Каждый шрам возведёт меня на трон

      Сам не знаю почему, но перед сном, когда один, в памяти всплывала далёкая ночь из начала нашей совместной походной жизни. Тогда в молодых сердцах горел огонь задора, думали, всё по плечу, смерти толком не видели, раны не жгли, шрамы не ныли, стремились к подвигам великим. Тогда смехом заливались от россказней бывалых мужиков, те лишь качали головой, понимая, какие мы глупые и наивные мальчишки, и сколько из нас полягут от своего безрассудства. Тогда всё выглядело иначе, проще, и кажется, только для меня, Ушяр молчанием не рушил моих ожиданий и мечтаний, рабом потакал моим желаниям. Он старше, поболее меня боли, мерзости, жестокости хлебнул, не трепал нравоучениями. Спину исправно прикрывал. «Каким же я был дитём!» — Пальцы впились в отросшие кудри, на ладони остались, как чёрные, так и седые волоски. Как же давно это случилось.

***

       Осень любезно радовала тёплом феала, при этом ночами холод подвывал по-волчьи где-то поблизости, крался бесшумно по земле, без огня и шкур спать невозможно, вероятно, не проснёшься. Скромная в размерах и нравах деревушка сдалась без проблем, кровопролития, мы спокойно разгуливали всюду, местные же попрятались, кто где смог, мышами в дырах затихорились, дав нам полноту свободы: гуляй везде, заходи в дома, бери всё. И брали вещи, редкие богатства, обсуждали, какие серьги для жены, какие лучше дочери привезти; повкуснее еду; особо голодные до ласк зажимались с девками, местными юношами, кто-то даже не выказывал недовольства, упрямства, не строил страдальца от внимания в свою сторону. Гремели голоса, стариковский бубнёж, меня же грызла усталость постоянного ума, как выдалась удобная возможность, поспешил уединиться.       В блуждании наткнулся на тихое местечко почти на окраине, я вытянулся на скамье, оперевшись о нагретую за день деревянную стену сарая, ноги гудели усталостью, рана на спине отдавалась поскуливанием. Блядство, чуть не порубили на куски твари. Звонко тяфкнула Гаталь, подбегая ко мне, виляя закрученным пушистым хвостом, уложила морду в раскрытые лодочкой ладони, её общество мне не в тягость. Кожи коснулся мокрый язык, фырчащий чих и капли слюны парадоксально вызвали улыбку. Всегда вовремя оказывалась рядом, уверен, чувствовала, когда мне плохо, нужно её присутствие, слушать лай, сопение, трогать мех. Она протяжно проскулила, смотря преданно глаза в глаза, словно спрашивала: почему один, почему грущу, что случилось?        Пальцы тонули в густой шёрстке на тёмной макушке меж стоячих треугольников гибких ушей, которые так периодически мял, обдувало горячим дыханием — запыхалась пока бежала к хозяину. Моя любимица хотела играть, прыгала из стороны в сторону в нетерпении, словно охотилась, повизгивала, потяфкивала, мягко покусывала руки, я провоцировал: махал совсем близко, чувствовал следы зубов. Подорвался с насиженного места, поддался восторгу и беспечности, вспомнил её ещё щенком с пронзительным голоском, такую же задорную, резвую. Вроде боль в спине отошла, развеселился, проникся моментом, окунулся с головой в беззаботность, в недолгую юность. Видел перед собой преданные глаза, полные искренности, безграничного обожания, гладил мех, не мог насытиться прикосновениями, в ладони впечатался стойкий запах собаки. Вот и я уже скакал, крутился, забавлялся вместе с Гаталь, которая требовательно лаяла, явно наслаждалась вниманием.       — Лиджи! — оклик Ушяра прозвучал так внезапно, резко, до дрожи прошиб, отвлёк. Я обернулся, Гаталь, уличив идеальный момент, вцепилась в руку, затрепала, едва слышно зарычав. На миг по лицу напарника пробежала неопределимая для меня эмоция.       — Искал меня? — запыхавшись, произнёс я, не отрывался от веселья с крутящийся, напрыгивающей любимицей. — Сам пропал, оставил одного.       