Отравленные

      Одна из многих похожих друг на друга особенных ночей. Изматывающая жажда, непередаваемый голод. С переездом этого ребенка в наш дом ощущения только обострились. От него хочется избавиться и его хочется опекать, от его присутствия кровь закипает в венах и наступает удовлетворенное спокойствие, смешанное с чувством завершенности.       Нас всегда было только двое — нужен ли нам третий? Не тот третий, что сейчас ведет нас за собой к своей роскошной тачке, который сменяется на другого каждый цикл, а полноценный третий, который станет такой же неотъемлемой частью нас самих. Наши мнения слишком разные, наши чувства до боли непохожи. Это душит изо дня в день, ведь мы привыкли ощущать единство, мы привыкли дарить друг другу только безусловную любовь и принятие, ведь нам никогда не приходилось искать компромиссы.       Почему мы не можем продолжать довольствоваться только друг другом? Почему мы не можем принять его как новую грань себя? Он слишком непохож на нас, но он такая же часть нашей личности, без которой мы и сами не были бы похожи на себя. Он вызывает жгучую ненависть и ревность, он вызывает теплую нежность и ощущение уюта. Нам нужно найти компромисс, нам нужно справиться с этим, но ведь это невозможно сделать, не причиняя боль самим себе.       В салоне машины просторно и пахнет табаком и дороговизной. Это одна из тех тачек, в которых можно всю ночь ездить по городу в компании красивых девушек, распивая шампанское, для которого здесь даже есть емкость со льдом. Очень скоро наш третий пожалеет о том, что не выбрал такой вариант, что вместо этого выбрал нас.       Он предлагает нам алкоголь, жадно облизываясь и закуривая обычную тонкую сигарету, хотя типы вроде него обычно курят толстые сигары. Мы отказываемся от выпивки, ведь хотим сохранить ясность ума на протяжении всего действа. Вот когда окажемся дома, сытые и удовлетворенные, тогда и расслабимся.       При мыслях о доме наши пальцы сжимаются чуть крепче. Место, которое мы уже привыкли называть домом, непоправимо изменилось. Мы больше не чувствуем себя в нем так, как раньше. Думать об этом невыносимо, чувствовать, как наша плоть и единый разум разрываются на «мой» и «его», ощущать, как бесконечно сталкиваются в голове противоположные мысли, заставляя ее отчаянно подключаться к процессу разделения… Это похоже на падение божества, на конец света, на изгнание из рая, на землетрясение, после которого планета расколется на два полушария, которые будут бесконечно бороздить просторы космоса, отдаляясь друг от друга все сильнее, уничтожая все живое на своих поверхностях. Об этом не хочется думать, это причиняет такую сильную боль, которую мы просто не можем вынести.       Мы отчаянно сливаемся в поцелуе, игнорируя восхищенный комментарий мужчины, сидящего рядом. Наши языки двигаются так жадно, будто желая сплестись воедино в безнадежной надежде. Мы одно, мы единство, мы бессмертны, только пока вместе, раздели нас — и мы станем уязвимы и слабы. И это пугающее чувство, напоминающее медленно расширяющуюся трещину на поверхности айсберга, должно отступить. Мы должны что-нибудь предпринять.       Мы размыкаем поцелуй. Вкус сладкой вишни, в сердцевине которой уже ощущается гниль, остается на наших губах. Наш сегодняшний мужчина тушит сигарету и прижимается губами к шее сидящего ближе. Он сразу предупредил о том, что поцелуи в губы для него неприемлемы, чем вызвал в нас желание обязательно использовать его рот, когда дело дойдет до второго акта нашей пьесы. Его руки пробираются под нашу одежду, грубо лаская нашу кожу, его пальцы натягивают тонкую серебряную цепочку, соединяющую колечки в наших сосках. Он думает — нет, он уверен, — что нам приятно, но он не знает, что приятно нам только друг с другом, а он — лишь способ удовлетворить иную потребность. Но, тем не менее, наши губы раскрываются, позволяя сладкому стону соскользнуть с них и повиснуть в пространстве.       Мы наслаждаемся, когда имитируем удовольствие, нам нравится играть послушных сговорчивых мальчиков, согласных за деньги на что угодно, ведь это именно то, кем мы были много лет назад. Но теперь мы несем в себе угрозу, мы милые котята, которые через мгновение вывернутся наизнанку, превратившись в кровавое нечто с длинными удушающими щупальцами, концы которых — острые лезвия. И нам нравится быть такими.       