На мели

Время близилось к вечеру, Дэвид нервно обходил комнату уже пятый раз подряд. Он то и дело поправлял одежду, приглаживал парик — лишь бы всё было идеально, ведь так он был воспитан, а значит, так и должно быть у него? Он вздохнул, в очередной раз смотря на часы. «Успокойся, Ливси, ещё есть время. Постой, а если она передумала? Или, может, ещё что-то случилось? Не думай, не думай об этом!» — мужчина нервно бил себя по голове, стараясь выбить те самые мрачные мысли, но выходило плохо и те до сих пор не давали ему покоя до того, что аж виски у мужчины начинали болеть. Тот тяжело вздохнул и уселся на одно из кресел. Судья то и дело поглядывал в окно, но там так никого и не было, и тогда мужчина достал из тумбочки те самые письма, дабы хоть как-то себя успокоить. Письма от Жанны сильно пахли морской солью, порохом, резким запахом каких-то лекарств и ромом — кажется, женщина и сама пропахла этими ароматами. Мужчина вдохнул запах писем, а после прижал их к своей груди. Он закрыл глаза, представляя вместо писем Дарк и, просидев так пару минут, он всё же решил их вновь прочитать. Глаза быстро забегали по тексту желтоватых писем. Где-то писалось о шторме, где-то о надоедливом мальчишке Волме, который умудрился застрять в человеческом скелете, который когда-то притащил Винсент. Жанна писала, что единственная причина, почему она не выпорола этого несносного юнгу — это лишь уважение к капитану. Ещё было много писем о других странах, в осном о жаркой Тортуге или об Испании, о том, какая же там жара и как ужасно пахнет в трюмах и о том, как она скучает о более прохладном климате Франции или Англии. Ливси же писал ей о том, что сейчас было в Англии, редко касаясь темы мод, светских балов и прочих подобных вещей, ведь Дарк об этом читала лишь разве что ради Айнуры, чтобы бабушка могла хотя бы послушать, что творилось на большой земле. И вот Ливси быстро перечитал все письма и, наконец, дошел до самого последнего. В отличии от всех остальных, это письмо было мятое, от чего чернила на нём размазались, но кое-как всё еще можно было прочитать всего одну фразу: «I Iove you», — посмотрев на это письмо, Ливси тяжело вздохнул. Это не было письмо от Жанны, нет, вовсе нет. Это было его собственное, ну, точнее, оно вполне могло бы им стать, если бы он, каждый раз приходя на почту, вместо того чтобы отправить письмо не стал бы безжалостно сжимать его в кармане, а после снова возвращаться домой. — Это на потом, — вздохнув, сказал Ливси, вновь аккуратно складывая письма в ящик, закрыв шуфлядку. Та вновь открылась, тогда Дэвид с силой её захлопнул, думая о том, что надо бы мастера вызвать, дабы комод починил, но это всё на завтра. Ливси снова глянул в окно, и там снова никого не было, от чего он нервно поглаживал свои руки.

