заставлять. — Я не заставляю. Я прошу, — отвечает он, но руки́ не отпускает. С собой торговаться сложно. Рыжий знает, что ни одного адекватного повода оставаться здесь нет. Он выдергивает руку и заодно со мстительным удовольствием заезжает Хэ Тяню локтем под ребро. Тот шипит, отходит на шаг, но упрямо продолжает доканывать: — Тебя беспокоит, что я тоже парень? Рыжий оборачивается. От вида этого озадаченного вычислениями лица хочется заржать. Рыжий мог бы прикинуться, что не понял сути вопроса, но смотрит Хэ Тяню прямо в глаза и качает головой. То, что он — парень, волнует Рыжего в последнюю очередь. В первую ему не дают покоя куда более важные вещи. Например, весь спектр новых, слишком сильных эмоций, от которых хочется то ли жить, то ли сдохнуть (разве это, будь Хэ Тянь девушкой, пугало бы меньше?). Например, то, что каждую из них он ощущает из-за заносчивого придурка, который привык получать всех, кого захочет. Красивого настолько, что даже при желании никогда не смог бы затеряться в толпе. Они во всем — противоположности. Рядом с ним, в его идеальной квартире (даже если и засранной), Рыжий выглядит чужеродно, неправильно. В его жизни Рыжий выглядел бы так же. Безвкусной дешевой деталью на дорогой шмотке. Но сейчас — на две недели — обычная жизнь будет поставлена на паузу. Эти дни останутся вне реальности и времени, вычтутся, наверняка забудутся (Хэ Тянем) после. (А еще он смотрит с такой надеждой, словно от его, Рыжего, решения зависит судьба мира.) Пусть Хэ Тянь по неважно-какой-причине искренен, это ничего не значит. Такие, как он, быстро теряют интерес. Такие, как он, не водятся с нищебродами вроде Рыжего. За исключением временных помутнений. И все же в Рыжем впервые кто-то (нет, именно он) остро, отчаянно нуждается. И даже если срок этому — пара недель, а потом приходить сюда нужно будет только затем, чтобы готовить ужины и видеть тех, на кого Хэ Тянь его променяет, Рыжий согласен. Это того стоит. Ты себе лжешь. Тот же внутренний голос, который в первый день советовал Рыжему уносить отсюда ноги. Он затыкает его мгновенно и говорит выжидающему Хэ Тяню: — Я останусь только затем, чтобы проследить, что ты с собой ничего не сделаешь. Теперь лжешь еще и ему. Быстро добавляет: — Ты выглядишь как человек, по которому дурка плачет. Хэ Тянь оправдывает его слова — растягивает губы в своей фирменной въебанной улыбище и заявляет торжественно, пока Рыжий закрывает дверь, окончательно отсекая их от внешнего мира: — Я сегодня ничего не ел. Приготовишь нам ужин? Я начну вести счет! Но сначала нужно поговорить с мамой. От нее куча сообщений и два пропущенных. Рыжий даже не заметил, что она звонила. Голос у нее жутко взволнованный. Друзей у Рыжего (таких, у которых он мог бы остаться) нет, точнее, есть только один — Цунь Тоу. Но маме врать не хочется. И он честно рассказывает, что остался у парня, у которого в последние недели подрабатывал: готовил и убирался. Не успел свалить до локдауна, ничего страшного, посижу здесь, заодно подзаработаю (про уплаченный долг вот так, по телефону, он решает не говорить). Все нормально, не волнуйся, мам. Хэ Тянь и не думает отойти, хотя бы из приличия предоставить ему личное пространство, а стоит и внимает. Наверное, всегда балдеет, когда разговор ведется о нем (убейте Рыжего: пришлось назвать Хэ Тяня по имени и сказать, что он нормальный парень). А потом этот «нормальный парень» передает привет госпоже Мо. Она, конечно, все слышит, и Рыжий уже готов всерьез разозлиться и снова уебать локтем дышащего ему в ухо (бля-я-адь!) Хэ Тяня, как вдруг улавливает