Мы опускаемся на колени перед этим мужчиной, отдаленно напоминающим нашего ангела-хранителя своим холодным отстраненным видом и сверкающей сталью в глазах. Если бы не наш богатый опыт, мы бы и не подумали, что он может быть заинтересован в нас, но мы легко считываем вожделение во взглядах, которые многим показались бы исполненными то ли отвращения, то ли презрительного равнодушия. Обладатели таких взглядов всегда так же проницательны, как и мы, поэтому с нашей стороны достаточно крохотного полунамека на согласие, чтобы ночь продолжилась в нужном русле. Нам не интересно, почему они такие, ведь это неважно: это их последнее выступление и они могут выбрать любую роль.       Мы усмехаемся своим мыслям, наконец-то перешедшим в нужное безопасное русло, пока наши пальцы ловко расстегивают его ремень. Он притягивает второго из нас к себе, продолжая касаться, поглаживать и ласкать, продолжая прислушиваться к вздохам и стонам, свидетельствующим о его мнимой искусности.       Наш язык скользит по его члену, обильно покрывая его слюной, прежде чем мы полностью берем его в рот. Кажется, сегодня наш мужчина даже не будет раздеваться. Удивительно, что он не хочет испытать на себе все наши прелести. Наверное, думает, что сможет взять наши номера телефонов или договориться с нами о еще одной встрече в более подходящее время и в более подходящем месте.       Как бы не так, дорогой.       Наши пальцы сжимают его бедра, напрягающиеся и расслабляющиеся под тканью элегантных черных брюк. Мужчина тяжело дышит, откинувшись на спинку кожаного сиденья, и медленно скользит липким взглядом по нашим телам. Его губы подрагивают в едва заметной довольной ухмылке, когда он, шлепнув нас по заднице, приказывает снять штаны и заняться сексом друг с другом.       Мы переглядываемся и охотно соглашаемся. Мы удобно устраиваемся рядом с ним и начинаем медленно ритмично двигаться, наблюдая за тем, как он жадно смотрит на наши ягодицы, потом поднимает взгляд к нашим лицам, затем снова опускает туда, где происходит наше соитие. Он облизывает пересохшие губы и начинает мастурбировать одной рукой, пока вторая тянется к нам и поглаживает нашу мягкую, слегка влажную кожу.       Мы начинаем стонать громче и двигаться быстрее, чувствуя, как исступленное безумие подкрадывается к нам сзади, как оно запускает пальцы в наши волосы, и, нежно дернув на себя, заставляет поднять лицо к небу. Наши руки, будто живя отдельно от тел, осторожно пробираются в недра рюкзака, лежащего совсем рядом. Одна только мысль о грядущем продолжении сводит с ума и заставляет сердце биться еще громче.       В машинах все всегда происходит быстрее. Здесь всегда тесно, даже если салон такой огромный, как сегодня, здесь всегда моментально становится жарко, а запахи телесных жидкостей слишком концентрированы. Нельзя сказать, что мы получаем меньше наслаждения, делая это в автомобилях, но мы стремимся получить его как можно скорее не только по вышеперечисленным причинам. Сюда добавляются и возможные непрошеные свидетели, и неудобное положение тел, отчего так по-человечески могут заныть ноги или спина. Но во всем этом есть и безусловный плюс: мы получаем ту же дозу адреналина, что и всегда, но за меньшее время, что невероятно стимулирует и заставляет все нервные окончания гореть от экстаза, а по коже словно пробегают крохотные электрические разряды. Ощущение большей опасности подстегивает и заводит.       И хоть сегодня машина стоит в самом дальнем углу парковки, прямо на нее сверху льется белый ледяной свет уличного фонаря, как будто некие силы дарят нам сегодня свое благословение. Этот свет проникает сквозь тонированные окна, превращаясь в серебристый туман, а геометричные тени на наших телах и лицах превращают происходящее в акт искусства, в залитые кровью супрематические фигуры, состоящие из квадратов красного, черного и серого.       Зажав в руках кинжалы, наслаждаясь теплом рукоятей и холодом лезвий, мы не прекращаем двигать бедрами и покрывать друг друга поцелуями. Наш мужчина вот-вот достигнет оргазма, его тело готовится выгнуться в сладкой судороге, холод его глаз покрыт пеленой отсутствия способности мыслить. Это идеальный момент для того, чтобы приступить к нашей любимой части.       