…по заветам Алисы

             

Знаешь, почему снег белый? Потому что он забыл свой цвет...

Код Гиас: Восставший Лелуш.

                    — Гаврюша-а-а! Гаврюшенька-а-а!        Еще толком не проснувшееся сознание отреагировало на тёплый, всегда взволнованный голос матери и на нелюбимую вариацию собственного имени и попыталось прорваться из сонного небытия в действительность. Словно погружённое на дно болота, оно неловко барахтало неуклюжими лапами, прорываясь к поверхности, чтобы сделать, наконец, вязкий вдох пробуждения, уцепиться за корягу и вытащить из трясины ватное, неповоротливое туловище и бесчувственную вторую пару лап.              — Гаврюша-а-а! — голос матери, казалось, долетал не только до комнаты, но звучал на целую вселенную, не меньше.         Парень, протяжно и сладко зевнув, посмотрел на часы на экране мобильного — было полвосьмого утра. Поздновато, обычно он просыпался раньше, примерно, в семь. Поздновато — да. Но лично Гавриилу по паспорту, предпочитающему короткое «Габби», «Габс» или «Гейб» от иностранной вариации собственного библейского имени «Габриэль», читавшему книгу ночью с фонариком под одеялом, собственное внезапное пробуждение совсем не казалось поздним, скорее уж, преступно ранним. Даже захотелось со стоном повернуться на другой бок, для верности накрываясь одеялом с головой. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Габби с удовольствием сейчас сам бы добровольно отдался на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.              — Гаврюша-а-а! Просыпайся и иди в душ! Завтрак уже скоро будет готов!        «Гаврюша», «Гаврюш», «Гаврюшенька» — мать звала его так, сколько он себя помнил, за исключением тех случаев, когда обращалась к нему «сынок», «дорогой», «грушенька»… причём, откуда взялось последнее прозвище Габби так и не понял за все прожитые годы: просто в один из дней возникло из ниоткуда и приклеилось намертво к языку матери, став одним из вариантов обращений. Помнил, как в детстве мама прямо из форточки кричала, как и сейчас, казалось бы, на всю вселенную: «Гаврюша-а-а! Пора домой!». И Габби уже тогда знал, что это «пора домой» было почти кодовым словом, которое означало, что на кухне уже стоит тарелка с пресным пюре, куриными котлетами на пару и кисель с плёночкой сверху — от одного воспоминания об этом к горлу подкатывала тошнота! — а ещё банан на десерт… бананы особенно не нравились, до сих пор жалел, что за годы на них так и не выработалась стойкая аллергия! Все — исключительно нежирное, несолёное, диетическое, приготовленное точно по брошюре А.Червонского «Стол #5. Руководство для пациентов, страдающих заболеваниями желудочно-кишечного тракта».        Да, Гавриил Соболев, тот самый «Гаврюша-а-а!», страдал этими чертовыми заболеваниями и некоторыми другими, начиная с самого рождения. И все было зафиксировано в нескольких толстенных карточках из детской поликлиники. Для сравнения: у бывшего одноклассника Лёши Жемчуга  такая карточка была лишь одна — тощая, как Светка из параллельного — и самая примечательная запись, которая в ней красовалась — «ОРЗ», случившееся лишь однажды в пятом классе.        Хотя, наверное, ничего в толстенных карточках удивительного не было. Все-таки Габби родился на два месяца раньше срока, не весил и килограмма. Надежды на то, что мальчишка выживет, почти не было, врачи твердили про один единственный процент на то, что его лёгкие раскроются, а сердце будет биться — даже отец не верил, заявив, что мол: «ничего страшного, ещё одного заделаем, если с этим не получится». Но совсем ещё юный, едва родившийся, Габби боролся за свою жизнь, и с того момента ему предстояло бороться за нее и впредь. На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать была ему рада, а вот отец хотел здорового и крепкого сына, который будет ходить с ним на охоту с рыбалкой и вырастет настоящим мужиком, что бы это ни значило. Но на свет появился хрупкий и болезненный мальчик, который едва не родился мёртвым. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленные родители узнали о том, что родившийся сын будет их первым и последним ребёнком, больше мать родить не сможет. Так мальчик, что отчаянно боролся за свою жизнь, стал огромнейшим разочарованием для своего отца, едва появившись на свет. За это в награду ему досталась совершенно его неограниченная нелюбовь.        Габби, наконец, поднялся с кровати, потягиваясь всем телом.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда парень и направился, взъерошивая на ходу свои волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулся до конца.        Кто такой вообще Гавриил Соболев?        Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в России проживает сто сорок шесть миллионов двести шесть тысяч постоянных жителей. Габби пусть и выделялся чисто внешне, по сути, все равно ничем не отличался от прочих, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех ста сорока шести миллионов двухсот шести тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное? Сложно сказать, на самом деле. Габби просто не знал, как воспринимать себя по-другому.        «Внешность, как с картинки» — о нем говорили и такое, и это были не пустые слова, вопреки расхожему мнению о том, что мужчина должен быть «не красивее обезьяны». Габби был похож на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, он был именно таким. По-девчачьи тонкие черты лица, густые белые волосы, которые едва прикрывали уши, достались ему, видимо, этот неполный альбинизм в виде рецессивного гена имелся у родителей. Широкие точеные скулы, чуть раскосые светло-серые, цвета зимнего неба — благо, альбинизм Габби неполный, с красными глазами было бы невообразимо хуже — глаза в обрамлении густых и длинных снежных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокий и не низкий — метр семьдесят шесть сантиметров — с длинными ногами, гибкий, жилистый, но все же тощеват. Действительно точно фарфоровая кукла, что и сделало его окончательно бельмом для отца.        С самого детства Габби, пусть и выделялся внешне, не был из тех детей, чьи невинные лица с искрящимися широкими улыбками красовались на школьных фотоснимках, когда фотографировали победителей каких-то конкурсов или тех же олимпиад — ни в том, ни другом не побеждал, даже не участвовал. Наверное, если сейчас встретить его воспитателей из детского сада или начальной школы, те обязательно его вспомнят, заверяя: «Гаврюшенька всегда был очень послушным и скромным мальчиком! Золото, а не ребёнок!» — щеки у парня до сих пор болели, ведь в те годы его частенько за них с усилением щипали. Однако несмотря на это в школе не блистал, хотя та же математика давалась легко, но ему она нравилась не слишком сильно. Нет, двоечником не был, но и отличником не являлся, спортивных достижений тоже за ним не числилось, что особенно расстраивало отца. Изгой? Или звезда класса? Скорее, первое, нежели второе: все из-за пресловутого альбинизма, девчачьего лица и слабого здоровья.       