***

Ехать пришлось на удивление не так долго, как думала Жанна. Правда её пальцы, не смотря на надетые на них руковицы, всё равно болели от холода, а ледяной осенний ветер то и дело залезал под тёплый, но старый мундир, заставляя мурашки бежать по обожжёной спине с ещё большей силой. «Ненавижу холод», — подумала про себя Жанна, при этом стараясь следить за дорогой, что было немного трудно, ведь листья вперемешку с дождём то и дело лезли в лицо, затрудняя и без того тяжелую поездку, а кочки или упавшие ветки с уже гнилыми листьями то и дело усиливали боль в пояснице, да еще повязка, которая прятала ожог, то и дело спадала с её лица, от чего приходилось поправлять её. И вот Жанна наконец увидела заветный дом её коллеги, точнее скорее лишь его тёмный, немного разплывчитый силуэт, но когда Жанна, наконец, оказалась достаточно близко, сомнение отпали — это был дом Ливси. Это был большой дом. Конечно, он не выглядел как какой-то павлин или как рождественская ёлка, но бесспорно архитектура здания была утончённой и красивой, от чего Жанна на фоне этого прекрасного здания казалась будто бы ошибкой, словно грязное пятно на рубахе, клякса на бумаге или мёртвый цветок в окружении ещё живых. Она была просто недоразумением на фоне благополучной обстановки и изящества дома, не той, кто должна стоять у порога. Вместо неё, наверное должна стоять красивая утончённая женщина в пышном красивом наряде, выходящая из кареты принцесса, а не замарашка в старом мундире, под которым перешитое неброское платьице, приехавшая на старенькой лошадке с грязными копытцами. Наверное та девушка была бы чуть повыше ростом, наверняка у той девушки бы были длинные мягкие волосы, словно из золота, а не чёрные, подстриженные кинжалом под мужчину. У другой бы женщины было наверняка много украшений, скажем, какое-нибудь ожерелье на шее, сережки с изумрудами дабы подчеркнуть красивые глаза, и только бы колец у нее не было бы, как намёк хозяину дома. А вот у Жанны и вовсе ничего нет, даже красивых глаз нет. В её глаза посмотришь и будто они холодом отдают и смертью, но, наверное, это можно было бы простить, только вот у Жанны огромный ожог на лице, который не скроешь и самым толстым слоем пудры. Но если бы кто-то увидел её обнаженной, то точно бы в обморок упал: обожжёная спина вплоть до ягодиц, огромный шрам вместо груди и много ещё различных шрамов от ранений. А вот у той бы девушки наверняка бы не было никаких шрамов и грудь была бы пышная и она была бы красивая, не то что Жанна, которая похожа на жука, которого и раздавить хочется, но от жалости можно смилостивиться над ним, мол, и так урод, пусть хоть ещё поживет, а потом уж где-нибудь да подохнет. Но вот Жанну из раздумий вытаскивает ржание коня и топот его копыт. Девушка моментально реагирует аккуратно гладя широкую шею лошадки, да приговаривая: — Тише, тише, Бурашка, — и конь, будто бы поняв её, затих, правда недовольно перед этим фыркнув, заставив женщину слабо улыбнуться. Но, как только та услышала звук открывающейся двери и почувствовала на себя чужие взгляды, улыбка сразу же исчезла, будто бы её никогда и не было, а после Жанна моментально подняла свой взгляд на смотрящих. Это были двое людей: одна была невысокая худенькая служанка лет шестидесяти или семидесяти, её седые волосы были заплетены в пучок, на морщинистом лице образовалась какая-то непонятная гримасса — то ли удивление, толи спокойствие. Женщина была одета подобающе служанке, но, правда, этот наряд её весьма красил, а сама старая леди держала на подносе горящую мягким светом свечу. А вот за спиной женщины стоял сам хозяин дома. Одет он был как всегда весьма хорошо, хотя чего дивиться? Судья и доктор — с чего бы ему выглядеть как чучело огородное? Лицо его застыло в удивлении. Кажется, он не понимал, что это за старая тряпка на голове его подруги? Но на лице его как всегда сияла мягкая и такая уже до боли родная улыбка. — Ох, здравствуйте! — воскликнула служанка, идя к слезавшей с коня Жанне. — Это вы мистер Жан? Доктор Ливси столько о вас рассказывал! Ах, как же я рада вас наконец увидеть, позволите? — говорила