Если семя и кровь изольются из этого тела одновременно, мы сойдем с ума от наслаждения. Всего два раза у нас получалось подстеречь нужный миг, и оба они запечатлелись в нашем сознании яркими сочными пятнами. Секунды, когда наши жертвы отдают нам свои жизни с удвоенной скоростью. Смешение боли, страха и смерти с экстазом, похотью и жизнью, яростное взбалтывание и украшение из стона, переходящего в предсмертный хрип. Это наш любимый коктейль, но даже мы не овладели искусством его приготовления в совершенстве. Пока что.       Игриво улыбнувшись, мы отстраняем его руку в сторону и продолжаем ласки уже в нашем темпе, нужном для желаемого результата. Наши пальцы на его члене движутся так же нежно, как и на рукояти кинжала, который звенит в предвкушении насыщения сладкой кровью. Вверх-вниз. Тонкая нежная кожа, холодный твердый металл. Пульсирующие синеватые вены, аккуратная рельефная гравировка.       Тихим сладким вздохом мы даем понять друг другу, что время пришло. Мы слышим, как замерло дыхание мужчины, мы чувствуем, как натянулся в его теле каждый нерв. Вверх. Лезвие пронзает насквозь мягкие ткани под подбородком, нанизывает на себя язык, с приятным хрустом протыкает небо и останавливается где-то между глазами. Вниз. Тело по инерции толчками выплескивает горячую сперму, заливая дорогую одежду и наши пальцы таким же приятным и липким, как и кровь. Вверх. Мы меняем угол наклона, заставляя ледяное острие соприкоснуться с жарким мозгом, что мгновенно отключает хриплые стоны, до сих пор звучащие изо рта нашего мужчины. Вниз. С вытащенным лезвием по белоснежной рубашке стремительно расползаются алые пятна, заполняя темные и светлые квадраты тени и света.       Наш мужчина медленно превращается в безжизненный скучный мешок, пока мы аккуратно, кончиком языка, собираем с его шеи новый уникальный вкус. Соль и металл, как пишут в книгах. Конечно, они доминируют. Но стоит попробовать несколько разных сортов, как другие оттенки станут более чем очевидны. Сегодня мы чувствуем привкус дорогого выдержанного вина и ржавчины.       Когда тело под нами окончательно обмякает и постепенно охладевает, мы возвращаемся к начатому. Он ведь хотел посмотреть, как мы занимаемся любовью? Пусть смотрит. И хоть пустые глаза широко раскрыты, взгляд их уже явно созерцает не наш мир. Но нам все равно. Мы жарко обнимаем друг друга, наши губы сливаются в бесконечном поцелуе, наша плоть вновь бескомпромиссно едина, пусть это и не продлится долго. Сейчас мы прикасаемся к вечности, и все остальное не имеет значения. Мы любим друг друга, и это способно перекрыть собою все, что может нам помешать.       Мягкие движения бедер, тихие приглушенные стоны, пальцы, скользящие по гладкой коже, мокрой от крови и пота. Наши губы и руки досконально знают каждый миллиметр наших тел, но от этого близость между нами еще приятнее и интимнее. Никто не способен разделить то, что разделяем мы. Никто не способен познать то наслаждение, которое познаем мы, ведь для этого нужно пройти такой же путь.       Помня о том, что сегодняшнее место не располагает к длительным занятиям любовью, мы останавливаемся после всего лишь одного оргазма. Натянув обратно одежду, изрядно вымокшую, но из-за черного цвета визуально практически такую же чистую, какой она была пару часов назад, мы готовимся выйти из машины.       Еще один минус выбора подобной локации в том, что невозможно привести себя в порядок, не выйдя на улицу, ведь в салоне кровь обычно заливает все, а попытки очистить лицо и руки заканчиваются еще большим загрязнением. Поэтому мы никогда не соглашаемся отъехать подальше от клубов, где выбираем себе жертву, если она не собирается отвезти нас в отель. Ведь прелесть наших охотничьих угодий в том, что у нас есть универсальный ключ, любезно предоставленный нам нашим чернокрылым ангелом, открывающий черные ходы всех клубов, в которых мы предпочитаем подбирать для себя мужчин. Поэтому сейчас, окинув взглядом парковку и не обнаружив на ней ни одной живой души, мы выскальзываем под яркий белый свет, являя миру лица, украшенные алыми потеками, и раскрашенные бордовым татуировки на плечах и предплечьях.       