Сказал не в упрёк, однако взгляд его помрачнел, голос сухостью осенней листвы наполнился, осторожно вступил:       — Хочешь выпить? Я немного взял тут.       У него зажат увесистый кувшин, полагаю, отнятый у кого-то из своих. Специально для меня притащил ягодного вина, другого в деревнях редко можно отыскать, я же, в отличие от него, любил не шибко креплёное, как раз такое. В горле сухость, навеселился с Гаталь, которая не отлипала от нас, всё наскакивала, пыталась укусить играючи, повизгивала. Пил жадно большими глотками, друг помогал мне зачем-то, накрыв ладони своими, они точно осеннее небо, заволоченное тучами, такие же серые и холодящие. Наглец втиснулся пальцами меж моих, как бы хотел забрать дар назад, неудобно, оттого капли покатились по подбородку и шее, пусть и не очень много. Свободной рукой собрал пролитое, показательно медленно слизал, обвивал лентой языка, вызывающе, и каков негодник смотрел прямо в глаза, золотом блестел, воришек пленял. Ему же нет дела до вкуса напитка, но прижался к губам, вкушал меня, прижался к напряжённому животу и паху, трогал за накрытые плотной тканью бока. Целовал меня тягуче, томительно долго, искушающе, забирал пьяное дыхание себе. Ягодный красный букет перестал быть сладким, Ушяр затмил собой всё, лишив сока напитанные светом плоды.       Постоянно задирал голову для поцелуя с ним, вымахал огромным, упомянул однажды об отце титане, охотно поверил в правду или же ложь. Рядом с этой громадиной любой рослый мужик неловко отступал. В памяти же всплывали разы, когда он полуголый стоял на коленях, заглатывал по самое горло, хорошо до закатанных глаз, от одного вида разум плыл, словно приручил свирепого зверя. Чувствовал, как ухмылялся, сразу же оттянул мою нижнюю губу, показал главенство, сегодня в настроение вести. Руки уже копошились под одеждой на груди, путались в мягких завитках, порой оттягивая до терпимого покалывания, расползались дальше друг от друга, хищно крались. Тяну за волосы ниже, ближе, показываю сокрытые за внешней невозмутимостью желания. Языками в догонялки играли, мазали щёки, отскакивали от острых зубов. Только с ним. Только ему доверяю. Только он.       Миг, и разбился кувшин. Между нами разлилась ягод кровь.       — Блядская тварь! — зарычал гневно Ушяр, замахнувшись на Гаталь, глаза опасно сверкнули. Вовремя, буквально за миг, успел перехватить тяжёлую руку, пойманный источал ненависть, проникающую, скручивающую щупальцами, где-то под кожей. За спиной животные рыки.       — Она же всего лишь играет и кусает несильно. Или ты так увлёкся, что Гаталь тебя напугала? — меня ужасно позабавила мысль: большой, грозный сын титана испугался обычной достаточно дружелюбной собаки. Умничка, застала врасплох.       Однако он угрожающе навис, по-животному оскалился, я засмотрелся на обнажённые, сверкающие от слюны клыки, больше никакого возбуждения не испытывал. И он испугался, дёрнулся, скривившись, от неожиданного укуса при этом сейчас я попятился дальше от кровожадной громадины. Протрезвел от лая Гаталь, всегда так делала, дабы защитить хозяина, старалась отогнать злодея, может и кинуться, вцепиться мёртвой хваткой. Блядство! Липкий пот защекотал спину, его ноздри шевельнулись, втянув воздух, заползающая в тёмные уголки памяти ухмылка растеклась по серым губам. Любимица отчаянно порывалась на замершего Ушяра, чуть было не сомкнув челюсти на нижней из рук, вновь закрыл собой. С какой же лёгкостью я оказался опрокинут на землю, приложившись спиной и копчиком, ладонями чувствовал влагу — упал в вино.       Кулак впечатался в землю, теперь саднило. Ушяр, уходя, топнул на истошно лающую Гаталь, бесстрашно кидающуюся на гиганта, промахнулась с прыжком. Сердце сдавили железные тиски, когда друг пнул мою любимицу, её визг резанул по ушам, она осталась лежать на земле, прижав ушки, жалостливо скулила.       — Ушяр! — на повышенных от вспенившейся злости тонах зову. Даже не удосужился обернуться.