мамины изменившиеся интонации. От хэтяневского «не переживайте, госпожа Мо, у меня много места, видеоигр и продуктов, я лично прослежу за тем, чтобы Гуаньшань ни в чем не нуждался» (он это, наклонившись еще ближе, прямо в трубку произнес) она успокоилась заметнее, чем от слов собственного сына. Это сбивает с толку. Не то, что она Рыжему не поверила (как верить, если он десятки раз говорил, что все в порядке, а потом приходил домой избитым?), а то, что она поверила Хэ Тяню, которого в глаза не видела. Хохотнула даже. Сказала: ну ладно, мальчики, вы там только до утра не засиживайтесь и звоните иногда. И отключилась. — Ну и че это щас было? — спрашивает Рыжий, наконец отшатнувшись. — Не хмурься, Гуаньшань, — с редким миролюбием отвечает, почти мурлычет, Хэ Тянь. — Я просто поговорил с твоей мамой. И понравился ей, тебе так не показалось? — Идиот. Но идиот тут только Рыжий. Потому что в первые же минуты двухнедельного заточения подпускает Хэ Тяня ближе, чем следовало бы. Потому что от того, как он говорил с мамой, внутри поднимается странное, щемящее чувство. Рыжий разувается и идет на кухню, отмахнувшись от всплывшей перед глазами вчерашней картинки. Он моет руки и проводит ревизию продуктов — нужно понять, что здесь есть и как все распределить на оставшиеся дни. Никаких доставок заказать с этого момента нельзя (часы показывают ровно девять), все за пределами жилых домов вымерло. Хэ Тянь занимает свой уже привычный наблюдательный пост за островом и начинает сыпать вопросами. Как Рыжий потом выяснит, вопросы эти не заканчиваются у него вообще; он в голове словно досье собирает. Может, и не только в голове. Рыжий не удивился бы, найдя у Хэ Тяня на себя какую-нибудь толстую папку (и, разумеется, с удовольствием ее сжег бы). Как получилось, что ты оказался в долгу? Что теперь станешь делать, устроишься куда-нибудь поваром? Какую ты слушаешь музыку? Что значит — нормальную? А эмо-рэп тебя бесит? На эти вопросы ответить легко. Рыжий даже не задумывается, говорит скупо и по делу, пока составляет в голове меню и убирает в морозилку продукты, которые планирует использовать позже. Он должен ощущать себя словно в ловушке (он в ней и оказался). Невозможность покинуть это место должна пугать, и безотрывный взгляд Хэ Тяня, и его бесконечные вопросы — тоже. Но нет — все, что извне, далеко не так страшно, как то, что у Рыжего в голове. А от этого он никуда сбежать не смог бы. Наконец Рыжий впадает в медитативный режим, какой часто бывает у него во время готовки, пока Хэ Тянь, усыпив его бдительность обычными вопросами, протаскивает опасный: — Тебе понравилась Сяо Хой? — Нет. — Я видел, как мило вы болтали. Вот именно — мило болтали. С Рыжим редко мило болтают. Не то чтобы ему это очень нужно, но… — И что дальше? Мне кажется, это тебе она понравилась. Рыжий физически ощущает тяжесть хэтяневского молчания. Аппетит вдруг пропадает, а подобие умиротворения рассеивается. — Мне на нее плевать. — Вот как. Значит, там, в спальне, мне привиделось? Хэ Тянь опять молчит. Придурок. Сам же начал этот разговор. Рыжий сосредоточенно помешивает стир-фрай, врубив вытяжку на всю мощность. Шум скрадывает звуки, поэтому приближение Хэ Тяня он скорее чувствует (или уже достаточно его знает), чем слышит. — Это ничего не значило. — Да мне поебать. — Я думал, она тебе понравилась. Я не хотел, чтобы… — Ты не расслышал? Мне похуй, что ты там думал и хотел. Тон наверняка его выдает. — Ты врешь. А что еще сказать? — Зато ты — самый честный, всегда говоришь правду и никогда не используешь людей. Блядь, руки