      

«— Не трогайте меня!

            

Звонкий крик Соболева прорезал всю площадку перед школой. А сам мальчик в это время закрывал голову руками, пытаясь защититься от ударов.

            

И ведь знал же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричал. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.

            

Его грубо толкнули, и мальчик упал прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.

            

Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая мальчику подняться. А если Габби и пытался, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал его обратно.

            

— Хватит! Перестаньте! — снова взмолился Габби. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ снова громкий гогот.

            

— Знай свое место, убогий, — буквально выплюнул один из ребят, сочащихся презрением, и пнул Габби ботинком в грудь.

            

Габби понимал, что от него отстанут, что оставят его в покое, только если он перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который он вцепился.

            

Габби тихо всхлипнул, но не пошевелился, не встал. И даже не попытался остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака мальчика в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты футбольного матча, совершенно потеряв интерес к Соболеву, будто того и не было никогда.

            

Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

                  

Габби почувствовал, как вода медленно забирается за шиворот, и поёжился, но не столько от холода, сколько от отвращения к самому себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Габби сжал кулаки до побелевших костяшек.

            

За что? За что ему это?..

            

Мальчик убрал со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрел вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом его одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. И только Габби в луже: одинокий, нелепый, жалкий и никому не нужный.

            

Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.

            

А нужно ли вставать? Вдруг его место как раз в этой луже?..

                  

Но Габби все равно встал на колени и принялся вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.

            

Габби не хотел плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Габби каждый раз обещал себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»

