подсознательно

Они почти не говорили в последнее время, но Костя убеждал себя, что все снова станет нормально, когда они увидятся. Склеится клеем, на автомате, как только Сапсан пересечет красную черту карты, на табло загорится такое же красное «Ленинградский вокзал». Полчаса на такси, лифт, пушистый входной коврик, душ. И они снова в своем мире, который не может разрушить никто, за крепкой двойной дверью и режимом «Не беспокоить» на обоих телефонах. Пока за окном проносились слипшиеся в одно длинное пятно леса и начинающие медленно чернеть поля, Костя крутил на языке вместе с остывшим кофе одни и те же междометия и предлоги по кругу, так и не собрав из них нормальные слова и не найдя в этих словах смысл. Оправдываться? Он не сделал ничего плохого — И ничего хорошего тоже — дребезжал в голове очень знакомый, преследовавший его со времен съемок голос. Они же ничего друг другу не обещали — Потому что ты решил, что все и так понятно. Ну да, решил. А кто бы в его возрасте не решил и полез бы с ненужными вопросами в неподходящий момент, когда и без слов все ясно. Все хорошо и молчать гораздо приятнее, чем без смысла чесать языком. Взгляд случайно упал на завибрировавший экран, зацепившись за дату — ровно пол года таких никуда не уходящих размышлений, которые начинаются и заканчиваются, как по расписанию, от входа в поезд до выхода из него. Ровно четыре часа, чтобы накрутить себя и всего несколько минут после, чтобы увидеть перед собой растягивающиеся в улыбке потрескавшиеся губы, щербинку, почувствовать теплую, мягкую макушку под подбородком, руки на плечах и забыть. До следующего раза, когда автоматические двери снова распахнут свою пасть. Губы сами собой растянулись в ухмылке — Ну и рефлексия у тебя, Костян, тебе что 13 и это первые отношения? Костя попытался зацепиться за хвост ускользающего сознания — тот знакомый голос явно не знал таких неподходящих тому времени слов — но цифровые красные буквы замигали, люди засуетились и поползли к выходу. За окнами мигала, не двигаясь, шумная, большая Москва.