убери! Рыжий стряхивает с плеча его пальцы, выкладывает еду в подготовленные тарелки и злится, злится, злится. Нахуя он здесь остался?! — Я хотел, чтобы ты смотрел только на меня. Рыжий вскидывает на Хэ Тяня глаза — он стоит совсем близко, но руки больше не распускает. — Ты ебанутый. — Знаю. — Отлетевший, блядь, на всю голову! — Знаю. — Ты собираешься спать со всеми, кто со мной заговорит? Ты в курсе, что… — Я с ней не спал. Сначала мне нужно было сделать так, чтобы она перестала к тебе клеиться, а потом я просто пытался забыться. После того, как в ванной… после того, как ты вытер мне кровь. Желание разбить Хэ Тяню лицо возвращается. Можно, конечно, просто вывалить ему на голову стир-фрай с курицей, но продуктов жалко. — Я больше никогда такого не сделаю, — говорит Хэ Тянь, и из Рыжего будто разом вытягивают силы. Он ощущает себя смертельно уставшим. Последний час выдался таким, что любая эмоция теперь отдает неприятной болью, как когда надавливаешь на свежий синяк. Рыжий даже не может сказать: если сделаешь, то уйдешь на хуй сразу. Потому что ничего их не связывает. Не может связывать. Потому что: — У тебя, вообще-то, невеста. Хэ Тянь качает головой. — Я сходил всего на одно свидание. Она мне никто. — Оправдываешься, — показывает клыки Рыжий. — И думаешь, мне есть до этого дело? — Думаю, есть. Опасно-опасно-опасно. Чувства эти разрастаются в сердце Рыжего как сорняки — нужно было вырывать их с корнем. Крупицы оставшихся сил он бросает на то, чтобы повторить себе, что Хэ Тянь, желая того или нет, обязательно его наебет. — Значит, перестань думать. И жри уже, остынет. Весь оставшийся вечер они играют в приставку и ни о чем серьезном не говорят. Рыжий испытывает что-то вроде радости только раз — когда замечает, что скула у Хэ Тяня все-таки немного припухла и посинела. А потом видит, что выражение глаз у него как у побитой собаки, и подступившее веселье растворяется. Как бы то ни было, играть с ним, сидя практически вплотную, едва не касаясь его плеча своим, на удивление нормально. Правильно. Усталость быстро берет свое. К полуночи Рыжий требует подушку и одеяло и заявляет, что устроится спать тут же, на диване. Хэ Тянь не возражает (еще бы он, бля, возражал). Притаскивает пахнущее стиральным порошком постельное и нижнее белье, пижаму — рубашку и брюки такого же оттенка, как надетая на нем футболка. Наверняка у него весь гардероб такой — никаких принтов и цветов, кроме белого, черного и синего. Потом кладет на эту стопку зубную щетку. — Новая, конечно, — уточняет он. — Хорошо, что была запасная. На мгновение Рыжий зависает (все это непривычно, интимно, и во время ночевок у Цунь Тоу те же мелочи ощущались иначе), а затем берет нужное в охапку и запирается в ванной. Той, которая большая. Здесь почти неуютно — слишком много места. Рыжий поспешно раздевается, чтобы залезть в душ, и чувствует себя ужасно странно. Ловит в зеркале свое отражение. Ванная эта точно привыкла к другому — кому-то более ухоженному и хорошо сложенному. Рыжий знает, что он угловатый и несуразный. Одни острые линии, не то что у Хэ Тяня. Наверняка, смотрясь в зеркало, тот балдеет от собственной невъебенности. Горячая вода приятно расслабляет. Рыжий до того не подозревал даже, как сильно напряжено все его тело. Он намыливается каким-то тонко пахнущим гелем для душа, улавливая в этом аромате хэтяневский. Цепенеет. Две недели. Две недели с ним. Как можно было на это подписаться? На злость и самоненависть сил уже нет. На поиск ответов тоже. Рыжий просто, осознавая ситуацию, охуевает. Но внутренний голос, пользуясь его