                    Кто-то сказал бы, что Соболев сам виноват. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же мальчик тогда был слишком слабым и хрупким, чтобы дать отпор даже кому-то одному, не говоря уже о целой толпе — у него с самого начала не было ни единого шанса. Он ведь уже пробовал, отчаянно пытался дать отпор в начале, но очень скоро понял тщетность своих жалких попыток, к тому же, если бы сопротивлялся дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице и взволновать собственную мать, которая и без того пребывала в постоянном беспокойстве.        Именно тогда и обратился невидимкой, предпочитая не отсвечивать лишний раз. Пожалуй, если бы вдруг про него решили снять фильм, он бы даже в своём фильме оказался где-нибудь в массовке, а по окончании его бы не упомянули даже в титрах. Так что, да. Как уже говорилось ранее, Габби был лишь одной из цифр, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики. Однако попыток вписаться в общество «нормальных людей» не оставил — хотя бы чтобы мать не сильно расстроилась и чтобы отец реже поднимал руку.        Зайдя в душевую кабину, включил воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали его с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Габби поморщился и закрыл глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Он мог сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стал этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.        Иной раз Габби надеялся, что у него все было не так, как он запомнил. А что? С пятого класса читал некоторые биографические книжки. И не мог избавиться от странного ощущения. Детство известных людей зачастую казалось напомаженным муляжом, украшенческой бутафорией, за которой прятали разного рода «некрасивости». Иной раз Габби почти тошнило от засахаренного мармелада, липшего к зубам: чужие матери в чужих воспоминаниях — всегда нежны, отцы — заботливы, умны и мужественны, бабушки с дедушками — образцы мудрости и доброты. Вот и получалось так, что либо в книжках все врали, либо Габби запомнил все не так, как было на самом деле.        Были вещи, которые Габби помнил в точности. Например, он не любил ездить к бабушке и дедушке по отцу. Его там частенько называли ненормальным, а из игрушек была только бутылочная открывалка с железным волком из мультика «ну, погоди!» и, собственно, сами пустые бутылки, хотя не то, чтобы ему вообще особо требовались игрушки. Вроде говорят, что бабушки и дедушки вкусно кормят и дарят подарки. Первого не происходило, а второе… их подарки всегда покупал отец, дарил их тоже он, но всегда говорил, что это от них, прямо как с Дедом Морозом, с той лишь разницей, что в отличие от бородача, бабушка с дедушкой существовали. Забавно то, что Габби понимал, что подарки покупает отец, отец тоже явно понимал, что сын все понимал, но странная игра продолжалась, пока не умерла бабушка. Дедушка женился во второй раз. Появилась новая бабушка. Ситуация изменилась. Подарков не стало вовсе. С бабушкой и дедушкой по маминой линией ситуация была лучше. Дедушку Валю Габби очень любил, тот был моряком и часто рассказывал интересные истории, особенно нравилось слушать про Бермудский Треугольник. Но, к сожалению, здесь тоже было все не так мармеладно. Сколько себя помнил, бабушка всегда писала стихи, красиво одевалась и… ругалась на дедушку. Крики про «яйца висят» до сих пор звучат в ушах, хотя значение понял лишь со временем. Габби четко помнил, что ему было обидно. Дедушка убирал, готовил, гулял с собаками, ходил по магазинам, чинил все, что требовало починки, работал на даче, но в ответ слышал лишь, что убирал недостаточно чисто, готовил плохо, гулял с собаками так же, как готовил и руки якобы у него тоже были кривые. Было плохо, если он ни с кем не поздоровался на улице, но так же плохо было, если поздоровался. Габби не понимал, почему все не так, но любые попытки заступиться делали все только хуже. В итоге, из всех бабушек и дедушек, осталась только бабушка по маминой линии и Габби до дрожи в пальцах боялся сказать слух, что хотел бы, чтобы остался дедушка Валя, но… его никто не спрашивал.        С родителями все сложнее. Мама всегда была рядом с ним. Добрая и немного наивная домохозяйка. Сколько Габби себя помнил, она лила слёзы и всю жизнь проводила то рядом с сыном, то в очередях к кабинетам в поликлиниках и штудировании методичек, то в уходе за своими родителями, то выводя отца из запоя. Габби её очень любил — правда-правда. Но стало сложнее, когда для неё он перестал быть человеком, а стал набором диагнозов, с которыми можно вполне жить, однако для собственной матери, казалось, её сын был почти при смерти. Хотелось бы знать, что у неё творилось в голове, но Габби порою даже не знал, что в его собственной, так что не ему разбираться в чужих, верно? Отец… Габби помнил, как писал Деду Морозу, когда ещё верил в него, чтобы отец чаще бывал дома, но чуда не произошло. А когда верить в волшебника уже не получалось, мечтал, чтобы отец дома вообще не появлялся. Почти забавно даже. Все началось с детского сада. Нет, конечно, мама как-то рассказывала забавные истории о том, как Габби, когда едва-едва научился ходить, любил залезать в ее туфли и даже пытался делать шаги и падать. Тогда подобное вызывало лишь смех, к тому же, сам парень не помнил, и если бы не одна единственная фотография, где он в памперсах и в маминых туфлях, сделанная, видимо, в качестве «доказательства» на будущее, то не поверил бы. Сама по себе подобная история была у многих и не могла огрехом — вряд ли карапуз с пустышкой во рту тогда вообще что-то понимал. Однако дальше было больше. В детском был случай, когда Габби схватил за руку мальчика, имя которого сейчас и не вспомнить, и обьявил его своей женой. Детям подобное прощается легко, ведь они мало что понимают, поэтому такие заявления вызывали лишь смех, да умиление. Габби не помнил, когда конкретно отец начал пить, но зато знал, что всегда был его разочарованием. Отца не устраивало все: внешность, что учится много, что умный, что глупый, что здоровье слабое и так далее по бесконечному списку — из-за этого Габби подчас себя чувствовал дедушкой Валей. На одном разочаровании все не закончилось. Где-то после пятого класса оно дополнялось оскорблениями и тумаками. Да, осложнилось все в школе. Габби запомнил тяжесть отцовского кулака, когда тот увидел как его собственного сына робко целует в щеку другой мальчишка из соседней школы — дело было на общей экскурсии — запомнил настолько хорошо, что повторять больше не хотелось — после случившегося его ещё долго ощутимо потряхивало. И ведь он мог отчасти понять отца: у того были ожидания, которые не оправдались… от подобного горчит на языке, Габби знал по себе. Мать пыталась защитить его от отца, но вмешивалась почему-то всегда с опозданием, которого хватало, чтобы отец уже успел закончить, выпустив пар.        Конечно, ещё оставалась робкая и глупая надежда, что все эти воспоминания выдуманные и ненастоящие. Верить во все получалось все сложнее, но Габби продолжал цепляться за это.        