Каждый шрам возведёт меня на трон

      Помнишь момент, когда оставил меня одного? Конечно, нет, откуда? Я тогда вскакивал морозными ночами, объятый огнём тревог, ища в кромешной тьме два золотых глаза, коих не видел, дрожал ребёнком кошмаров. Слаб. Уязвим. Обнажён пред опасностями и потерями. Вдыхал пустой воздух временного пристанища, здесь нет запахов, нет ничего родного, близкого сердца, здесь даже нет его. Боюсь. До потери сознания боюсь, что найдут огромное тела под грудами останков, блядство, готов простить предательство, лишь бы он оказался жив, цепляюсь за него, корю за безрукость, бесполезность. Всё никак не нахожу места, я пожирал себя гнетущими мыслями, не зажигал поленья, каждый уголок пропитывал холодом, который не ощущался, виделся выдыхаемым паром. Считал себя непробиваемым. Наивный, на деле оказался не лучше труса.

***

      Ушяр в битве превращался в настоящее безжалостное чудище, кровожадного посланника смертоносных богов, не узнавал его. Враги рассыпались под натиском щепками, кривились в неестественных позах от сломанных костей, надрывно орали во всё горло болью. Он разрывал тела на кусочки, по латным, уже в зазубреннах — не берёг себя дурак, доспехам струилась кровь, хорошо, что красная, а не его чёрная. Лязг металла, грохот, крики, надрывный свист ветра от стрел давно не вызывали мандража — всё стало обыденно. Однако мышцы сводило усталостью, образы плыли перед глазами, сливались в неясную кашу с комками, и всё же удалось перевести дух, отдышаться, пока гигант махнул в атаку. Не я вёл воинов в бой, первый помощник и здесь обогнал своего короля, взвалив непосильный груз на спину. От рук искры голубые били, в молнии превратились, ослепили, опалили плоть четырём. На него бежали с огнём и копьём, наши тоже поговаривали: «Такую огромную тушу мечом не завалишь», — будто о звере отзывались, а не о брате по оружию.       Он отпихнул меня, сжав кисть до вяжущей боли, метнул яростный взгляд, как ребёнку запретил идти за ним, бросив напоследок: «Сам справлюсь». Окаменел, слова не мог сказать в ответ. Глупец отправил друга на верную смерть. Воспоминания рвали когтями грудь в кровавые ошмётки. Вот видел его огромную фигуру, танцующие молнии… Миг. Пропустил удар. Окунулся во тьму.