слабостью, шепчет: когда ты сегодня увидел Хэ Тяня, то сразу понял, что не сможешь отсюда уйти. Не сможешь его оставить. Хэ Тянь отличается от всех, с кем Рыжему доводилось сталкиваться. Он не втискивается в рамки типичного богатенького сынка (хотя он такой и есть). Они с Рыжим непохожи настолько, насколько вообще могут разниться люди. Откуда тогда это чувство, что они говорят на одном языке? Что Хэ Тянь действительно его слышит? И видит. Не только потому, что смотрит этим своим взглядом. Его хочется отпиздить. Хочется поцеловать. С ним хочется сидеть рядом; хочется отойти подальше, проверяя натяжение связывающей их нити. На хер это все! Рыжий вылезает из душевой кабины, яростно, докрасна вытирается, не менее яростно чистит зубы и напяливает на себя выданную пижаму. Она чересчур широка в плечах, и это раздражает. Рыжий не какой-нибудь дохляк, но наверняка выиграл бы у Хэ Тяня в драке, только если тот поддался бы. В гостиной темно; за окном переливается ночной город. От волос, кожи, даже пижамы пахнет Хэ Тянем — пусть не совсем им, а его гелем для душа и стиральным порошком. Это тоже должно раздражать. С этой мыслью Рыжий, сгребя одеяло к груди, засыпает. А просыпается от того, что на него смотрят. Хэ Тянь сидит на краю дивана. Он выглядит лучше, чем вчера — не таким убитым. В нем все еще тоскливая задумчивость, но круги под глазами за ночь стали светлее. Увидев, что Рыжий проснулся, он улыбается, желает доброго утра и получает по голове подушкой (ловит ее, обнимает, прижимая к себе, продолжает улыбаться). Рыжий ломким спросонья голосом кричит, что Хэ Тянь — ебаный извращенец, что нельзя подглядывать за людьми во время сна, что в следующий раз он ляжет спать на террасе. — Но там прохладно, — отвечает Хэ Тянь, посмеиваясь. Потом Рыжий готовит завтрак — тонкие блинчики. Заявляет: вот эту готовку тоже посчитаешь, я бесплатно кормить тебя не буду. — Если считать совсем все, — возражает Хэ Тянь, — то ты расплатишься со мной за эти две недели и скажешь, что тебе больше незачем приходить. — А это и есть мой план. Они решают позавтракать на террасе. На улицу теперь выходить нельзя, а здесь — все-таки свежий воздух. В самом деле прохладно, уже поздняя осень, и они пьют кофе и едят, сидя в куртках. Выглядит это наверняка комично, но Рыжему нравится. Даже настроение устаканивается. Этот придурок, правда, больше залипает на него, чем ест. — У тебя кончик носа покраснел, — произносит Хэ Тянь. Протягивает к его лицу руку с оттопыренным указательным пальцем. Да ща-а-ас. Рыжий уворачивается и фыркает. Спрашивает: — Чем сегодня займемся? Только озвучив вопрос, он понимает, что Хэ Тянь может выдать сейчас что-нибудь такое, от чего покраснеет не только кончик носа. Но тот отвечает на удивление нормально: — Вариантов много. Можно поиграть. Хочешь в Call of Duty? Недавно новая часть вышла, я еще не успел заценить. Или можем фильм посмотреть. Я фанат «Гарри Поттера», а ты? Рыжий — не фанат. Но они целый день, почти до утра, смотрят все части. Хэ Тянь поверить не может, что раньше Рыжий их не видел. — Отъебись, — огрызается тот, — можно подумать, ты все фильмы в мире смотрел! — Но это же, — Хэ Тянь воздевает руки к небу, точнее, к потолку, — «Гарри Поттер»! — Заткнись уже… В Call of Duty они играют тоже. И много говорят. Несколько дней Хэ Тянь приручает его. Выжидает. Сдерживается. Не лезет, ночует в спальне. Рыжий замечает, что он стал меньше курить. — Расскажи о своих родителях, — просит Хэ Тянь, когда они пьют какао, сидя на полу и наблюдая закат. Он только что закончил работу: каждый день у