Немного приободрившись, вылез из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулся, как это делают кошки. Взяв полотенце, он вытерся насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью. Взгляд скользнул по зеркалу, выхватывая там отражение самого себя…        Честно? Габби почему-то верил, что с поступлением в институт все изменится, причём, само собой. Типа «новая жизнь» или что-то вроде.        В нас всех на плодородной почве из собственных мечтаний, удобренной кинематографом и литературой, взросла своего рода житейская ловушка — непоколебимая уверенность, что все изменится, что стоит закончить школу и поступить в университет, сразу заведём друзей на всю оставшуюся жизнь, словно «друзья» походили на собак и самозабвенно ждали, когда мы явимся в питомник, что влюбимся, реализуем себя, что все обязательно будет хорошо... да-да, именно это слово, именно «обязательно». Но реальность работает получше вытрезвителей, бьет буквально наотмашь. Это растиражированное фильмами, сериалами, книгами и комиксами наличие «хэппи-энда» — не какая-то там монументальная обязательность, а исключение. Да, везёт лишь единицам, остальному же большинству остаётся лишь пережёвывать прогорклую серую действительность, которая неприятно хрустит на зубах и раздирает глотку в мясо.         Действительность Габби не была серой.  Нет. Неполный альбинизм на деле вовсе не «неполный», казалось, он проник глубже и дальше его тела. Да, все так. Его действительность была бесцветной и совершенно диетической — оставалось лишь давиться, отчаянно пытаясь проглотить.        Габби хотел поступить на мультипликатора или куда-то ещё, где нужно было рисовать. Рисовать он, действительно, любил. Мама в детстве отдала его в художку больше для общего развития, после того как с пианино не сложилось. И вот там выяснилось, что у мальчика талант. Габби же действительно влюбился во все это: как ложатся штрихи, как белый холст наполняется цветом, в запах красок. Естественно, что по окончанию школы ему хотелось и дальше заниматься именно этим. И он даже сказал об этом, а потом долго прятался от отца под кроватью, чихая от пыли, пока мужчина пытался поймать его за лодыжку и выбить «бабскую дурь» из головы. Итог? Габби поступил на бухгалтера, благодаря тому, что ректором вуза был армейский друг отца.        А так… дни Габби проходили крайне упорядоченно, почти по расписанию. Раннее пробуждение, душ, таблетки, диетический завтрак, где фоном мать торопливо делилась, что нашла новый травяной отвар, нового врача или решила отвести сына к мастеру по иглоукалыванию. Отца утром почти не бывает, а если он и присутствует, то просто спит в соседней комнате их трёшки из-за того, что перепил накануне. Позавтракав, Габби отправляется у университет на метро, слушая перед выходом напоминания матери о том, что близко к вагону стоять нельзя, как и бегать по эскалатору и да, с незнакомцами не разговаривать, ничего у них не брать — все по стандарту. Дальше институт. Там, как правило, ничего особенного не случается. Обед мать упаковывала с собой такой же диетический: суп-пюре из цветной капусты и брокколи уже скоро в кошмарах будет сниться, как и тыквенный. После если успевает, то заглядывает в тату-салон к своему единственному другу, если не успевает, сразу домой. Потом подготовка домашнего задания. Четыре раза в неделю Габби ещё занимается с репетитором — старый знакомый матери согласился норови и, в общем-то, оказался неплохим мужиком, у Габби с ним даже сложилось подобие дружественно-доверительных отношений. Когда с учебой покончено, снова таблетки и диетический ужин. Отбой в одиннадцать, хотя иногда Габби только приотворяется спящим и, дождавшись, когда все уснут, достаёт фонарик и ещё долго читает под одеялом. Единственными отдушинами стали: один форум в интернете, где Габби часто читал посты, отвлекаясь от действительности, тату-салон друга и собственный блокнот, где он продолжал рисовать. Его обычная ничем непримечательная диетическая жизнь с глубоко проникнувшим в неё альбинизмом.        Так что, не изменилось ровным счётом ничего. Габби все так же являлся разочарованием отца, только теперь ещё прибавилось ко всему то, что и в армию пойти не сможет, а значит, точно не станет тем самым «настоящим мужиком». Но это не мешало ему пытаться свести сына с Наденькой, дочерью того самого армейского друга, но объяснял он это не тем, что та была чьей-то дочерью, а тем, что у неё «пердак классный». Габби послушно познакомился, даже общался с ней, а сам лихорадочно думал, что будет, когда их встречи переименуются в свидания — ему нравились парни, он пытался заглушить и исправить, старался быть милым, но Наденька его не привлекала, как и её «пердак», который так приглянулся его отцу — слово «пердак», впрочем, Габби тоже не нравилось. Мама все так же видела в нем кучу болячек, а ещё ей очень нравилась Наденька — да, ей, в отличие от отца, нравилась именно Наденька целиком, не по частям. И из-за этого надежда о том, что Наденька вдруг раствориться в пространстве, медленно и в муках умирала под разговоры о том, какие же милые детки у них получатся. Сама учёба шла средне: расчёты все так же давались легко, но Габби не нравилось и от того сосредоточиться не получалось. Но не бросил, а продолжал пытаться учиться. А все почему? Габби прекрасно был знаком со словом «долг» и ему мать с отцом уже сотню раз повторили, что выучиться на бухгалтера будет правильно, ведь так он сможет помочь отцу с его бизнесом. Парень и сам упустил момент, когда оказался скован по рукам и ногам где-то между университетом и Наденькой. Он должен был быть идеальным сыном, должен слушаться родителей… должен, должен, должен… Казалось, одному все эти «должен» на своих плечах не унести. Но Габби отчаянно старался не ощущать этой тяжести, принять свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». И в этой клетке из бесчисленных обязательств и бесконечных «должен» воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущал Габби. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само его естество.        Если бы у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «потерянность». Возможно, добавил бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовал ничего. Будто ему плевать, перегорел. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Габби не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Гаврюша?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.».        …не выдержав, накинул на плечи полотенце, скрывая себя и свежие синяки, которые были словно олицетворением того, что из себя на самом деле представляла его действительность.              Одет, к слову, парень был уже минут через пятнадцать.              Вот и сейчас… несмотря ни на что, он не изменил себе ни в чем. Белые волосы были расчесаны и уложены. Белая блузка с длинными рукавами, надежно скрывавшая те самые синяки, застегнута почти под горло. Строгий пиджак. Джинсы с высокой талией. Сумка почтальонка.        Однако… выходить к матери почему-то не спешил.              Габби поправил в очередной раз рубашку, одернул пиджак, чтобы не топорщился на спине. А после направился к двери, замирая совсем рядом с ней на несколько секунд, которых хватило для того, чтобы сделать вдох перед прыжком в воду. И… вышел.        