женщина, впопыхах беря Бурашку за уздечку, вызвав у лошади ещё более недовольное фырчание. — А что же он у вас, не ручной или только хозяина признаёт? — Ам… я, — Дарк неожиданно для себя начала мямлить, чем себя сильно удивила — всегда же прямо и чётко говорила, а теперь-то что? С ума что ли посходила? — Неть-неть, он ручьной, просьто чужаковь не любить, вот и фирчит, аха, с характеромь, как мой брать! — женщина-врач немного вздохнула из-за своей лжи о родственных узах с Вудой, хотя временами он и вправду казался ей братом, да и весь экипаж уже давно стал ей как родной, жаль, что показывать это толком она не умеет — не научили. — Миссис Морган, — вдруг подал голос доктор, — пожалуйста, не задавайте столько вопросов, а то и у меня голова уже кругом идёт, ахаха. И вот он подошел к Жанне. Признаться, сейчас мужчина чувствовал некоторую странную неловкость внутри себя. Ему было будто стыдно и страшно подходить к Жанне. Сердце его билось как ненормальное, будто он сейчас не у себя во дворе, а в окопе сидит, и от того ему так страшно и волнительно. Это было странно, ведь раньше он никогда не испытывал ничего подобного с дамами, правда, он ничего к ним и не чувствовал. Мог пару комплиментов сказать, потанцевать с улыбкой на устах, пока в душе пустота, да и все. Наверное, потому он и был до сих пор одинок, хоть Трелони и его собственные родители иногда гоняли его по смотринам, да и сам он ходил, но с теми женщинами в красивых нарядах, которым, кажется, едва стукнуло шестнадцать, а некотрым даже девятнадцать и при этом они едва научились вести быт, ему было совсем не интересно. Да, он знакомился с ними, но раз за разом ему было скучно, от чего даже до недельного романа не доходило, не то что до женитьбы. А с Дарк всё было будто по-другому. Ливси всю жизнь думал, что с ним случится та самая «любовь с первого взгляда» о которой всё так часто пишут в романах, и чуство будет таким притяным и будто окрыляющим. Но с Жанной всё было иначе. От неё его воротило, то и дело хотелось как-то задеть её в первый день более тесного знакомства, но после спасения гнев и ненависть сменились на стыд. Хотелось помочь чем-то и отплатить и он отплатил и вскорее женщина стала заполнять его разум всё большее и большее, от чего тот оправдывал свои посещения «Воробья» не тем, что он так хочет, а каким-то дурацким долгом. А после просто начались встречи, приятные спокойные, без шума. Ну разве что с камбуза. Да, ругань кока Ливси запомнит надолго, но и это почему-то не мешало встречам. А потом были расставание, случайная встреча в Шотландии, куда Ливси ездил так, с родителями повидаться, и осознание того, что он чувствовал последние полтора и все три года, а после горькое понимание, что взаимности ему уж точно не видать. Он знал из писем, что Жанне противна вся эта любовь, ведь любовь и погубила её мать, а от всех этих наполненных лишь чушью романов её уж давно тошнит. А представить что та скажет на его сопливое признание и представлять не надо — отказ и только. Потому врач лишь тяжко вздохнул и улыбнулся, смотря на женщину. Он хотя бы рад, что они могут просто говорить, даже если молчать о своих чувствах и хранить в тумбочке так и неотправленное письмо придётся вечность. — Ну что, хаха, пройдемте, мистер Дарк? — пропуская вперед «мужчину», сказал Дэвид, а после повернулся к уводящей лошадь служанке: — Миссис Морган, вы же не забыли, что оставите нас? — Конечно-конечно! — воскликнула Женщина. — Что вы, доктор, как я забуду? Ну что вы, у меня очень хорошая памать. — Ахах, вы забыли, где перчатки, хотя всего минуту назад положили их себе в карман! — смеялся Ливси, пока старая женщина недовольно фыркала как лошадь. — Всего пару раз! — протестовала она, но после, гордо задрав нос, добавила: — Не буду я мешать, вот не забуду! Но вот уйдут я от вас, Ливси, когда-нибудь, — она будто бы угрожала врачу, но тот лишь смеялся. — Вы мне так уже пять лет твердите, но что-то я движений к двери не вижу! Ахаха, — продолжал смеяться Дэвид пока Морган недовольно фыркала с лошадью на пару, а Жанна лишь неловко стояла в стороне, прикрывая улыбку ладонью.

