Отравленные

      В кино во время похорон всегда идет дождь.       Наверное, так режиссер хочет показать, что о покойном скорбят даже небеса, поливая своими холодными слезами облаченные в черное фигуры, укрытые черными восьмиугольниками зонтов. Чем больше фигур и зонтов, тем сильнее мертвеца любили и уважали, так ведь? Они топчут чужие могилы, чтобы проводить умершего в последний путь, но думают о своей собственной смерти, которая тихонько хихикает поодаль, опершись плечом о шершавый ствол иссохшего, как и она сама, дерева.       Она наблюдает за процессией от врат величественной церкви, тянущейся длинными пальцами шпилей в самые небеса, пытающейся прикоснуться к Богу, которому молятся в ее чреве, и до самых дверей дома, где ее отпугнут аппетитные запахи блюд, принесенных родственниками и соседями, собравшимися, чтобы выразить соболезнования и заполнить пустые желудки. Каждый из них ощущает ее тяжелый насмешливый взгляд, но никто не решается обернуться, ведь в ее впалых глазах можно увидеть свое мертвое, изъеденное червями, но все же полностью узнаваемое лицо.       Она точно знает, когда вы увидитесь снова, и обязательно постирает свой черный ветхий балахон к этой встрече, и припудрит дыру в виде милого перевернутого сердца, заменяющую ей нос. Она обворожительно улыбнется своей ледяной улыбкой во все тридцать два зуба, и вы не сможете устоять и не поцеловать ее хрупкие рассыпающиеся уста.       На этих похоронах людей немного, но десятки загубленных порочных душ наблюдают за ними из глубин адского жерла, поджидая душу покойника и нетерпеливо трясясь. Они мечтают получить его себе на растерзание, но в месте, где они коротают бесконечную ночь вечности, мечты не исполняются. Он никогда не окажется среди них, он отправится намного дальше и ниже, но если по пути взгляды их лопающихся от жары глаз все-таки пересекутся, он лишь улыбнется им своей широкой безумной улыбкой и энергично помашет рукой, отчего тонкий пергамент кожи на его запястье с треском порвется, обнажая посеревшие безжизненные мышцы.       Он будет рад видеть их здесь — эту молчаливую летопись своих деяний. Он на секунду остановится и захихикает, склонив голову набок, любуясь этим восхитительным сбродом, пока адский тюремщик не дернет за поводок и не потащит его дальше. И он покорно пойдет за ним, оставляя после себя на раскаленном металле ведущих вниз ступеней крохотные прилипшие к нему лоскутки кожи со своих босых ступней.       Из его сердца, превратившегося в комок мокрого от крови пепла, исчезнет вся любовь, которую он когда-то кому-то дарил, вся ненависть, которой он когда-то кого-то опалял. Он забудет обо всем, что было там, наверху, но наверху о нем не забудут.       Молодой человек в черном пальто, надетом поверх такой же черной водолазки, заморгал и тряхнул головой, прогоняя из нее отвратительные образы. Он почти не слышит голоса священника, монотонно читающего длинный отрывок из Библии, за шумом дождя, поливающего черный нейлон зонта, который над его головой заботливо держит чья-то рука.       Он не знает, скорбит ли по покойному, знает только, что его лицо не будет давать ему спать еще очень долго, что привычные ночные кошмары сменятся новыми, что крепко обнимающие его всю ночь руки не смогут отогнать их и спасти его, что шрамы будут ныть до конца его жизни. Ему невероятно тяжело видеть фигуру, горько рыдающую у закрытого гроба, насквозь промокшую и осунувшуюся, сидящую в грязи, потому что ноги отказываются держать ее, а никто даже не пытается помочь ей подняться.       Кого скорбящий винит в случившемся? Самого себя? Его, смотрящего на черную комковатую землю у себя под ногами? Или их всех, собравшихся вокруг разверзшейся бездонной пасти, готовящейся поглотить тело, совсем недавно бывшее теплым и мягким? В какой момент все пошло не так? До какой секунды еще была возможность что-то исправить? И когда ситуация достигла точки невозврата? Ни у кого из присутствующих нет ответов на эти вопросы, и они никогда и не появятся, сколько бы раз они ни пытались их найти, вместе или поодиночке.       