До незаметной темно-серой двери всего несколько метров, которые мы без проблем преодолеваем быстрым, но не слишком торопливым шагом, взявшись за руки. Лучший способ не оказаться замеченными — это не пытаться скрываться. Перебежки от укрытия к укрытию не могут не привлечь подозрительного внимания посетителя клуба, вышедшего подышать свежим воздухом или собирающегося сесть в свое авто и укатить домой. А два идущих за руку парня, мило разговаривающих о чем-то своем, вызовут лишь усмешку, но не желание разглядывать и размышлять, а не кровью ли случайно окрашены перья ворона, набитого на их руках.       В любом случае в этот раз среди машин нет никого, кто мог бы обратить на нас внимание, поэтому через минуту мы заходим в темный коридор для персонала и поворачиваем налево, где располагаются раздевалки и ванные комнаты. В дорогих клубах хорошо обустроено не только гостевое пространство, но и рабочее. Щелкнув выключателем, мы на секунду зажмуриваемся от сверкающей белизны плитки и блестящих фаянсовых поверхностей сантехники. Закрыв за собой дверь на незамысловатый замок, который скорее просто дает понять, что ванная занята, чем на самом деле защищает от внезапного вторжения, мы стаскиваем с себя всю одежду, аккуратно складывая ее в углу, чтобы не слишком сильно перепачкать это белоснежное царство.       Здесь есть душ, и это прекрасно, несмотря на то что дома нам придется принимать его еще раз, ведь одеваться придется в те же самые штаны, которые лежали на полу автомобиля, пока туда медленно стекала ярко-алая эссенция. Горячие струи смывают с наших тел остывшую кровь и застывшее тонкой трескающейся пленкой семя. Запахи ночных удовольствий медленно улетучиваются, стекая в слив вместе с водой, постепенно обретающей прозрачность и чистоту.       Прижавшись к нагревшейся от воды и пара стене, мы мягко целуем друг друга. Чистый вкус наших губ, в который не подмешаны посторонние вкусы косметики, крови или алкоголя, — это сочнейшее многолетнее вино, это молоко с медом, это амброзия, украденная у самих богов. Наслаждаться им можно бесконечно долго, но наше физическое тело этого не выдержит, наши губы сотрутся в кровь, а мы сами, вероятно, потеряем сознание от недостатка кислорода. Поэтому мы прерываем поцелуй и, пытаясь отдышаться, нежными скольжениями пальцев отмываем тела друг друга почти до скрипа, одновременно позволяя себе мягкие возбуждающие ласки.       У нас есть время, чтобы насладиться друг другом, ведь наш мужчина сегодня был здесь один, а это значит, что никто не обеспокоится его машиной до тех пор, пока не разъедутся остальные. Никто, кроме нашего ангела-хранителя, которого мы обязаны оповестить обо всем как можно раньше, что мы и делаем, выбравшись из душа и быстро набрав сообщение.       Он точно не спит в этот час, он знает, что время подходит, и ждет почти каждую ночь. Раньше мы задавались вопросом, почему он делает для нас то, чего никто другой делать бы не стал? Он ненавидит, когда мы спрашиваем об этом, поэтому лишь однажды в его ответе прозвучало что-то похожее на правду, ибо прозвучало искренне. «Вы — часть моей семьи и мой долг, вы — напоминание о том человеке, которым я был до того, как…» — тут его ответ оборвался, на лицо вернулась привычная строгость и холодность, и он отправил нас восвояси. С тех пор он стал ненавидеть наше пребывание в его доме и до сих пор старается не встречаться с нами лично.       Увидев, что сообщение прочитано, мы удовлетворенно улыбаемся и, одевшись, прогулочным шагом отправляемся вдоль по темным улицам, местами до отвала наполненным людьми, местами совершенно пустым. Светать еще не начало, так как сегодня мы закончили очень быстро. Но, судя по цифрам на экране смартфона, небо уже начнет сереть к тому моменту, как мы доберемся домой.       Две змеи вновь принимаются терзать нас двумя противоположными желаниями: поскорее вернуться и узнать, как там ребенок, и не возвращаться как можно дольше, чтобы насладиться временем, проведенным только вдвоем. Мы с болью смотрим друг на друга, не говоря ни слова, ведь мы знаем обе эти мысли, нам не нужно говорить вслух о своих желаниях даже сейчас. И пусть в наших душах уже образуются тайные уголки, которые мы не сможем считать, просто внимательно посмотрев друг другу в глаза, мы еще не знаем об их существовании. Да и не будем знать до последнего, ведь до последнего будем отрицать то, что наше единство и наша целостность оказались не вечными.       