***

Влад уже давно не спрашивал, во сколько приедет поезд, такси и сам Костя, в этом не было смысла. Он знал, что когда на микроволновке желтыми цифрами замигает 23:50, в дверь позвонят и его засосет — очень в прямом смысле — воронкой тайфуна на несколько беспробудных, пьяных, счастливых, теплых дней. В этот раз все случилось точно так же, как и в десятки предыдущих, но программа «Душ — пиво — кровать» приобрела ровно обратный порядок. Это была последняя четкая мысль в голове Влада, пока он не споткнулся о сумку, брошенную по дороге к спальне, влетев лопатками в дверной косяк. Сразу стало жарко и хмельно и без пива, воздух будто высох, простынь показалась жесткой, пижамные штаны неудобными, жмущими сразу во всех местах. Думать больше не было сил, да это от него и не требовалось, но где-то на задворках все равно закралось обрывочное: он даже не увидел, во что Костя одет. Где-то в отдалении, будто в другой Вселенной, хлопнула дверь ванной и затянуло спиртовым ментолом, уголки губ сами собой поползли вверх. Костя все-таки вымыл руки и протер их антисептиком — приручил. Двух пальцев казалось мало, но Влад все равно тяжело дышал и начинал пока что мелко и часто, но подвывать на одной ноте и Костя ревновал эти звуки, жалея, что окно так и осталось в режиме проветривания, выпуская их через узкую щель на шумную улицу. Хотя никто точно не слышал их с высоты многоэтажки, если бы у Кости резко нашлись свободные руки, он бы обязательно с силой ее захлопнул. Мысли потекли горячей патокой, подкидывая флешбэки именно таких разов из гримерок, барных туалетных кабинок, гостиничных номеров и внутри черепной коробки доводили до состояния, до которого здесь, в реальности, Костя дошел бы только через время. Идея загорелась внутри нефтяным взрывом и с такой же скоростью погасла, но после этой секунды Косте показалось, что он как минимум Иисус, читающий Нагорную проповедь с десятью заповедями, точно веривший в то, что все люди мира проживут ближайшие тысячелетия именно по ним. С ощущением святой гениальности и простоты, он пропустил все доведенные до механизма движения: три пальца вместо двух, четыре вместо трех, сваленное в ноги одеяло и подушки — Костя никогда не знал о точном их количестве, ему казалось, что с каждым приездом их становится больше, будто ими Влад пытался заполнить пустующую Костину сторону кровати. Кровать с глухим звуком ударилась о стену, Влад, будто отвечая ей, завыл, почувствовав толчок за толчком по комку нервов. Они будто отыгрывали много раз отрепетированную сцену, будто в тысячный раз играли Лебединое на сцене Большого, будто зачитывали со сцены один и тот же хитовый трек, написаный еще в девяностых. Костя улыбнулся этим мыслям, забыв, что существуют слова стабильность, заебанность, существует заезженное и надоевшее, монохром, сломанная старая газовая колонка. Недопонимание. Отвестенность. Иисусу было 33. 1991. 2023. Окно захлопнулось от сквозняка, Влад, услышав звук, отвлекшись, завозился и Костя вошел на всю длину до основания и замер, не давая сдвинуться ни на миллиметр, сдавил бедра одной рукой, а второй поймал Влада за подбородок. Когда заплывшие туманом глаза сфокусировались на губах, будто даже сейчас, сквозь дурман, ожидая очередного потока сарказма, Костя даже не прочищая горло стал говорить медленно, растягивая липкой патокой слова: — Влаааааад, Вла-а-а-д, ты такой хороший. Самый лучший. Я так рад, что ты у меня есть. Я так редко тебе об этом говорю… — из глаз напротив потекли гладкие, прозрачные соленые дорожки, красиво бликуя в приглушенном свете, становясь будто матовыми, как на экране, выкрученными фильтром. Костя улыбнулся и продолжил. — Такой солнечный мальчик, солнышко, самый… Я тебя… Красивая картинка рухнула за одну секунду, рассыпалась и расклеилась. Влад перестал молча плакать и лежать, сжался так, что свело кишки и отворачиваясь, завыл долго и тихо, на одной ноте, как будто от резкой боли. На осознание ушла, казалось, минута или пять или час, а не несколько секунд. Костя почувствовал, как сердце внутри начинает биться о ребра, царапая их, как перехватывает дыхание от животного страха и мысли тетрисом начинают складываться в огромную картину, где он маньяк-насильник. Если бы его спросили, что было страшнее: умереть прямо сейчас или взять — в прямом смысле — себя в руки, выйти и уложить Влада на бок в позу маленькой ложки, Костя бы никогда не смог ответить. Сердце билось в таком же темпе, как мысли в голове, он собрал все пледы и подушки, которые видел боковым зрением, завернув в них Влада, как шаурму и борясь с мыслью, что нужно было лечь лицом к лицу, шептал по кругу бессмыслицу: я тебя люблю, как ты меня напугал, давай поговорим. Ебучее окно снова открылось. Воздух остыл. Когда Иисус читал Нагорную проповедь, он уже знал, что будет распят на кресте? Что сам никогда не соблюдет ни одну из десяти? Что за все слова — или их отсутствие — рано или поздно придется ответить? Что стабильность, заебанность, заезженное и надоевшее, монохром, сломанная старая газовая колонка, недопонимание, ответственность не так страшны, как молчание. Как тихий бесконечный самоанализ. Вой прекратился и когда под щекой и ушами на подушке собралось соленое озеро, Влад выцепил из роя липких тяжелый мыслей: ты же напугал его, он так переживает. Чужое сердце все еще билось где-то над лопаткой, напоминая по ритму что-то между битом и тахикардией. Внутри стало тихо и пусто, Влад не чувствовал больше ни возбуждения, ни сил и желания говорить о чем-то вслух. Хотелось только выпить литровую бутылку холодной воды и проспать десять часов. Глаза начали слипаться, боль от сухости давила, не давая их открыть. Превозмогая себя, будто тратя на это последнюю жизненную энергию, Влад выдавил сухое, без голоса: — Выключи свет, — и быстрее, чем осознал, что вылетит дальше — Не уходи. Он ждал смешка или чего-то характерного Косте, мол, как мне одновременно идти до двери, как до Северного полюса и не уходить от тебя? Но Костя просто встал, молча и быстро щелкнул по выключателю. Темнота показалась самым логичным выходом, потому что посмотри он сейчас на Костю, рыдания вернулись на второй круг просто от мысли, что он, такое виноватое во всем хуйло, из-за которого Влад сейчас плакал и чувствовал все это, так переживает, не может даже дышать спокойно. Внутри снова все сжалось, только уже от любви. Как же сильно Влад любил его, ждал и терпел. Он бы и с того же Северного полюса прождал Костю всю ночь, если бы знал, что это нужно не только ему одному. А оно, оказывается, нужно. Вон как нужно. И ведь догадался же и здесь отличился. Деятель. Если бы Влад мог сейчас, он бы улыбнулся или засмеялся. Но он не мог. Оставался только один вариант — уснуть и поговорить завтра на свежую голову. Но как он мог уснуть, зная, что где-то там, за спиной, в темноте комнаты, все еще заполошно бьется чужое сердце. Я прикован к тебе, как Иисус к кресту. Чтобы успокоиться и заземлиться, Влад стал вслушиваться в его стук, дышать так же часто и мало, в один ритм. Уже на грани сна и реальности он нащупал холодную подрагивающую ладонь и положил на тонкую кожу под ключицей, где точно так же, в таком же ритме билось такое же встревоженное, как его, сердце. Тук-тук. Тук-тук. Тук. Влад провалился в липкий сон. Ему снился залитый солнцем стол, ровно нарезанные сочные фрукты, букет ярко-розовых пионов и снег за окном. Их идеальное утро. Влад проснулся в полной тишине. Соседняя половина кровати была холодная и пустая.