Он чувствует, как знакомые мокрые ледяные пальцы сжимают его ладонь до хруста в суставах, и сдавливает их в ответ практически с такой же силой, чтобы удержаться здесь, чтобы не позволить этой черной прямоугольной дыре затянуть и его. Он чувствует, как начинает щипать глаза от непрошеных и, по его мнению, совершенно неуместных слез траура по самому себе, по тому, кем был раньше. Смахнув их кончиками пальцев, он украдкой смотрит на людей, стоящих рядом, людей, имеющих куда большее право на скорбь, чем он.       Они кажутся ему бледными призраками самих себя, на их лицах нет привычных ему улыбок, они практически такие же безжизненные, как и тело в деревянном отполированном гробу. Наверное, он выглядит сейчас точно так же. Он знает, что все они обязательно вернутся к своему обычному состоянию, будут снова смеяться, ужинать за одним столом, яростно спорить о том, кто лучше смотрится в роли Джеймса Бонда, ходить на вечеринки и обсуждать планы на будущее. Но они никогда не смогут игнорировать этот пробел между ними, этот пустой стул, эту лишнюю бутылку, этот не раздавшийся смех после чьей-то глупой шутки.       Они наверняка будут счастливы, несмотря на циркулирующий по их венам и артериям смертельный яд, отравлявший их всех годами без их ведома. Симптомы отравления проявлялись в каждом из них и раньше, но теперь они только усилятся, ведь им пришлось принять еще одну горькую каплю. А если счастье — это тоже всего лишь симптом?       — Ты не виноват. Никто из нас не виноват.       Тихий любимый голос вытаскивает его из раздумий, в которые он снова провалился с головой, заставляя его сердце вновь начать болезненно отбивать ритм живых. Нет, частичка его души не умерла вместе с покойным, она умерла еще раньше. Намного раньше.       Он бессильно сжимает зубы и закрывает глаза, чтобы перестать видеть это невозможное сюрреалистическое действо. Он чувствует, как адским пламенем горят на его теле метки, оставленные покойным, и он уверен, что одежда на нем вот-вот воспламенится. Он знает, что лежащий в гробу человек с удовольствием поменялся бы с ним местами, но по какой-то причине не чувствует злости и ненависти. Он глубоко вдыхает, медленно выдыхает, стараясь игнорировать скорбные завывания, доносящиеся со стороны разрытой могилы, пытаясь сосредоточиться на спокойном голосе священника, выполняющего свою работу. Знал бы он, чьи грехи пытается отмолить.       «Придите же, и рассудим! — говорит Господь. — Если даже багровы ваши грехи, чистыми сделаю вас, белыми, как снег, и пускай они черной крови подобны — Я вас, как шерсть, добела отмою».       Он слышит захлебывающийся истерический смех, но глаз не открывает. Он не хочет видеть этот комок боли, которым стала фигура у гроба. Он бы заткнул и уши, если бы мог. После тихого «Аминь», хором повторенного всеми присутствующими, из которых едва ли хоть кто-нибудь верил в Бога, гроб медленно опускается в черную голодную утробу.       Не выпуская из пальцев холодную ладонь, держащую его на поверхности, он бросает в могилу горсть влажной земли, пытаясь мысленно попрощаться с покойным. Что он может ему сказать? Поблагодарить? Извиниться? Или пожелать гореть в аду? Он не хочет говорить ничего из этого, он и вовсе предпочел бы стереть себе память о том, кому раньше принадлежало это тело. Тошнота подкатывает к горлу. Он разжимает пальцы, отворачивается и как можно быстрее идет назад, обходя чужие места упокоения, задыхаясь и чувствуя необходимость бежать отсюда со всех ног.       Он пролетает мимо того самого сухого дерева, возле которого расположилась дама всех мертвых сердец, готовая игриво помахать ему длинными белыми пальцами, если он обратит на нее внимание. Он не замечает ее, он хочет как можно скорее добраться до машины, наконец-то уехать как можно дальше, отгородиться от этого пропитанного чернотой, кровью и ядом места. У него нет причин бояться, больше нет. Но страх душит его. Наверное, теперь так будет до конца жизни.       Он устало смотрит в зеркало заднего вида, боковым зрением замечая человека, садящегося за руль рядом с ним. От них обоих пахнет землей и сыростью. Тихо шумит обогреватель, капли неустанно стучат по стеклу и крыше.       — Что, если бы я никогда не приезжал сюда?       — Не говори глупостей. Это не твоя вина. Все будет хорошо.