***

      Мой Крис с порога, быстро поцеловав меня в щеку, направляется в ванную, утверждая, что ему обязательно нужно пойти туда первым, и игнорируя тот факт, что в нашей квартире вообще-то три ванных комнаты и никогда не было очереди в душ. А ведь очереди не было еще и потому, что мы всегда принимали душ вместе, до тех пор, пока Эйден не попросился пожить у нас. Несчастный неприкаянный бездомный котенок. Даже у нас появился дом за время, прошедшее с той безумной кровавой ноябрьской ночи. И он наверняка был уверен, что дом у него есть, пока жизнь не выкинула его сюда, заставив пересмотреть свои взгляды на многие вещи.       Я видел растерянность в его глазах, когда он рассказывал о своих планах вернуться в Слайделл после Нового года. Он готов отдать свою жизнь в чьи угодно руки, лишь бы эти руки оттолкнули куда подальше маячившее над ним чувство безысходности и неизвестности, лишь бы укрыли его одеялом той привычной безопасности, которым он был укрыт все эти двенадцать лет. Вот только руки он выбрал не те, глупый ребенок. Руки моего Криса, может быть, и подходят, хотя, по мнению общества, он и не может быть приемлемым опекуном, но вот мои руки однозначно для этого не годятся. Своими руками я хочу вышвырнуть его отсюда, но сдерживаюсь ради брата.       Бросив взгляд на зеркало и ухмыльнувшись своему отражению, я вхожу в гостиную и уже привычно обнаруживаю там сонного Эйдена, смотрящего свой дурацкий сериал. Его присутствие вновь вызывает волну негодования, ведь если бы не он, я бы сейчас нежился в ванне с моим Крисом, издавая громкие стоны от ласк его умелых пальцев или заставляя стонать его. Но нет, мой Крис там, в облаке ароматной пены, а я здесь, наедине с тем, кого в нашем доме быть не должно.       Сжав зубы, я раздраженно щелкаю выключателем, желая, чтобы яркий свет выжег эти травянисто-зеленые глаза. Но, конечно же, этого не происходит. Тем не менее я все равно слышу стон и вижу, как Эйден прикрывает глаза рукой, отчего ухмылка на моем лице становится чуть искренней, заставляя меня спрятать издевательские нотки, неуловимо сочащиеся через ее изгиб. Потерпеть его здесь нужно еще всего лишь пять дней. Или даже меньше, если вопрос с университетом решится до приезда его кузины. Я могу потерпеть. Но только если мой Крис не решит продолжать заботиться о нем и дальше, ведь дело даже не в его присутствии в нашем доме, а в том, что происходит с нами из-за его появления в нашей жизни.       — Ох, прости, ребенок, я не подумал о твоих чувствительных глазках, — говорю я с наигранным беспокойством, ведь я подумал о его глазках даже больше, чем следовало: я представил, как они пузырятся, если бы свет действительно мог заставить их вскипеть. — Все еще не спится?       — Угу. А ты своим светом прогнал все надежды на то, что я смогу уснуть до рассвета, — тихо бурчит Эйден в ответ, пытаясь казаться раздраженным, но я вижу, что он не может злиться на меня, ведь в его глазах я тот, кто раскрыл для него объятия в столь трудный час.       