***

      Он явился уже в сумерках, когда в деревне полыхали костры, мы отдыхали с размахом, орали во весь голос песни, кто-то плясал, падая спьяну; сам без моего приглашения, признаюсь, не хотел искать, требовать объяснений, каких-либо извинений. Правда думал… надеялся, что останется веселиться со всеми, вместо этого стоял передо мной без сожалений на лице, перебирал в пальцах отобранное у местных добротное, большое одеяло. Ушяр не решился первым заговорить, как и подойти, ждал ли разрешения от меня? Ублюдок припёрся спустя столько времени, не подумал извиниться, знал же, как дорога мне Гаталь.        — Ей было больно… — Самого передёрнула от холодного тона. — Засунь свои подачки кому-нибудь другому, я без тебя справлюсь. И ты ничего не хочешь мне сказать?       — Ведёшь себя хуже золотой девки! Может, хватит зад морозить из-за глупой гордости? Не подпускай эту тварь ко мне, раз она тебе так дорога, — он шипел точно чудовище, огромное, жуткое, утратившее не только облик, но сострадание. Он угрожал, от каждого слова последней фразы под кожей кололо сотней игл, и затягивал бережно петлю на горле. — На улице будешь ночевать вместе со слюнявым отродьем?       Наконец-то он сделал шаг, чтоб поймать на крючок сзади, вдавив колом в землю ладонями, нацепив на плечи мантию короля в виде одеяла. Смотрел на искажённое ухмылкой лицо, на котором плясали отблески огней, тени придавали величия и жути, смотрел птенчиком из гнезда с опаской на небеса, осознавая неизбежное. Дрожал в объятиях шести крепких рук, понимал чётко, как и друг, что не от подступающего с каждым днём зимнего холода, жался, вяз укутанный сетями. Грудь размеренно билась о затылок, под узкой серой ладонью истошно билось сердце. Как же глупо я поступил, вцепившись в него руками, притягивал гибель, мысли диким роем закопошились, разрывали голову. Вдруг задумался: смогу ли выжить один? Перебирал все опасные случаи, когда едва не погиб, ответ на вопрос находился сам собой. Отрицательный.       — Прошу, не трогай Гаталь. Она единственная, кто остался из дома. — Над головой разочарованный вдох, говорил как плаксивый мальчишка, хотя даже в детстве таковым не был. Сопел на ухо, придавил весом. — Она добрая, сегодня играла, а ты сделал ей больно. Я бы выпустил тебе кишки, сломай ты ей что-нибудь!       — Не ной, девка! Погляди, тебя уже ноги не держат, пойдём отдыхать, — шутил Ушяр, постоянно только и делал, что насмехался. Вроде собирался что-то добавить, однако смолчал, обжог висок губами. Я не находил слов, они не скакали на языке. Лишь мы чуть качались, убаюкивающе на невидимых волнах.       — Не знаю, где мне спать… — промямлил я. Не хочу ничего решать, не хочу думать. Сил нет. — Я думал остаться здесь до рассвета. Не понимаю, хочу ли я побыть один, но вроде не против твоей компании. Не понимаю. — Всё так же продолжил молчать Ушяр, сдавив крепче, переплёл пальцы на животе. — Как думаешь, я запутался?       — Но глупости говоришь, точно, — простая фраза, от которой улыбнулся. Будто в бреду всё это время нёс чушь, наверное. — Перегрелся на феале за день, ещё и головой приложился, небось, когда упал.       — Напомнить по чьей милости я упал? — огрызаюсь волчонком, получаю очередной задабривающий поцелуй. — Мои слова для тебя шутка?       Подлец не ответил, потянул прочь с глаз ночи под крышу сарая, ведомый я отдался воле раба, несмотря на колкие слова, вцепился в чуть согнутый локоть, круглый, костлявый, горячий даже через ткань. Шелестели ногами по траве, немного погремели на пороге, успели перекрутиться, обернуться кругом, гнались друг за другом, как Гаталь за хвостом, напоролись плечами на дверь, открывшуюся под давлением, трещали нитки под пальцами. Сердце всё никак не хотело успокаиваться, я слишком отдался окружающим звукам, плавал растерянным, тонул и выныривал на поверхность, глубоко вдыхая, как будто в последний миг. Остервенелый, бьющий ознобом поцелуй, делящий нас напополам, на темную часть и светлую дверным проёмом, иссушил меня полностью, изломал покорностью. Очерчивал всегда гладкий, не зарастающий ни щетиной, ни бородой подбородок, совсем как женский, если смотреть пьяным на лицо, легко спутать с девицей. Нежный мальчик, рождённый для удовольствий, не для войны, и всё же он здесь, совмещал в себе разрозненные осколки с рваными краями. Он улыбнулся, качнулся на меня, вдавив телом в дерево до удара спиной, до жалобного стона, до звенящих костей после скользящей волны колючек.       — Ты так на мне решил отыграться? — выдал шёпотом я, стоило ему оторваться от губ, во взгляде искреннее удивление. — Уш… М-м-м… — Набросился на меня обезумившем зверем, не дал договорить.       Не пытался оттолкнуть, но прикосновения не вызывали ни трепета, ни желания, как раньше, позволял беззвучно зажимать себя, голодно целовать. Ухмылка резала без ножа. Тянул на себя потёртый пока без заплаток плащ, накинутый, уверен, на голое тело, пропахший плотно владельцем, по́том, кровью, собственным запахом, я будто вознамерился сорвать с него одежду. Всё не так. Раздвоенный язык с каплями лжи во рту выводил полукольца, травил того, кто и сам не против, кололись ладони о двухдневную щетину. Мы потерялись во тьме чужого за сегодня не обнесённого никем сарая, ступали медленно, крохотными шагами. По ушам било прерывистое дыхание, громкое для щербатого дерева, звонкие поцелуи. Споткнулся обо что-то громоздкое неожиданно попавшееся на пути, потерял равновесие, он не дал упасть, подтянул за плечи, будто кролика за уши поднял. Мы танцем наспех придуманным крутились, обходя препятствия, глубже и глубже, прочь от входа. Повалились на доски, твёрдо, скучаю по постели с хоть какой-то тонкой периной. Спине невыносимо больно, рана горела, словно облизанная пламенем свечи.       — Не зажила? — прошептал хрипяще Ушяр на мой просочившийся скулёж, помогая перевернуться на бок, спиной к нему. — Мне поискать…       — Само пройдёт! — перебил, огрызнулся. Он мигом умолк, не слышно шевелений, даже дыхания. С чего переживал больно, не больно мне? Вновь вскипела злость в жилах, не нуждаюсь в его заботе, пусть уже трахнет и уйдёт.       — Хочешь, будешь сегодня сверху, чтобы не так болело? Я не буду двигаться, обещаю. — Шорохи ткани, а после слышу обеспокоенный голос друга над собой. Стоило чуть повернуть голову, дабы посмотреть на него, как получил отпечаток губ на щеке, росчерк языка.       — Не хочу, — язык не повернулся сказать: «Вставляй быстрее и проваливай».       Не отлип, шуршал одеждой, прорывался к телу — рад успевшим согреться рукам под рубашкой, щекотно ведущим вверх к груди, уверенные, отточенные ласки. Он волной подтянулся, возбуждённые члены упёрлись в ягодицы, от приглушённого с нотками звериного рычания на ухо внезапно ощутил себя мышонком в лапах огромного хищника. Да, слышу, чувствую, как сильно хочешь! Его глубокий сладкий вдох, когда провёл вниз по напряжённому животу, разрушил окружающую тишину, поцелуй на оголенной шее отпечатался пылающим клеймом, притупило тревогу, пробудившийся страх. Тепло просачивалось через ткань, будто от пылающего костра, пальцы постукивали по твёрдому прессу, ладони щупали грудь — всё настраивало на приятный лад, обволакивало, одни лишь мысли травили, занимали голову, не спускали с поводка, не мог сосредоточиться, отвлечься. Друг дитём увлечённым изучал меня, трогал и трогал без возможности насытиться, жадно впивался губами куда придётся.       — Тебе так нравится?       — Нр-р-равится. — Рубашка липла к разгорячённой успевшей взмокнуть спине, клык оставил лунку на губе. — Скажи, что нравится тебе. Что ты хочешь?       