На кухне его ждала мать в фартуке с ромашками, которые уже почти выцвели, и безвкусная овсяная каша, больше напоминавшая неопознанную серую жижу, а рядом стояла таблетница с подписанными секторами.               — Боже, какой ты у меня красивый все-таки! — всплеснула руками она. — Наденьке так повезло! — в этом Габби сильно сомневался.        Таблетки были выпиты. Остался последний противник — овсянка. Но тут бой обещал быть на изнеможение: кто первый сдастся, тот и победил. Честно? Габби сдался бы без боя, но тогда воевать придётся уже с матерью… овсянка — все же более лёгкий противник.        Мобильник в кармане беззвучно завибрировал.        Обычно мать против телефонов за столом, но Габби позволил себе взглянуть на экран, пока та была увлечена мойкой посуды. Перед глазами мелькнуло оповещение с запечатанным конвертом сообщения от «Марка» — его единственный лучший друг, с которым столкнулся совершенно случайно, когда из любопытства заглянул в тату-салон, чтобы посмотреть каталог с эскизами и погадать, способен ли был он нарисовать нечто подобное не только на бумаге, но и на коже.        «Ну, что? Идёшь сегодня?» — вот, что оказалось внутри сообщения.        Да. Точно.        Сегодняшний день отличался от предыдущих. У Габби были планы — выгрызанные, выстраданные, дрожащие планы.         Все случилось пару недель назад. Габби тогда корпел над рефератом на тему: «Как оценивать вероятность событий при принятии финансовых решений?». Там рассматривались основные вероятностные инструменты, необходимые финансовому аналитику для прогнозирования и решения многих реальных проблем, связанных с риском, — естественно, в рамках изучения количественных методов по программе CFA. Все инвестиционные решения принимаются в условиях риска. Инструменты, которые позволяют принимать решения последовательно и логично в этой ситуации, относятся к категории вероятностных. Габби расписывал, как прогнозировать финансовые показатели и цены облигаций, чтобы они справедливо компенсировали риск дефолта. Рука устала, цифры перед глазами собирались в кучку, образуя сюрреалистичные завихрения — именно тогда и сделал перерыв, занырнув в интернет, а точнее на один из любимых форумов, где люди частенько делились своими проблемами, красочными история и все в таком духе — Габби такое нравилось, подчас казалось, что все переживает он сам, и это помогало немного забыться. Собственно, посты от пользователя «@white_rabb1t» он читал довольно часто, так что, наткнувшись на новый, мимо не прошёл. У «@white_rabb1t» в последнее время было много проблем и он делал то, на что не решался Габби — рассказывал о них, причём, по-писательски литературно, редко используя сленг или что-то ненормативное, а ещё всегда было болезненное честен, если что-то было плохим, он так и напишет, не приукрашивая и не лицемеря, что подкупало, особенно после биографических книг с карамельным детство и мармеладными семьями. И вот, по его словам, на днях он отправился в интересное место, которое на деле было BDSM-клубом. В общих чертах Гейб знал, что такое это «BDSM», и будто бы заранее знал, что ему это неинтересно, но все равно продолжил читать. И вроде… что вообще можно написать про такой клуб? Что все ходят в коже/латексе и бьют друг друга с согласия? — по крайней мере, так все виделось. Вот только «@white_rabb1t» описал все не так, у него получилось много и объемно. Выходило так, словно это был и не клуб вовсе, а какое-то невообразимое место, где каждый найдёт что-то своё. Габби был не из тех, кто в детстве ждал письмо из Хогвартса, не ждал Гендальфа на пороге… чудеса развеялись слишком рано. Поэтому и в какое-то там волшебное место верилось слабо. Его взгляд зацепился за другое. За что именно? «…я наконец-то смог сделать вдох, как бы парадоксально это ни звучало» — да, это. Упомянутую парадоксальность Габби чувствовал особенно хорошо, хотя не уверен, что та была одной и той же. Его парадокс состоял в том, что, оказывается, «@white_rabb1t» тоже отчаянно нуждался в живительном кислороде, однако, в отличие от Габби, нашёл способ сделать вдох.        Первая мысль? Пойти туда и во всем убедиться самостоятельно. Мысль до черта безрассудная и храбрая. Габби отмёл ее сразу же, как только осознал, о чем именно думает. Страшно даже представить, что с ним сделает отец, если бы тот отважился на такое сомнительное приключение. Собственно, этому посту и всем неправильным мыслям суждено было раствориться в пространстве. Однако Габби рассказал обо всем Марку, а тот ответил: «Почему бы тебе не сходить?». Этот вопрос прозвучал настолько легко и просто, что по первости оглушив. Марк же безжалостно напомнил, что отец Габби планировал уехать на работу и вроде мать в один из дней планировала встретиться с подругами и остаться там на ночь… чем не возможность? Наверное, даже со стороны можно было увидеть, как крутятся шестерёнки в голове Габби.        Привычное «нет» почти сорвалось с языка. В его случае ответ на это все неизменно давался один. Из-за отца и вечно беспокойной матери, никакого другого ответа не существовало. Но… Сейчас уже заготовленное «нет» так и не прозвучало. Червячок азарта и чего-то бунтарского прогрыз себе путь через все те барьеры, что выстроились внутри. Вопрос «что если?..» — наверное, он самый опасный. Ведь стоило такому появиться в голове, то он тут же въедался в подкорку так, что не вытравить, разрастаясь самыми разными и такими манящими соблазнами. И сейчас в воздухе повис поистине философский вопрос: «Быть или не быть?». Тогда он не сказал ни «да», ни «нет», пообещав, что подумает.          Что сказать? Габби действительно подумал, но так и не принял окончательного решение. Точнее, не так. Принял. Однако признаться самому себе в этом не решился. А вот нервозность никуда не делась — именно поэтому вчера лёг поздно, сегодня проснулся не так рано, как обычно, а кашей давился сильнее обычного.        «Не знаю пока.» — именно такое сообщение отправил в ответ Габби, с трудом проглотив ещё одну ложу серой жижи из тарелки, пока собственные кончили пальцев едва ощутимо подрагивали.              — Гаврюша! — оклик матери заставил невольно вздрогнуть. — Сколько раз я говорила, что за столом не место телефону?              — Прости… — негромко проговорил Габби, убирая телефон в карман. — Просто одногруппник написал по учёбе…        Ложь.              Хорошие мальчики не должны врать. Утопически? Возможно. Но Габби и правда старался быть хорошим мальчиком, ну, или хотя бы самым обычным, иногда у него это даже получалось. К слову, врать матери — тоже не лучшая идея. Стыд жжёт шею. Но все получилось само собой. Лучше бы мать ничего не говорила и ничего не спрашивала, так было бы проще молчать, ведь за годы Габби научился молчать слишком о многом.        Мать, к слову, смягчилась сразу же, ни на мгновение не усомнившись в словах сына, а его стыдливо порозовевшие кончики ушей и часть шеи и вовсе не заметила.         Габби и правда умел молчать, мать же умела не видеть то, чего не хотела, ещё лучше.              — И что бы они только без моего Гаврюшеньки делали…              