Сколько же раздутых проблем в этой юной головушке, мешающих ему видеть настоящие поводы для беспокойства. Ладно эти мужики, жаждущие присунуть нам с Крисом, теряющие всякую бдительность из-за бьющего в голову недотраха, но Эйден ведь довольно умный мальчик. Дэниэл как-то говорил, что ему кажется, будто Эйден догадывается, что его отец и вся его семья связаны с убийствами в Портленде. Неужели все его догадки и подозрения испарились, когда Дэниэл так ловко разбередил его сердечко?       — Ну прости. Я не такой внимательный и заботливый, как мой брат, — протягиваю я, притворяясь, будто расстроен тем, что Эйден потерял сон.       А что, если попробовать немного поворошить его детективную жилку? Ведь если Дэниэл и в самом деле чувствует к нему что-то, он ни за что не позволит ему укатить обратно в Луизиану, а в таком случае Эйден останется здесь, и рано или поздно ему придется узнать вторую половину нашей семейной истории. И если он не будет мягко к этому подготовлен, если сам раскопает нашу кровавую подноготную, если узнает, что здесь замешан и Александр, и его сын, и все, кто казался ему такими милыми, его желание сбежать взлетит до небес, даже если он все-таки признает, что сейчас меньше всего хочет быть слишком далеко от Рэйвенов. Возвращая на лицо ухмылку, я тихо продолжаю:       — Но зато я могу развлечь твою бессонницу рассказами о том, как мы провели сегодняшнюю ночь. Мы познакомились с таким приятным мужчиной…       — О, нет-нет, избавь меня от такого рода рассказов. Или хотя бы от лишних подробностей, — обрывает меня на полуслове Эйден, и я чувствую, как внутри меня вспыхивает желание сжать пальцами его тонкую шейку и насладиться хрустящей музыкой его ломающихся позвонков.       Я наклоняюсь ближе, чувствую его запах, напоминающий запах того самого осеннего дождя, под которым мы с моим Крисом брели вдоль шоссе двенадцать лет назад, пока вокруг Эйдена носились заботливые врачи и полицейские. А ведь все это в какой-то мере его вина. Но я не могу причинять ему вред, пока мой Крис так им восторгается.       Я стягиваю перчатку, чтобы в притворной ласке убрать с его лба прядь волос. Я делаю это мягко и нежно, хотя на кончиках моих пальцев полыхает огонь. Тогда я спас его ради брата, сегодня я тоже не буду его трогать ради него. Еще раз втянув носом воздух, я встаю и отхожу к барной стойке, чтобы привычно сделать расслабляющие после долгой ночи коктейли.       — Такой сладкий. Не удивлен, что у Криса проснулись эти странные жалостливые чувства к тебе. Как к котенку, которого он захотел приютить, когда мы только начали жить здесь. Брат так сильно любил его, что иногда мне казалось, будто звереныш вот-вот займет мое место в его жизни, — мои губы невольно подрагивают в усмешке, когда я вспоминаю, как раньше сравнил Эйдена с бездомным котенком. С ним воспроизвелось на повторе наше первое убийство, с ним же воспроизведется и эта история, если он не уберется из нашей жизни, если не прекратит видеть в нас поддержку и опору, которой мой Крис так отчаянно стремится стать, несмотря на все мои уговоры. Неужели он и в самом деле не чувствует угрозы, нависающей над ним? А что, если?.. — Бедный котенок, кто бы мог подумать, что все так закончится?       — Что с ним случилось? — спрашивает Эйден, пока я возвращаюсь к нему со стаканами. Его голос такой легкий и непринужденный, будто его самая большая проблема — это влюбленность в Дэниэла, которую он так упорно отрицает.       