***

— К чему ты про это вспомнил вообще? — Да так, навеяло. Пока стоял в очереди за кофе, вспомнил, как боялся тогда, что ты проснешься, а дома нет никого, решишь, что я с концами ушел. Записку не смог оставить, потому что не на чем было, да и как бы я в однушке с картонными стенами нашел маркер и лист бумаги, не разбудив тебя своим шумом? А сообщение мне показалось… Влад еле сдерживал смех, широко улыбаясь, поймав на себе недоуменный взгляд. — Ну ты конечно выдал тогда, Кость, я никогда в жизни так не хотел тебя уебать или пожалеть одновременно. — Я думал, это твое обычное состояние. — Да. То есть нет. Тогда я, если честно, ни о чем не думал, главное было, чтобы эмоции вышли. Ну, вот они и вышли. — Ты меня так сильно напугал, пиздец просто, я сошел с ума за секунду. Хули ты ржешь?! Блин, я бы мог умереть тогда, у меня сердце старое… Ой, то есть слабое. — Так тебе и надо. — Влад высунул язык. Он сидел у Кости на коленках, мокрый и распаренный, и кормил его фруктами с рук. Сухой воздух приятно обволакивал и остужал кожу, сквозь большие оконные рамы старого фонда выветривался запах секса и пиццы. Костя хотел сказать что-то еще. Что-то очень важное и умное, но вместо этого затянул: — Голый Влад, голый Влад, Вла-а-а-а-д, — рука поползла вниз, но по ней тут же прилетело липкой от апельсинового сока ладонью. Влад звонко засмеялся, сверкая щербинкой и заткнул его огромным куском прямо с кожурой. Он посмотрел сначала Косте в глаза, потом вокруг себя, обвел взглядом комнату: залитый солнцем стол, ровно нарезанные сочные фрукты, букет ярко-розовых пионов и снег за окном. Их идеальное утро. Иисус умер в 33. На залитом солнцем столе лежали почти до конца догоревшие свечи для торта. Три. Четыре.

И тот, кого с плачем снимали с креста Окажется вновь распят И нежные губы станут опять Искать своего Христа