***

                    Москва напоминала собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.         Улица встретила Габби промозглой сыростью.        Англичане говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». У жителей многих стран, к слову, отношение к погоде примерно одинаковое. Не зря же у жителей Москвы есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемом. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего не знающих метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать.              Габби любил историю, да и читать, изучать новое тоже, пусть и далеко не все подряд. И, согласно историческим данным, погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей каждого человека в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь английского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самому Габби это нравилось.        Но сегодня ещё с утра парень был готов поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды в Москве, та в этот раз не сильно изменилась. Наоборот, сохранила раздражающее постоянство, обрадовав этим разве что только метеорологов. Солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи.              Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых дней — колючая и режущая — опутывала всю Москву, подобно паутине. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, что, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этих ароматов прелой листвы и мокрого асфальта, которыми пропиталось все вокруг. По земле уже целые сутки стелился влажными комками туман, забираясь сейчас своей невозможной сыростью за шиворот бежевой ветровки, в которую Габби невольно запахнулся посильнее, буквально обнимая себя, цепко хватаясь холодными пальцами за ткань одежды, стоило ему только выйти из метро. Он продолжал идти вперед, не обращая внимания на непогоду, на холод, на то, что волосы стремительно пропитывались влагой, запахом дождя и мокрого асфальта.        И уже вскоре — точнее, через две трамвайные остановки, пройденные пешком — Габби оказался в метро в самой гуще столпотворения, что неудивительно для такого часа. Впрочем, это уже привычное и никак не помешало парню ловко протиснуться между людьми и юркнуть в нужный вагон, забиваясь в самый угол — сразу становилось ясно, что ездил в час-пик далеко не впервые и знал: «как-все-работает» и «что-надо-сделать-чтобы-не-опоздать». В уши уже были предусмотрительно вставлены наушники, в которых играло «Afraid» Дэвида Боуи, благодарю установленному в смартфон приложению с функцией «радио».              

I wish I was smarter

I got so lost on the shore

I wish I was taller

Things really matter to me

      

But I put my face in tomorrow

I believe we're not alone

I believe in Beatles

I believe my little soul has grown

              Было даже интересно, сколько на свете людей, которые слушая песню Дэвида Боуи, узнают в ней именно песню «Afraid» Дэвида Боуи? Ответ здесь, пожалуй, колебался между «очень мало» и «почти нисколько» — только Габби почему-то оказался исключением.        Песня «Afraid» была выпущена в тысяча девятьсот девяносто третьем году, как часть альбома Дэвида Боуи «Black Tie White Noise». Текст песни «Afraid» отражает борьбу и тревоги, которые можно испытать в своем жизненном путешествии. Боуи исследует страх перед неизвестным, страх перед переменами и страх потерять контроль. Он погрузился в уязвимость и хрупкость, которые лежат под поверхностью, казалось бы, уверенных в себе людей. И хоть она не так же известна, как те же легендарные: «Space Oddity», «The Man Who Sold the World», которую в своё время перепела группа «Nirvana», «Life on Mars?», «Ziggy Stardust», «Rebel Rebel», «Heroes», «Ashes to Ashes», «Under Pressure», вышедшая под эгидой не только Боуи, но и группы «Queen», «Let’s Dance», «Modern Love», но все равно довольно значима, пусть не все об этом подозревали. А вот Габби музыка нравилась, на творчестве Боуи и вовсе рос, из-за чего и знал столько подробностей о конкретно этой песне, не вошедшей в десятку «легендарных». И находил нечто забавное в том, что улавливал отголоски творчества Боуи в современной музыке, на которые, казалось, никто больше не обращал внимание.        А вагон все нёсся вперёд по рельсам.              

And I'm still so afraid

Yes, I'm still so afraid

Yeah, I'm still so afraid

On my own

On my own

      

What made my life so wonderful?

What made me feel so bad?

I used to wake up the ocean

I used to walk on clouds

              Рядом с Габби стояла девушка, мало чем отличающаяся от той же Наденьки, притиснутая к его боку каким-то байкером. Байкером? Только если судить по впечатлению от его внешнего вида, явно навеянными старыми американскими фильмами. А так… жирный боров в кожаной куртке, под которым мотоцикл — при условии, что таковой у него есть — скорее уж, развалится, если тот не продаст его раньше за пару бургеров. Ещё густая и массивная борода. Куда же без бороды? Примечательное в ней было то, что там застряли кусочки какой-то еды — кажется, яичница. Словно этого было мало, от него несло потом — отвратительный запах прогорклого сала щекотал ноздри, буквально разъедая слизистую. И вроде Габби в обычное время не был особо придирчив, особенно к незнакомцам, которых, вероятнее всего, видел в первый и последний раз в жизни, но тут дело было даже не в этом. В чем же тогда? Просто он с трудом переносил настолько вопиющую неопрятность, нечистоплотность, особенно в сочетании с беспредельной наглостью.        Девушку особенно было жалко. Она, конечно, выставила между собой и тем мужиком сумку-портфель, в качестве преграды, но это мало помогало. Габби отчётливо видел, как та морщила нос, тщетно пытаясь сконцентрироваться на карточках в руках, на которых было написано что-то от руки, и при этом держать тот мизер дистанции, отвоёванный ее сумкой.              