Пока что он только тёрся, гладил, словно неопытный юнец ждал разрешения, сгорая от нетерпения получить желаемое, утолить порывы разрывающей на части похоти. Ха, смешно, сравнивать шлюху с невинным, как бы хорошо он ни притворялся, знал истинную сущность. Урчал на ухо, гремел отяжелевшим дыханием, из пасти, на удивление, не разило выпивкой, думал, друг напьётся. Часто лез пьяным ненасытным зверем, сжимал до синяков, мне же нравилось нежнее, как я вёл себя в постели с девушками. Знаю, мог томно, тягуче любить, сегодня показывал нечто похожее, поцелуями сладко-винными, обвивающими руками. Почувствовал, как ровно он прочертил линию вдоль пояса штанов, медлил, поглаживания с долгими прикосновениями губ успокаивали разыгравшуюся бурю в душе, качался на мелких убаюкивающих волнах. Однако я не могу показать слабину, что не по нраву мне. Рвали противоречия, метался псом меж них.       — Давай быстрее, ты же хочешь, — прикрикнул я, подтолкнул его ладонь под край штанов, дотащил до члена. Ну же! Почему не берёшь в руку? Вместо активных приставаний нагло игрался с моими чувствами.       — Я хочу сделать, как ты хочешь, как тебе нравится.       Пальцы обхватили ствол кольцом, поднимались и опускались плавно, неспешно, ткань штанов сползла вниз для нашего общего удобства. Представляю, как берёт глубоко в рот, обвивающий лентой слишком длинный язык, никогда не задевал зубами. Не слезились глаза, как бы не долбился в глотку, не прижимал голову к паху, не тянул за волосы. Видел перед собой женственное гладкое обманчивое лицо, которое не раз заливал семенем, он с ехидной улыбкой слизывал до чего доставал. И вот уже не только он хочет, мой крепкий член просился в умелую руку любовника, лучше в рот… в зад. Вместе с его ладонью ласкаю себя, он сжал чуть крепче, приятнее, благодарю стоном. Всё шло прекрасно, я таял в объятиях Ушяра, отдавался медленным чувственным движениям, и рассыпалось оно стеклом от его голоса.       — Что мне ещё сделать, прошу, подскажи? Я одеяло принёс, чтобы ты не замёрз, — лелейный тон разжигал ненависть.       — Прекрати! Заткнись!       Злился, потому что в голосе было столько мольбы, рабского угодничества перед хозяином, от которых крутило тошнотой. А должен из-за Гаталь. Блядские привычки, оставшиеся в голове за годы пресмыкания, но я не его господин, не его владелец! Кручусь, вырываюсь, отпихиваю, он же льнул ко мне, не желал отпускать, словно думал, что убегу навсегда. Надоел! Привстаю, сам же предлагал быть сверху, и напарываюсь на вскочившего одновременно со мной гиганта. Занесённые раскрытые ладони замерли в нерешительности, едва касаясь груди, словно пытался меня задержать, однако я не собирался уходить. Достал отвлекаться на меня, тянуть с собственным удовлетворением, мне же оно не особо нужно. Терпение порвалось натянутой нитью в бурю. На ощупь рыскаю по складкам мантии, ищу прорезь, отвлекаю тягучим, томным поцелуем. О да, он же любит целоваться, мгновенно поддался на уловку, зацепились языками! Вниз медленно прошлась рука по груди, ровному животу. Сложно сравнить приятное возбуждение от поглаживания разгорячённой с рытвинами шрамов кожи, понимаю, почему ему так нравилось трогать меня, слышу приглушённое мурлыканье.       — Ложись на бок спиной ко мне, не надо сверху, — прошептал Ушяр, стоило мне только члены достать, заляпать ладони. Как же быстро и безошибочно он нашёл меня, обхватив четырьмя руками торс. Всё видел чудовищными, горящими глазами!       Проигнорировал просьбу, почти усаживаюсь к нему на колени, запутался в расставленных капканах ног, не смею сбежать, согреваю члены в неровном темпе — забываю иногда двигать левой рукой. Прислушивался к глубокому дыханию, как оно затихало на мгновение, значит очень приятно, как пропадали золотые огни глаз. У самого член подрагивал, ощущал контрастную окружающую прохладу, хоть бы Ушяр помог, в ответ передёрнул. Я отвлёкся, замер от плавных кругов у сосков, едва ощутимых, резкая боль, ущипнул один, потянул. Грубо выругался, перебил ехидный смешок.       