него долгие онлайн-совещания. Рыжий старается не попадать в угол обзора камеры на его ноутбуке, но Хэ Тянь об этом, кажется, не беспокоится вообще. Солнечные лучи отражаются от стеклянных небоскребных боков. Картинка красивая настолько, что выглядит нереальной. Рыжий жует нижнюю губу, прежде чем ответить: — Я уже говорил, что долг мне достался от папаши. Он был хорошим шефом, но хуевым бизнесменом, поэтому все пошло по пизде, когда он решил открыть свой рестик. Кредит ему не дали, так что он взял бабло у каких-то сомнительных людей… Работать приходилось в минус, а тут еще этот долг. Помню, в то время они с мамой много ругались. Он стал что-то употреблять, постоянно объебанный домой возвращался… Говорить сложно. Рыжий делает большие паузы. Раньше он никому об этом не рассказывал. Никому и не было никакого интереса. Все в школе знали, что его отец сидит, и этого факта хватало для того, чтобы постоянно Рыжего задирать, провоцировать на драки. — Он попросту не смог расплатиться. Эти бугаи… завалились в рестик. Я все видел, потому что был тогда там — родители работали вместе, и я им помогал по мелочи. В общем, те мужики начали все громить, и отец… вышел из себя. Наверное, снова был под чем-то. Или просто заебался. Проломил винной бутылкой одному из них череп. Свидетелей было дохуя. Сейчас он сидит и выйдет не скоро. Какао уже почти остыл, и Рыжий бездумно крутит чашку в руках. Хэ Тянь даже не думает отпрянуть. Наоборот, придвигается чуть ближе, смотрит прямо, не отворачиваясь, и спрашивает: — Ты поэтому наркоту так не любишь? Рыжий угумкает. — Понятно. — Что-то быстро соображает. — Так Шэ Ли — из тех?.. — Нет, — мотает головой Рыжий. — Мы учились вместе, он был на пару классов старше. Вы, наверное, ровесники. Шэ Ли, в отличие от моего отца, бизнесмен хороший. Правда, как человек — говно. Пиздил всегда любого, кто просто косо на него взглянет. Но он помог мне. Оплатил долг. — И сам поставил тебя на счетчик. — А как еще? — усмехается Рыжий. — Это ты можешь позволить себе потратить миллион просто так. — Я сразу понял, что этот Шэ Ли — мерзкий тип, — игнорирует Хэ Тянь его ответ. — Он не хотел деньги брать. Все старался выпытать, зачем я тебе помогаю. Пришлось… убедительно поговорить. Рыжий хмурится. — Что значит «убедительно»? Хэ Тянь жмет плечами. Меняет тему: — А мама? Кажется, она очень милая женщина. — Ей было тяжело после того, как папу посадили, — говорит Рыжий, отпивая холодный какао. Ставит кружку на пол рядом с собой. — Она поднимала меня, считай, одна. А до того, как Шэ Ли за нас заплатил, мы вообще впроголодь жили — почти все приходилось отдавать в счет долга. Только недавно она смогла уйти со второй работы… Почему-то, рассказывая сейчас об этом, Рыжий не чувствует себя унизительно. — Покажешь ее фото? Рыжий откапывает в телефоне их общую фотографию, увеличивает. По экрану расползлись уродливые трещины, но Хэ Тянь их, кажется, не замечает. — Она очень красивая. Вы похожи! Так вот в кого у тебя такие волосы… И глаза. Пытаясь не показывать смущения, Рыжий забирает телефон, на секунду касаясь его пальцев своими. Это все ничего не значит, это все закончится сразу же, как ты выйдешь за порог. Хэ Тянь приносит из спальни коробку — простецкую, картонную, такие обычно используют при переезде — и выуживает оттуда старую фотографию. — А вот — моя мама, — говорит он с такой нежностью, что у Рыжего замирает сердце. — Я вас обязательно познакомлю, когда мы сможем отсюда выбраться. Ее похоронили в саду у нашего старого дома. Я часто ее навещаю… Это все ничего не… — Отец сказал