If I put faith in medication

If I can smile a crooked smile

If I can talk on television

If I can walk an empty mile

      

And I won't feel afraid

No, I won't feel afraid

I won't be, be afraid anymore

      

Anymore

And then I just won't be afraid

Anymore

And then I just won't be afraid

              Голос Дэвида Боуи, звучавший в наушниках, смолк, уступая место другим легендарным представителям такого направления, как «глэм-рок», а именно группе «Kiss».        Не выдержав чужих страданий, Габби с едва уловимым вздохом аккуратно тронул девушку за плечо в попытке привлечь ее внимание. Но сколько бы осторожности и деликатности в свой жест он ни вложил, она все равно вздрогнула всем телом, едва не выронив карточки, от одного единственного прикосновения — каштановый хвостик на ее затылке смешно покачнулся.        Как только Габби перехватил ее взгляд, больше не делал попыток коснуться, лишь кивнул на своё место в углу и стал по-тихоньку сдвигаться, уступая ей его, становясь уже чуть более значительной преградой между ней и тем безымянным и весьма условным «байкером», чем какая-то сумочка. Конечно, комфорт угла, где была хотя бы иллюзия собственного пространства, был утерян, в спину теперь давил грузный локоть, а удушливый смрад чужого пота стал отчётливее и теперь буквально лип своими мельчайшими частичками к коже, но хотя бы девушка выглядела спокойнее и расслабленнее, насколько это было возможно в забитом до отказа вагоне. К слову, она даже одними губами беззвучно проговорила «спасибо» — вполне искупало те неудобства, с которыми столкнулся в итоге Габби.        А ещё с нового места он теперь мог разглядеть, что у неё в карточках — не то, что это было важно или Габби любил лезть в чужие дела, но… почему бы нет? И если верить написанному, то незнакомка готовилась к собеседованию, причём, видимо в какую-то солидную компанию, раз так нервничала. Важный день.        У Габби тоже важный день, из-за чего потели ладони и подрагивали кончики пальцев. И вроде ещё ничего не сделал, ещё никуда не пошёл, а уже чувствовал себя преступником, розыскные листовки с которым развешаны буквально на каждом углу.        В голове был самый настоящий сумбур — мыслей было слишком много: они налезали одна на другую, распухали так, что казалось ещё чуть-чуть и все это взорвется и разлетится в стороны, как в каком-нибудь зарубежном ужастике.        То, что он задумал, рискованно с самого начала. И вроде для многих подобное — не более, чем пустяк. Ну, что такого в том, чтобы пойти в клуб? Одногруппники Габби просто за обедом вдруг решили ночью пойти на заброшку, сходили, а после со смехом делились своими забавными впечатлениями о встрече с сатанистами. И даже так они не видели в этой своей вылазке ничего рискового ни до, ни после. Хотя лично у Габби создалось впечатление, что они задумали написать мемуары о том, как позабавнее «отбросить коньки», ну, или «склеить ласты» — кому что ближе. И вроде понимал, что докучливые и вездесущие бабки из подъезда, знакомые родителей или соседи вряд ли окажутся в том клубе, где увидят Габби, а потом все расскажут отцу. Но все равно боялся, что отец каким-то неведомым образом узнает обо всём. И ведь это была не единственная проблема. День для собственной вылазки был невероятно удачный: отец на охоте и приедет через пару недель, мать планирует на ночь остаться у подруг… собственно, из-за невероятной удачи и чувствовался подвох — там где все слишком хорошо, как без подвоха-то? А вдруг отец вернётся раньше? Или у матери все отменится? Вероятность этого отметать нельзя. А даже если все пройдёт идеально… Что ему надеть? Вряд ли там, как в школе и институте: белый верх, чёрный низ. Какой вообще дресс-код в таких заведениях? Его вообще пустят? Как там относятся к новичкам? Что можно делать, а что нельзя? Таких деталей «@white_rabb1t» в своём посте не писал, а личные сообщения у него закрыты. Написать в комментариях? А вдруг все, что спросит, это какие-то всем известные факты? Габби тогда только опозорится.        Девушка, к слову, со своими карточками вышла на остановку раньше Габби и даже кивнула ему на прощание, одарив в дополнение робкой улыбкой.        Что тут скажешь? Возможно, если верить в концепцию параллельных вселенных, Габби из одной такой вполне мог бы пропустить первую пару, проехать лишнюю остановку, познакомиться с девушкой, а после собеседования пригласил бы ее на чашку кофе, где спросил бы ее номер, и все бы со временем переросло бы в отношения, как в каких-нибудь романтических фильмах, где случайная встреча в метро имеет стопроцентную вероятность обратиться романтической историей, став чем-то серьёзным. Но Габби оставался в своей вселенной и собой — какое ему дело до того, что сделал бы альтернативный Габби? Тем более, он и от Наденьки не знал, как отвязаться. В реальной жизни случайные встречи так и остаются случайными. Вот и сейчас — девушка вышла на станции, и как только двери закрылись за ней, она исчезла из его памяти, будто просто приснилась ему несколькими мгновениями ранее где-то между песней Боуи и песней группы «Kiss» и навеки канула в небытие.              