Ойкнул от неожиданности, затрепыхался в удушающих, неудобных объятиях друга, котёнком поднял же, не предупредил, застал врасплох. Не откликался на собственное имя, хотя я звал, произносил шёпотом и отчётливо, твёрдо, громко. Уложил боком на упавшее, и так удачно подложенное одеяло, прижал тушей, чтобы я вновь не вскочил, грудь ударилась о пол, выбил воздух, что я почувствовал, как сгусток, напоминающий шар, вышел изо рта. Сдавленно бормочу, что всё понял-понял, не буду брыкаться, уверяю, клянусь, и только доведя до изнеможения, он приподнялся на локтях. Мстительный ублюдок, услышав ругательство, обернул рукой горло, тоже почувствовал, как с усилием сглотнул, снова я на боку, не раздавлен лепёшкой. Рычал на Ушяра зверем от злости и бессилия, однако желание закончить твердило отдаться. Ощущения от выводящих линии пальцев топили, велели окунуться в них без сожалений.       Перемотал торс плотно облегающими, точно по-знакомому стягивающими верёвками, руками, обхватил кольцом головку, замер. Кажется, в моменте обезумел, убить вознамерился, глотаю воздух и ртом, и носом, его не хватало, горло дрожало под сдавливающим локтём, словно пёс в ошейники. Бессильно стонал от ласк члена, бёдра толкались вперёд, намеривался урвать больше удовольствия, захлёбывался накатывающим волнами до закатанных глаз. Он не брал в рот, не принимал сзади, но блядство, я будто сучка в течке, готов скулить, молить, лишь бы не останавливался, не расцеплял ладони. Быстрее, резче, грубее, и вместе с этим отсрочка свободного глубокого вдоха: «Мха» — отдающегося стуком собственного сердца в висках. По новой. Тяжесть горячих телесных оков, от которых подозрительно легко, обездвиженный пленник, сгорающий в наслаждении, не стремящийся освободиться. Ни одного слова не проронил, даже когда котёнком царапал предплечье с плечом, когда извивался змеем, тёрся ягодицами о члены.       Хрипло говорю: «Скоро спущу». С усмешкой голос у самого уха добавил: «Давай». Замедлился, чтобы я не замарал штаны. В точно подгаданный миг до конца меня душили до кромешной тьмы глазах, с последующей тут же ослепительной вспышкой, непомерной лёгкости в теле. Потерялся в нахлынувших новых незабываемых ощущениях, не сразу прихожу в себя.       Любовник терпеливо ждал, не приставал, пока я пробужусь от нового для меня слишком расслабленного состояния, периодически неспециально ударял по спине или задевал влажными головками. Вновь забрался под рубашку, гладил взмокший от пота и заляпанный семенем живот. Дышали учащённо наперебой, перебивали друг друга.       — Тебе помочь со штанами? — больше в шутку уточняю на его пыхтение, рычание и возню с завязками.       — Зачем лезть на меня было, я бы сам всё сделал? — не понимаю по интонации, он обижен или зол. Как же! Сам бы Ушяр и дальше тянул, не затыкаясь. Вспоминаю, испытанное недавно удовольствие, завожусь вновь, желаю ощутить жестокую ласку рук. — Я сейчас передумать же могу, договоришься, и вставлю.       — Что? Что собрался делать? — В непонимание завертелся, порывался прочь из объятий глупым птенцом из гнезда.       — Лежи. — Я замер от приказа, казалось, стоит двинуться, он меня прибьёт.       — Ушяр, злишься?       Ответа не последовало, по-прежнему рваное утробное дыхание гремело, не знал, чего ждать, до безумия боялся шевельнуться, блядство, ничего не видел в этой темноте, сходил с ума от неизвестности. Прислушивался, в ушах шуршание плотной ткани плаща, я дёрнулся вперёд, стоило другу потянуть за край штанов, «тш-ш», — прошипел уж больно по-змеиному. Тело легло на половицы с их пронзительном визгом, будто и правда живые возмутились надрывно, скрип дерева с глухим хлопком, совсем другой звук, мелкий, гладкий. Нос взбудоражил душистый запах трав, тёр ладонь о ладонь, наносил хлюпающий жир с маслами. Вставлять не собирался, так ему и поверил, наглый врун, чтоб его! Молчу, воздерживаюсь, чтобы не злить сильнее, молился: «Лишь бы не два». Глупый я, своё получил, любовнику же тоже хотелось, терпел поболее меня.       