***

Служанка обещание всё же сдержала, не забыла, увела Бурашку в конюшню, сама поспешила уйти из дому хоть была и метель. Женщина жила совсем не далеко, всего в паре метрах от дома доброго хозяина. И вот Ливси, который подкидывал в камин ещё пару дровишек, дабы отогреть гостя, повернулся назад и будто обомлел. Он ожидал увидеть на Дарк обыкновенный её наряд, а не простенькое платьице с длинной юбкой чуть ниже колен, пока сама женщина неловко стояла у порога, не зная, куда себя деть. — Жанна, — промямлил Ливси, не особо и осознавая, что он говорит, но после, очнувшись от транса, он подошел к нервной женщине. — Хаха, выглядишь просто, аха, очаровательно! Только вот, — вдруг сделал паузу мужчина и молча подошел к женщине: а после аккуратно коснулся пальцами тряпки на лице Дарк. — Можно я её сниму? — Дэвид и вправду не понимал, зачем нужна была эта дурацкая гразная тряпка. — Снимешь? — будто не веря словам, промямлила женщина, но после она слабо улыбнулась. — Неть-неть, давай я сама, — она прикоснулась к повязке и, помедлив пару секунд, всё же сняла несчастную тряпку, после чего неуверенно взглянула в глаза Ливси, в которых она не увидела отвращение или что-то подобное, а скорее лишь радость и нежность. Поэтому она взодхнула с облечением. Кажется, все эти странные чуства и тепло в месте, где должна была бы быть грудь, сбивают ход её мыслей, заставляя думать неверно. При этом она и не понимала, откуда же эти странные, до поры времени неизведанные чувства возникли? Куда исчезла ненависть, которая была такой простой и понятной? Ответа было не найти и лишь оставалось идти по неведомому пути.

***

Дрова в камине потрескивали, вино было не до конца распито, но на бокалах были красные разводы, отчасти напоминавшие двум врачам чью-то кровь, да и не только по цвету, а потому что вино разносило по телу приятное тепло от ступней к груди и позволяло немного расслабиться. Они рассказывали друг другу истории, только уже не в письмах, а вживую, слыша голоса друга друга и смех. Кажется, вечер проходил вполне себе спокойно, вся эта тревога постепенно исчезала, словно той никогда и не было. Но вот Ливси взахимает руками и задевает несчастную тумбу локтём, от чего сама тумба не упала, но шуфлядка открылась и письма, что Ливси так тщательно хранил, вылетели, словно из пушки. — Чёрт! — воскликнул Ливси, судорожно собирая листы. — Что-то у меня в последнее время всё из рук валится, аха, — старался отшутиться доктор, нервно ища взглядом то неотправленное письмо. — Ти не паниковать, давай помогу, — с лёгкой усмешкой Дарк начала помогать врачу собирать проклятые письма, ненароком читая некоторые строки, такие как: «Нормадия — чудесна», «Немому разбил нос Винсент», «в шкафу Винсента был какой-то мужчина». — Этьо же мои письма? — спросила женщина, слабо улыбаясь и изредка поглядывая на коллегу, который по непонятным для неё причинам был уж больно нервным. — А? Да-да, — быстро ответил Ливси, судорожно ища нужное письмо. Пальцы его уже не слушались, а сердце начинало биться так быстро, что казалось, оно сейчас выпрыгнет, а из-за выпитого алкоголя взгляд был немного затуманенным. — Чтьо это сь тобой? Не переживать ти так, я тоже твои письма хранить, — призналась женщина, но вот та замечает какой-то скомканый листочек. Многие слова в нём были перечеркнуты, да и чернила размазались. Лишь одну фразу Дарк смогла прочесть: «I Iove you», — от прочитанного сердце Жанны замерло на пару мгновенний, та будто бы превратилась в каменную статую и лишь молча смотрела на записку. В голове крутилось столько вопросов: что это за листок? От кого он? Хотя это понятно, что его написал Ливси, ведь несмотря на то, что чернила расплылись, его ровный почерк всё равно был хорошо различим. «Ах, это точно признание в любви», — подумала Жанна. — «Интересно, кому оно? Мне? Нет-нет, чушь собачья, кто в здравом рассудке будет признаваться в любви пугалу огородному? Никто, а