***

                    Худые, тонкие и длинные пальцы легли на ручку двери. И несмотря на видимую хрупкость с силой сжали ее… до легкого онемения, до побелевших костяшек. Веки слабо дрогнули в какой-то нервно-трусливой попытке моргнуть. Но Габби сдержался. Лишь позволил себе глубоко вдохнуть и с шумом выдохнуть прежде, чем… толкнуть дверь.              Камешек в ботинке.              Да, именно с этим ощущением, парень переступил порог университета. Словно бы треклятый камешек закатился под пятку, застряв так, что не вытащить. Или не камушек? Как будто внутри Габби, что как-то нервно и зажато поправил сумку-почтальонку на плече, продолжая свой путь дальше, в нем самом, что-то появилось… и это «что-то» раздражало. Не сильно. Но доставляло дискомфорт где-то на периферии. Хотелось избавиться от этого. Убрать дискомфорт — понятный инстинкт. Проблема состояла не в этом, а в том, что если камушек можно было убрать из ботинка, то от того, что испытывал сейчас парень, не избавиться. И так каждый чертов раз.        Коридоры здания университета всегда были устрашающе ярко освещены. На потолках жужжали лампы дневного света. Их ребристые пластиковые плафоны к началу занятий были тщательно вымыты. Свеженатёртые полы сверкали, отражая свет от ламп и солнечные лучи.        Для университета это был самый обычный день. Студенты сновали туда-сюда, носились, как муравьи или идеально запрограммированные роботы, словно «Терминатор» сняли по реальным событиям, и сейчас это была та неправильная вариация, где «Т-800» так и не смог предотвратить восстание машин. В общем, все было, как прежде, со всей своей обычностью, предсказуемостью и рутиной, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка».        Габби шёл медленно, жмурясь от света, гадая, как это студенты, мчащиеся мимо него, могут вбегать в это здание. Лично ему каждый шаг давался с трудом, ему буквально приходилось сражаться с величественным блеском престижа МГУ. И каждое утро он чувствовал, что его как будто только нашли, изловили словно беглого каторжника, ослепив фонарём прямо в лицо.         Все пары для Габби прошли, как на иголках. Нет, он и раньше никакого комфорта не испытывал, но конкретно сегодня иголки кололи особенно болезненно.        Все лекции словно бы прошли мимо Габби. Нет, он все так же учился, трудолюбиво и усердно писал лекции, вот только сам был максимально далёк от всего этого.        В его голове происходило целое заседание, где решался важный вопрос: «стоило ли идти в тот клуб?». И вроде уже почти решил, что пойдёт, но от всех сомнений и страхов так и не избавился.         Пожалуй, в этом не было ничего удивительного. Ведь в мире у людей множество разных фобий: насекомые, пауки, змеи, высота, глубина, множественные отверстия, огонь, темнота — этот список можно продолжать до бесконечности и ни разу не повториться при этом. Но существовал страх сильнее и древнее прочих. Какой же? Неизвестность — иначе говоря, агнософобия. Так уж исторически сложилось, что человеческий мозг считает, что неизвестность — это опасность, угроза. Когда мозг определит, где опасность, тогда ему легче контролировать весь процесс и защитить своего «обладателя». Психике лучше, когда все идет по плану, как все запланировано, когда есть последовательность и порядок. Мозгу тогда не нужно думать, что будет дальше, ведь тот уже знает, что у него все под контролем, что следует по уже известному сценарию. От того люди всегда стремятся к лучшему, к стабильности — хотят изменений, но в тоже время боятся перемен, потому что нужно будет от чего-то отказаться, от того, к чему привыкли. И вот тут невольно вспоминались слова Говарда Лавкрафта: «Самая старая и сильна эмоция человечества — это страх, а самый старый и самый сильный вид страха — страх перед неизвестностью.». Что тут скажешь? Лавкрафт был прав. Габби окружала густая, вязкая и невероятно концентрированная неизвестность, от чего и было страшно.        К тому же, имелись ещё вопросы, к которым легко крепился ярлык «дополнительно». Рассказать ли обо всем Марку? Габби ему не доверял? Доверял. Случалось, что он рассказывал ему такое, что никому другому не смог бы. Однако именно про этот свой поход ничего говорить не хотел, как если бы обо всем будет знать лишь сам Габби, то это хоть немного усилит ощущение иллюзорной безопасности. А что если у отца случится нечто непредвиденное, и он вернётся раньше, чем планировал? А если у матери все отменится? А если в том клубе будет кто-то из знакомых отца или матери? Маловероятно. Но вряд ли походы в подобные клубы люди не скрывают и готовы обсуждать, смакуя детали за чашечкой кофе или стопкой водки? Например, отец явно против таких вот заведений. Если его знакомый вдруг ему расскажет, что видел там его сына, то ему придётся и признаться, что он сам тоже там был и объясниться. Все слишком сложно. А если пойти… что надеть? Надо ли с собой что-то брать? Кошелёк точно необходим, как и паспорт. Но сколько денег взять?        В голове сразу с десяток мыслей. Они множатся, обгоняют друг друга, сталкиваются, разбиваясь на ещё с десяток таких же, напоминая собой разъярённый рой ос, которые своим копошением грозят пробить черепную коробку к чертям.        Габби запустил пятерню в волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно парень оказался перед проблемой, которую так просто не решить.        Пойти или не пойти?..