Все дети проходят стадию, когда клянутся, что ни за что в жизни не будут встречаться с «этими глупыми девчонками» или «этими грязными мальчишками», вот только у него она припозднилась. Так забавно наблюдать за его душевными страданиями, которые он даже не знает с кем разделить.       Я протягиваю ему стакан и решаю, что он не поверит, если я скажу ему правду, отчего сказать именно ее хочется еще больше.       — Я убил его, — четко произношу я, опустив голос, и замолкаю, наблюдая за мгновенно изменившимся от неожиданности лицом Эйдена. Напуган ли он? Не похоже. Я думаю, что страх должен хоть немного настояться, прежде чем просочится в сознательную часть человека. Я не могу сдержать смех, ведь его выражение лица именно такое, каким я его себе и представлял. В этот же момент Эйден начинает кашлять, подавившись коктейлем, его лицо краснеет от напряжения, и он поднимает на меня взгляд, в котором сквозит такая сладкая мольба, которую он наверняка даже не осознает. Я снисходительно хлопаю его несколько раз по спине, но до этого позволяю себе еще секунду насладиться зрелищем. Я хочу увидеть это умоляющее выражение лица еще раз. — Да я же шучу, ребенок! Господи, мы хоть и странные, но мы же не совсем психи. Котенок выпал с балкона, когда мы случайно забыли закрыть его.       Когда Эйден перестает кашлять, я вижу, как меняется его взгляд, все еще направленный на меня. Я вижу в нем подозрительность и почти животный ужас. Я будто бы на мгновение вижу себя его глазами. Он считает, что не поверил моим словам об убийстве маленького комка шерсти, но сейчас, глядя друг другу в глаза, мы оба знаем, что поверил, пусть и всего лишь на долю секунды, когда его дыхание перехватило и он чуть не захлебнулся напитком. Сейчас он видит меня жестоким кровавым убийцей и не догадывается, насколько же он прав.       Но мне не нужно переубеждать его в обратном, он переубедит себя сам. Он не захочет думать о том, что решил довериться самым неподходящим для этого людям, что нашел убежище в жерле вулкана, ведь он всегда считал себя проницательным. Он найдет достаточно аргументов, чтобы уже через полчаса отправиться в постель и даже не закрыть дверь в спальню. Это удивительно.       Я приобнимаю его за плечи и прижимаю к себе, делая вид, что обеспокоен его страхом и недоверием, заставляя его успокоиться и расслабиться. Я заронил в него необходимое зерно сомнений, но поливать его пока еще рано. Надеюсь, он все-таки одумается и перестанет пытаться видеть в нас семью. Надеюсь, что Дэниэл позаботится о том, чтобы отгородить его от нас. Ведь иначе мне придется что-то с этим сделать, и что бы я ни сделал — это причинит боль моему Крису, который уже привязался к Эйдену.       Я сжимаю его плечо чуть крепче, снова начиная злиться. Этот раскол между нами… Этого никогда не должно было произойти. Я перестал понимать моего Криса, перестал чувствовать его желания. Я не понимаю, почему он хочет играть в эти «дочки-матери», когда у нас было все так прекрасно, когда мы были только вдвоем. А он… Он считает, что я просто ревную. Конечно я ревную, но не это главное. Главное то, что мой Крис перестает быть моим. И я испробую все методы, чтобы вернуть все на круги своя.       