как-то, что любил ее, но я думаю, он или лжет, или не понимает, что такое любовь. Через год после ее смерти он уже женился на другой. Я бы так не смог. И я бы не смог, думает Рыжий. Как вообще люди начинают встречаться, жить вместе, а потом разбегаются и находят кого-нибудь другого? Они что, повторяют им те же слова? И то же самое чувствуют? Бред. На четвертый день, когда к вечеру, заканчивая работу, Хэ Тянь садится рядом, Рыжий ловит себя на мысли, что ждал этого. Что уже привык. Наверное, он за всю жизнь столько ни с кем не разговаривал. А может, просто с остальными разговоры были совсем пустыми. — Откуда у тебя этот шрам? Хэ Тянь смотрит на его шею. Сегодня Рыжий в своей растянутой футболке — ворот достаточно широкий, чтобы обнажить тонкий шрам, оставленный Шэ Ли еще в школе. Он никогда не упускал возможности запугать, показать свою силу (правда, со временем перешел только на слова). Наверное, ничего особенного тогда не произошло — ну не покалечил бы он Рыжего, в самом деле? Но вспоминать об этом неприятно, даже стыдно. Ставя игру на паузу, Рыжий откладывает контроллер и отвечает: — Не твое дело. Хэ Тянь сощуривается (его скула выглядит уже почти нормально), видимо, раздумывая, стоит ли продолжать давить. (Рыжий чует: рано или поздно он обязательно все из него вытащит.) Решив сейчас уступить, все равно говорит то, что заставляет онеметь: — Я убью любого, кто посмеет тебя обидеть. В его глазах читается, что это нихуя не шутка. И Рыжий замирает, потому что Хэ Тянь придвигается ближе, вытягивает руку и ведет указательным пальцем по шраму. Едва касаясь. Но этого хватает для того, чтобы Рыжего парализовало, чтобы его дыхание сделалось тяжелым, отрывистым, а на виске проступила испарина. Хэ Тянь завороженно следит за реакцией, на мгновение убирает руку, но почти сразу же возвращает, несильно обхватывая его шею. Наверняка отчетливо ощущает, как под большим пальцем теперь заходится пульс. У Хэ Тяня такое лицо, как будто он сделал то, о чем мечтал годами. Его потемневшие глаза искрятся восхищением, одержимостью, они похожи на ебаный ад. Рыжий смотрит в них, и ему хочется разреветься, потому что он не выдерживает, не выдерживает, не выдерживает, а это всего лишь прикосновение. От которого должно быть плохо. И ему как будто бы на самом деле плохо, но — в каком-то другом смысле. Не убирая правой руки с шеи, левой Хэ Тянь зарывается в его волосы, оттягивая голову назад. Рыжий шипит что-то о том, как ненавидит его, так сильно ненавидит, и Хэ Тянь севшим голосом признается тоже: — Ты делаешь со мной больше любого вещества. Они целуются и кусаются. После прошлого раза губы уже зажили; Рыжему сейчас сложно понять, как они могли несколько дней находиться рядом друг с другом и не делать этого. Хэ Тянь действует хаотично, он похож на обезумевшего: размыкает его рот языком, вылизывает, потом переключается на подбородок, на шею. Сначала прижимается губами к шраму, а потом оттягивает кожу зубами. У Рыжего синяки появляются и от меньшего — там точно расцветет засос. Хэ Тянь, сука, этого и добивается. А потом в голове исчезают последние мысли — когда Хэ Тянь сжимает пальцы на его шее сильнее и опаляет горячим дыханием ухо. Облизывает и всасывает мочку вместе с сережкой — небольшим металлическим кольцом. Слышно, как она ударяется о хэтяневские зубы, и Рыжий сцепляет свои, чтобы, блядь, не застонать. Все равно он то ли мычит, то ли скулит; и обязательно подумал бы о том, как жалко это звучит, если бы мог соображать хоть что-нибудь. Хэ Тянь уже не рядом, а на нем, хуй знает, как так получилось — вдавливает