значит, это какой-нибудь хорошенькой даме. Интересно какой, хотя какая разница? Она наверняка красивая, богатая, а главное — у неё нет всех этих шрамов и… — из потока мыслей ее вывел голос Ливси. — Жанна! Ты в порядке? — мужчина казался всё таким же нервным. Оно и понятно, он так и не нашел нужный ему листок, и вот к нему пришло осознание. Он с ужасом опускает взгляд, мысленно надеясь, что он не прав и записка просто залетела под тумбу или под кресла, но нет — записка лежит на полу и Жанна с абсолютно пустым, будто безжизненным, взглядом смотрит на мятый листок бумаги. — Ты прочитала, верно? — Ливси, краснея, словно какой-нибудь неопытный юноша, а не взрослый мужчина, осторожно взял бумажку в руки. Тот не смотрел в глаза женщины, будто бы чего-то боясь. А Жанна лишь молчала, смотря в пустоту. — Жанна? — настороженно начал Дэвид, аккуратнно ложа руку той на плечо, от чего женщина дёрнулась, словно её ошпарило, а после она взглянула на встревоженного друга, который то и дело закусывал нижнюю губу от волнения. — А, извиниться, я задуматься, — отмахнулась женщина, не смотря Дэвиду в глаза. На душе было противно и тошно, словно «кошки скерепли», хотелось убежать отсюда и никогда не возвращаться, забыть о том чёртовом дне, когда она решила немного смягчиться и впредь не совершать таких ошибок, но один вопрос всё ещё не давал женщине покоя: «Кому предназначено письмо?» — почему-то эта мысль крутилась в её голове, не давая столь желанной возможности наконец сорваться, дать волю всему, что годами было подавлено и спрятано где-то в душе женщины. Потому она, понимая, что наверняка сюда больше никогда не вернётся, тихо промямлила: — Ливси, а кому этьо письмо? — Что? — непонимающе спросил Дэвид. Кажется, мысли в его голове начали превращаться в одну большую кучу, от чего тот переставал понимать происходящее. — Для кого письмо? — вновь повторила Дарк, уже смотря врачу в глаза, так, будто бы ожидая смертного приговора за свой вопрос, но почему-то Ливси мямлит, не может сказать, краснеет, отводит взгляд. Ещё немного погодя, тот, глубоко вздохнув и сжимая проклятое письмо, сказал: — Оно предназначено тебе, — Дэвид снова посмотрел на письмо, а после осторожно прижал его к своей груди, в области сердца. — Что? Ахаха, ти шутишь? — не верила женщина, от чего она начала истерически смеяться, конечно же6 закрывая себе при этом рот, не замечаея как её глаза начинают намокать, а по щеке одиноко стекает первая слезинка. — Неть-неть, это враньё, враньё! Нет этого не можеть случиться, я же даже своей родьной матери была не нужьна. Конечно, можьет я и кому-то важна, но точьно не в таком смысле, — твердила себе под нос женщина, сжимая волосы на голове. Но вот она почувствовала как мужская ладонь ложится на её голову, мягко убирая её руки. — Но я правда тебя люблю, — шепчет врач, от чего Жанна будто выходит из ловушки её собственного разума. Она видит, что Дэвид не улыбается, нет, вовсе нет, его глаза были наполнены горем вперемешку с чем-то, чего Жанна видела только разве что в глазах Миахила, Айнуры или Вуды, но это чувство всё равно почему-то отличалось и казалось, что ещё мгновение и доктор заплачет как маленький ребёнок. — Ты правда очень важна для меня и я… я, честно сказать, совсем не знаю, что я испытываю, аха, — продолжал Ливси. Он то и дело пытался улыбнуться, но выходило это плохо. — И может действительно тебя люблю и мне так страшно сейчас, будто бы я снова… — врач не выдержал и отвернулся от девушки, шмыгая носом и вслипывая. — Прости, прости, я должен быть сильным, но я не могу, я… — тот не успел договорить, как женщина обняла его, тоже плача, хоть и пытаясь это скрыть. — Я тоже это чувствовать и, кажется, я тебя люб-любить, — после заветных, но сказаных с трудом слов, оба врача расхохотались как ненормальные, обнимаясь. И им было не важно, услышит ли их кто-то с улицы, ведь что их ждало впреди — это быть счастливыми.