Мягкая промасленная ладонь на члене сорвала неровный вздох, полустон, мне так хотелось, заглотить, как можно больше воздуха, чуть не задавился. Друг делал всё размеренно, плавно и слишком чувственно, слишком хорошо, волнительно, пробирающе до мурашек. Тело отзывалось тянущем томлением на каждое движение от основания к головке. Я сам потянулся к его губам, ответил с напором, жадностью, показалось, или ласки обострились, воспринимались чётче, несмотря на то, что уже кончил. Мой стон от ускоренного темпа больше походил на мышиный писк, развеселил нас обоих. Не сразу понял манёвра, что он собирался сделать, почувствовал руку меж бёдер. Ударился спиной о живот, Ушяр слишком лёгко притянул меня вплотную и продолжал удерживать мою ногу, водил пальцами, словно рисовал зримые узоры, округлые, нежные, щекотные. Утянул губами в такой же поцелуй, полный мёда.       Вновь хлюпнуло о кожу масло, над головой прерывистое дыхание, путающееся в кудрях, хотелось верить, что ограничимся только руками, как вдруг под ягодицами втиснулись горячие твёрдые члены. Мы замерли на несколько мгновений, лёжа в обнимку, укутанный его руками, травяным, больше лечебным запахом, я переставал бояться, слишком доверял… Или смирился? Тихий толчок со шлепком, Ушяр мог впечататься в рану на спине с размаху, но хитро извернулся, не задел. Также плавно, неспешно отстранился. Тёрся членами о смазанные бёдра, скользко проникал будто в тело, обжигал кожу возбуждённым дыханием. Ладони гладили живот, редко подбирались к груди, щупали, сжимали, хотя я не девка, чего там трогать, не мягко, не упруго, однако похоже ему нравилось, аж мурлыкал глухо.              Блядство! Я чуть не вскрикнул и тут же забыл, как дышать, ведь дверь сарая качнулась нараспашку, чтобы погодя закрыться, впустив кого-то с тяжёлыми пьяными шагами. Обезумевшее сердце колотилось, пожирающий страх попасться с членами меж бёдер захватил голову, не мог сосредоточиться ни на чём, кроме тех вошедших. Ушяр прижал к себе, как можно сильнее закрыв от чужих возможных глаз длинным телом, губы почему-то отдавали морозом, касались шеи. Перепуганным глупым мальчишкой я вцепился в руки, щипал, гладил, ища успокоение взбунтовавшимся чувствам. За спинами ругань и хлопок ладони о ладонь, тоже двое, тоже держались друг за друга, один из них споткнулся, как и я обо что-то. Все замерли, дышали наперебой, не узнать, кто громче. Хотел бы я услышать убаюкивающий голос друга, готов был попросить, вовремя отдёрнул, дурак, ещё бы внимание к нам привлёк.       — Давай не здесь, — знакомый шёпот, пронизанный осторожностью и тоже страхом, я же крепче вцепился пальцами в кисть. Сдавил, что чувствовал движение крови, отзвуки биения сердца. Зашёл парень на пару лет старше меня, непримечательный спокойный, от голоса которого потряхивало сейчас знатно. — Я… Я видел собаку Лиджи во дворе. Значит, он может быть здесь, если он зайдёт.       Слова оборвались шумным поцелуем, Ушяр не упустил удобного момента, двинул бёдрами и рукой на члене, возвращая тому испуганную, потерянную твёрдость. Уловил тихое довольное рычание на ухо, от длинного языка на мочке с пришедшей каплей удовольствия смог расслабиться. Он потёрся лицом, словно любящий щенок, перетягивал внимание на себя, лишь бы неприятные мысли прогнать мои. Не мог шевельнуться, казалось, всё непомерно громким: шелест одежды, ёрзанье, пальцы в масле, скользящие по члену, хлюпающие толчку меж бёдер. Другу же по поведению плевать увидят нас, услышат, будто никто не ввалился к нам, не целовался за спиной. Желание пропало окончательно, однако только у меня, я поглощён происходящим с другими.       — Здесь такая темень, хер что увидишь. Да и никто нам не помешает. — Второго узнаю по уверенному голосу. Слегка заплетался язык у обоих, возможно, поэтому они вместе сегодня, никогда не замечал за ними ничего подобного, не было заинтересованных взглядов, да они даже не пересекались почти. — Никому нет до нас дела, все веселятся. Давай, и мы приятно проведём время, вместе.       