в спинку дивана, сжимает коленями бока. Не дает отдышаться, продолжает сводить с ума: целует, и прихватывает зубами, и слизывает со щек выступившие слезы. Рыжий вплетает пальцы в его волосы — они жесткие и густые, как ему и представлялось; цепляется за футболку, лезет под нее, обжигается. Перед глазами все плывет, а член стоит так, что еще немного — и Рыжий захнычет, попросит, а этого допустить точно нельзя. Он огромным усилием воли заставляет себя протиснуть ладони между их телами и оттолкнуть Хэ Тяня. Тот не сразу, но отстраняется, продолжая сидеть у Рыжего на коленях. Расставляет руки по обе стороны от его головы. У Хэ Тяня раскрасневшиеся, искусанные губы, а подбородок блестит от слюны. Он выглядит ненормальным, больным, зависимым. Наверняка они оба такими выглядят. Их сумасшествие — одной природы, и Хэ Тянь понимает его без слов. — Тебе страшно, — произносит он негромко. Что там Рыжий себе повторял? Что все это — ничего не значит? Что потом он сможет знать, что Хэ Тянь на кого-нибудь его променял? Бля, он просто не осознавал, о чем говорит. Он боится не физической близости. А того, что, когда перестанет быть ему нужным, не сможет всего этого забыть. — Тебе нечего бояться, — говорит Хэ Тянь, и голос его ломается от нежности. — Я — твой. Перед глазами проносится белая вспышка. Рыжий спихивает его с себя одним резким движением. — Не пизди! Как же ты заебал нести всякую хуйню! Хэ Тянь качает головой, а Рыжего начинает потряхивать подступающая истерика. Не слезы, которые этот идиот выбивал из него своими касаниями и языком, а настоящий припадок. Через несколько секунд он уже захлебывается плачем, хватает ртом воздух, прижимает к горячему лицу ладони. Хэ Тянь быстро приносит воды, но Рыжий не глядя выбивает стакан из его рук. А от звука, с которым тот разбивается, Рыжего переклинивает, скручивает: с таким звоном билась посуда в папином ресторане, когда с него пришли стребовать долг. Рыжий ревет в голос, всхлипывает, размазывает по лицу слезы и сопли. Его бьет крупной, изматывающей дрожью. Хэ Тянь не уходит: шепчет что-то успокаивающее, но что именно — не разобрать. Гладит по спине, по волосам, приносит еще один стакан с водой, но на этот раз держит крепче. Умудряется влить в Рыжего пару глотков. — Все хорошо, — снова и снова повторяет Хэ Тянь, — все хорошо. Я рядом. Я всегда буду рядом. Слышишь, Шань? Я всегда… Теперь Рыжий слышит. От этого реветь хочется еще сильнее, но он постепенно затихает, продолжая вздрагивать всем телом. Он устал. Он так, блядь, устал. Почему просто чувствовать настолько выматывает? Почему он не может взять и отключить все эмоции? — Попей еще. — Хэ Тянь снова подносит к губам Рыжего стакан и следит, как тот делает несколько тяжелых глотков. — Вот так, хорошо. Опять это сраное «хорошо»! — Т-ты заеб-бал! — Говорить сложно. И потому, что голос сел, и потому, что до сих пор трясет так, что зуб на зуб не попадает. На это Хэ Тянь обнимает его. Прижимает к себе уверенно, но не слишком крепко и все не перестает гладить по голове и спине. Долго, пока Рыжего не прекращает трясти. А потом ведет его в ванную и помогает умыться. У Рыжего белки глаз — воспаленные, красные, вся шея в засосах, а губы кровоточат. Пиздато, бля. Хэ Тянь промакивает его стремное лицо полотенцем и говорит: — Ты охуительно красивый, Мо Гуаньшань. — А ты — придурок, Хэ Тянь. У придурка глаза делаются такие, как будто никто в жизни не говорил ему вещи приятнее. — Я никогда раньше не видел таких красивых людей. — А я — таких ебанутых. Хотя за это звание они, пожалуй, могли бы поспорить.