***

      Я выхожу из душа, вытирая волосы мягким белым полотенцем. В течение нескольких шагов за мной тянется вереница мокрых следов, которая постепенно обрывается. Я иду на свет в гостиной, льющийся через дверной проем в темный коридор. Я смыл с себя остатки крови, положил одежду в стиральную машинку и сейчас отправлю Натана заниматься тем же самым. Конечно, он опять будет ворчать, что я не принимаю душ вместе с ним, но я не хочу заниматься этим, пока Эйден здесь. Ведь он вроде как наш младший брат, и будет неправильно, если, лежа в постели, он будет слышать эти непотребные звуки. Да, я привык потакать желаниям Натана, потому что это делает его таким довольным и счастливым, и мне самому нравится заниматься тем, что нравится ему, но сейчас… мне хочется найти компромисс и баланс между его желаниями и моими, ведь у меня они наконец-то появились.       Я останавливаюсь в дверном проеме и невольно улыбаюсь, увидев, как Натан обнимает Эйдена и как тот в ответ расслабленно кладет голову ему на плечо. Не знаю, о чем они разговаривали до этого, но открывшееся зрелище заставляет меня почувствовать непривычное тепло и поверить в то, что мы наконец-то перестанем быть одни. Я всегда хотел, чтобы у нас с Натаном была настоящая семья. Ведь разве мы этого не заслуживаем? Я верил, что однажды наш отец вернется за нами, пока мы жили в Редмонде, я верил, что новая семья в Белвью станет для нас домом, я верил, что Кайто заботится о нас не только потому, что мы приносим ему деньги. И я хотел, чтобы отец принял нас и помог выбраться из ямы, но ему было проще выкопать для нас новую безопасную яму на своей территории. Тогда я потерял всякую надежду на обретение семьи и с головой ушел в то, что дарило Натану удовольствие. Его наслаждение — мое наслаждение. Его счастье — мое счастье. Но когда мы встретили Эйдена, когда я понял, что он не отталкивает нас, а принимает… я вспомнил о своих желаниях.       Да, Эйден не родитель, но он тот, кто нуждается в родителях. Когда я обнимал его в полутьме нашей с Натаном спальни, думая, как рассказать ему нашу историю, я чувствовал его дрожь. Так дрожат только брошенные и одинокие детеныши. Я знаю это, потому что мы с Натаном когда-то дрожали точно так же, прижимаясь друг к другу под рваными одеялами в продуваемом ноябрьским ветром сарае.       Что, если нам все это время был нужен ребенок, а не родитель? Кто-то, кто будет доверять нам, приходить к нам со своими проблемами, кому мы будем дарить свою заботу и получать в ответ любовь и признание. Но Натан всегда считал, что нам не нужна семья, что нам достаточно друг друга, что он не будет любить никого, кроме меня. И я ценю это. Но почему бы ему хоть раз не попытаться уступить мне? Я ведь не прошу его уйти, не бросаю и не отказываюсь от него. Он ведь знает, что для меня мы — неделимое целое, что я никогда не выберу никого другого вместо него. Но я вижу, как в нем клокочут ревность и ярость, когда я проявляю внимание и заботу к Эйдену. Меня ранит то, что я готов на все, чего он пожелает, а он в ответ даже не хочет попробовать. Но сейчас, глядя на то, как он обнимает Эйдена, я начинаю думать, что у нас все-таки может что-то выйти. Я хочу, чтобы у нас была семья, которой у нас никогда не было. И я верю, что в глубине души Натан тоже этого хочет.       Но нас троих черным плотным саваном окутывает наша с Натаном зависимость от плотских наслаждений, необходимость раз за разом повторять кровавый ритуал, дабы не сойти с ума и не погрязнуть в страхе уязвимости и ненависти к прошлому. Я не хочу, чтобы Эйден когда-либо узнал об этом, ведь я осознаю, какой будет его реакция. Я не хочу превращать его в соучастника нашего безумия, я не хочу, чтобы он оказался в опасности, ведь наш отец не позволит просочиться вовне ни единой капле неподконтрольной ему информации. И хоть Эйден уже стал частью большой семьи Рэйвенов, я сомневаюсь, что отец будет прилагать усилия для того, чтобы наставить его на путь истинный. Вероятнее, он просто отрежет неугодный ему привитый побег, пока тот не начал гнить.       Благо я уверен, что Дэниэл хочет позаботиться о безопасности и благополучии Эйдена, хочет, чтобы он был рядом. Хотел бы он ничего от него не скрывать? Уверен, что да. Так же, как и я. Но неведение порой лучше знания, сам Эйден знает об этом не понаслышке. Натан будет молчать ради того, чтобы я был доволен, но не выдаст ли он нас каким-нибудь случайным импульсивным поступком? Я чувствую тревогу, видя, как пальцы Натана крепче сжали плечо Эйдена, но при этом и надежду, когда Натан так ласково упирается подбородком в его макушку и закрывает глаза. «Либо у нас все будет хорошо, либо случится нечто разрушительно непоправимое», — колючая мысль украдкой пускает корни в моем сердце, когда я приближаюсь к дивану и мягко обвиваю руками свою семью.