Да, темень, хер что увидишь, меня это не успокаивало, зато слышно прекрасно. Ушяр ещё бы чуть-чуть и выколол мне глаз, повезло среагировать, я вовремя успел закрыть; провел от уголка по щеке… Этот дурак думал, я заплачу, не сдерживаюсь, толкаю локтем, в первый раз промахиваюсь. Мстил: крепче держал член, резче водил, удовольствие накатило с новой силой, новой волной. Любовник замер, в который раз за вечер, отвлёкся на меня, наплевав на собственные желания, представляю, как ему хочется закончить. Всё же возня сзади отдалась дрожью. Раздевались?       — М-м-м, вот так. Попробуй не вынимать изо рта. — Разделись. За хриплыми наставлениями не слышно размашистых толчков Ушяра и моего слабого, сквозь прикушенную губу стона.       Я потянулся к нему за поцелуем, ответил с удовольствием, опутывал вёртким языком, но всё прервалось неожиданно резко, быстрее, чем мне бы того хотелось, спина надрывно заныла. Толчки больше напоминали грубые, рваные, пьяные, дотерпелся до боли в яйцах, дурак! Обласкал ладонью, вновь подбираюсь к завершению, особенно, когда пальцы тёрли узел под головкой. Кончай скорее. Словно Ушяр услышал мой мысленный приказ, вжался пахом, отодвинув нас от парочки за спиной, даже руку отнял от меня. Ни звука не проронил, будто ничего не произошло. Понял, что он спустил, по расслабленным членам, не спешил выскальзывать из захвата бёдер, по задержанному дыханию, впившемся в пресс пальцам. Бил грудью по лопаткам, сминал меня, будто куклу. Недолго. На пару коротких мгновений.       Уличив идеальный момент с наставлениями парней за спиной, я потянул Ушяра за руку к ноющему без ласк члену, напоминаю о себе. Гулкий смешок на ухо отдался волнующей дрожью в ногах, волной ледяного пота по пояснице. Громко! И тут же тишина. Неужто услышали — внутренности похолодели от одной мысли. Член выскользнул изо рта с чмокающим звуком, хлюпнула смазка на ладони. Нежно, предельно аккуратно любовник сжал яйца, приятно, вился у головки неустанно. Жарко, снова весь взмок. Второй раз не поглотил полностью в объятия неги, ощущался не так, слабее ли? Друг демонстративно вытер семя с ладони об одеяло, почти об меня, заставил прижаться к себе.       Меня передёрнуло, слышу лай Гаталь, кто-то ошивался рядом. Первым порывом стало вскочить, проверить, вдруг враг, а она совсем одна там, так Ушяр придержал. Захотелось дать ему по морде. Тихая ругань, суета, осторожные парные шаги к двери.       — Лиджи? — испуганный шёпот.       — Нет, но наши. На хозяина так псина лаять не станет.       Последний раз скрипнула дверь.

***

      Утром рядом со мной спала внезапно пришедшая мягкая и тёплая Гаталь, мы укутаны в одеяло и… плащ Ушяра. Его самого нашёл дремлющего на лавке, где вчера сидел я у сарая; с голым торсом в крупных мурашках, обмотанного руками, чтобы хоть как-то защититься от холода. Чёрные ровные края рабского клейма выделялись на бледно-серой коже, уродство никак не сходило даже спустя годы. Синяки, порезы, сломанные кости заживали скоро, на животе остался длинный извилистый шрам некогда глубокой раны, по, не уверен, что правдивому рассказу, получил его от наёмников — спасал хозяина. О своём владельце друг предпочитал не говорить, но каждое упоминание сопровождалось ласковой, светлой интонацией, слышал крепкую связь между ними. Вряд ли когда-нибудь узнаю, что же случилось, где сейчас неназываемый господин, заботящийся о невольнике, не помнил, какой семье принадлежал герб.       — Ну и дурак же ты, — едва слышно произнёс, сделал шаг, хочу вернуть плащ. Я шевельнуться толком не успел, как жёлтые глаза распахнулись. — Ты не спал?       — Уснёшь тут, когда за стенкой две свиньи храпят.       Прытко встал с насиженного места, на спине отпечатались узоры дерева. Сколько же тут мёрз? Ублюдок, себя не жалеет, всё из кожи вон лезет, заботиться! И как же пробрала от осознания тоска, давящая, тянущаяся тонкой нитью, чувствую себя бесполезным, беспомощным ребёнком, чуть что бегущим к большому и сильному отцу за защитой. Я уткнулся в замёршую грудь, кожа гладкая, ледяная, будто совсем неживая, обернул плащом.       — Спасибо… — «за всё, что делаешь для меня, друг».