***

      Мы собрались уже поминать павших в том бою, а я с тяжёлым сердцем хранить правую руку, как Ашур возвратила моего помощника. Живой! Он живой! Ворвавшись стремглав, я нашёл его одного, практически у самого входа в дом с ранеными, дрожащего, зависшего на согнутых передних и средних руках, извергающего из пасти кровь, как свою, так и чужую. Его дотащили, бросили запечатанного в металлической клетке, он всегда один в самые трудные для себя времена, я никогда не поспеваю, как бы спешил, как бы не пытался. Блевать нечем, однако Ушяр продолжил давиться, извиваться, хрипеть, ему ещё повезло, большинству не хватало сил на движения. Подхватил взмокшего, обессиленного гиганта раньше, чем успела произойти неприятность, надо быстрее раздеть, так будет легче всем. Его тянуло к земле, плавал мутным взглядом кругом, пока растекался на крепких руках — не понимал, где находился, что случилось. Пальцы, точно крючья, впились в плечо и запястье, дрожь усилилась, дыхание углубилось, туша титана навалилась всем весом на меня. Надо его уложить и осмотреть, пока буянить не начал, может же, несмотря на чахнущие силы, сука, тогда в одиночку не удержать.       Довоевался. В какое пекло же занесло его на этот раз, что металл поплавился, звенья кольчуги впились в порванную плоть? «Живой», — прошептал едва слышно, в ответ хрипящий смешок, будь состояние лучше, получил бы подкол. Признаюсь, я ждал, что так оно сейчас случится. Ошибся. Как выжил с раскуроченном животом? Протяжный скулёж резанул по ушам, стоило попытаться снять панцирь, плечи и рёбра захрустели от внезапной силы сдавивших меня рук. Бесполезные куски стали! Я падаю под весом туши друга, кажется, ещё чуть-чуть и раздавит, от меня останется кровавая жижа со сломанными костями.       Удачно подоспевшие мужики грубо отлепили от меня Ушяра, сдирали руки с руганью, мы вместе раздевали его. Не буянил, позволял нам помочь, хоть видно, как страдал от прикосновений. Не мог из головы выкинуть зудящая мысль: если он при смерти, что было бы со мной… и безмерная благодарность. Зачем заслонял, отталкивал, не подпускал к опасностям, разве собственная жизнь не на первом месте? Может, он намеренно искал смерти, потому что ничего не держало здесь? Не хочу верить. Дурная его голова. Не замечаю, в какой момент нас вновь оставили одних, погряз в болоте переживаний, потерял связующую нить с миром.       Свободной рукой снял плащ, скомкал попышнее, чтоб под голову положить, по возможности аккуратно уложил на спину, тот только раненный коснулся земли — застонал протяжно. Его крутило, будто тело чужое действовало отдельно от разума, шипел зверем чешуйчатым, пасть клыкастую разевал, устрашал, в глазах застыли слёзы, которые отчаянно пытался скрыть. Ушяр пристал, не отодрать сжимающие до синяков руки, цеплялся за ускользающие крупицы жизни. В голове лишь одна мысль: помочь, спасти. Перепугался за него не на шутку, места не находил, а сейчас, когда нашёл, я мялся, не понимая, что делать. Разум застилало облегчение, одновременно с ним рой мух, жужжащий над гниющим трупом, грызущих разлагающуюся, вонючую плоть, не давали сосредоточиться. Когда первый помощник кашлял, то содрогался, от губ к подбородку катилась кровь, разрастались тёмные пузыри слюны, лопались с брызгами.       — Зачем ты только полез туда? Не поверю, что ты и не знал, чем всё обернётся… — пока говорил, осматривал рану, рвал пропитую кровью рубаху, плевать, и так все руки замарал. Знаю-знаю, больно, он великолепно держался, крики сдерживал, старался не орать, вероятно, сил не было. — Потерпи, я сейчас. Немного осталось. Лекари скоро освободятся…       — Нет, зашей ты, — перебил хрипло. С таким трудом ему давались звуки, лучше бы молчал. — Зарастёт.       Да что ты такое говоришь, дурак! У него вся грудь и живот в крови, осколки металла, какие-то щепки, возможно, от древка стрелы, торчали прямо в мясе. Как не подох за столько дней с такими ранами, явно боги хранят. Ашур ходила за ним по пятам, бросала в него палки и камни, избивала чужими руками до полусмерти, бросала волкам на растерзание, и каждый раз нипочём было. Мне бы его силы, смелость. Но не отдам своего помощника ни врагам, ни друзьям, ни богам. Жадный, нуждающийся и очень трусливый я, волновался, места себе не находил.       — Заткнись лучше, не трать силы и лежи. Подлатаю тебя, но с лекарями поговорю, пусть тоже осмотрят позже.       На мои слова он смолчал, поджав губы, прикрыв глаза, лежал — слабел, кровь вроде перестала идти, засохла, однако сейчас придётся тревожить, осколки доставать. Где-то громко кричали и стенали другие раненые, из-за них почти не слышал дыхания того, кто цеплялся за крупицы жизни предо мной. Морщилось лицо из раза в раз, когда куски стали покидали тело, шипел, рычал, пытался отпихнуть меня. По-детски.       — Трава нужна, — прошептал Ушяр, протянув сжатую в кулак руку, водил дрожащим пальцем по костяшкам, соскальзывал и возвращался. Я схватил его, попытался опустить. — Такие листья, прошу, нарви травы.       — Замолкни нахер, откинешься скоро иначе. — Неужто уже не в себе, предсмертная горячка началась, надо поспешить. — Ушяр, потерпи, я сейчас.       — Хозяин так лечил. — Блядство, да почему он смотрел на меня доверчивым щенком, прямо в глаза, цепляясь за руки, будто я немедленно вытащу тонущего на поверхность? Сдалась ему какая-то трава сейчас, специально время тянул, к Ашур захотел? Где я искать должен зимой? — Он меня травой лечил.       — Сказал же: заткнись! — кричал, потому что сердце обезумело от тревоги, метнул, вероятно, больно гневный взгляд, от которого помощник сник. Кожей чувствовал замершие пальцы, застывшие в зыбком касании, как дурак, оторвался от раны, схватил за руку. Грудь вот-вот разорвёт от накативших эмоций, внутри тяжело, словно от надетой брони, единственное — нет ощущения защищённости. — Я справлюсь, обещаю.       У меня перехватило дыхание: Ушяр закрыл глаза, умолк, затих, лишь бы не умер. Будто зимний ветер продувал насквозь, заползал под одежду, пробирал до костей. Не мог отпустить застрявшую в плотной сети пальцев обессиленную ладонь, примёрзли, срослись друг с другом. Дрожал над кровавыми корками, не решаясь вынуть оставшуюся мешающую дрянь, в этот раз я не оставлю его одного задыхаться. Восстановлю всё, что разрушили до меня. Тянул носом тяжёлый воздух до головокружения в детской надежде успокоиться, прийти в себя и тонул, захлёбывался чужими криками боли, молчанием раненного, чья жизнь в моих руках сейчас. И всё же я жалок: пообещал и тут же нарушил данное слово; выскочил на улицу, вдыхал холод, тошнотворную, контрастную свежесть. Здесь не склонялась великанская фигура Ашур, устрашая, мешая. Ненужные мысли вымелись из головы.       Оставил ненадолго одного, дабы вдохнуть прохлады, а не смрада, застилающего гнилью разум, сходить за ниткой, иглой и водой. Быстро вернулся в обитель смерти и боли, принесли ещё парочку раненых, у которых уже кто-то крутился, помогал. А ему почему никто не стал помогать, никто не остался рядом? Блядство! Помощник распахнул глаза, заслышав приближение шагов, слишком смирно вёл себя, не храбрился, видать, и правда слишком плох для каких-либо действий. Выглядел бледнее, губы посветлели, в глазах не разглядеть былого блеска золота. Стоило провести мокрой тряпкой по груди, как он издал нечто протяжное и невнятное. Знаю, больно, надо потерпеть, ободряюще глажу по лицу, ласкаю, как собственное дитя. Руки не дрожали, они полны уверенности, кровь уходила с изрезанного тела скоро. Я отчищал его, приводил в прежнее состояние, это так успокаивало бунтующую душу, от каждого серого клочка кожи становилось хорошо.       Горько от одной мысли: этот самонадеянный дурак полезет в битву даже толком не отлежавшись, болеть немножко перестанет, и ищи его в первых рядах на поле брани. Не бережёт себя от слова совсем. Не имел власти над ним, не способен крутить в угоду себе, давно стоило бы вышвырнуть за неподчинение, однако слаб, никчёмен будущий король, цеплялся за глупые представления, игнорировал потуги голоса разума. Когда смыл кровь, перед глазами предстала глубокая чернота с рваными краями, выковырял кольца кольчуги, щепки оружия. Когда выкорчёвывал их, титан громогласно ревел, пугая всех вокруг, скулил со слезами на глазах. Страха не было, понимал — меня не тронет, Ушяр в сознание, видит, осознаёт происходящее. Обещал спасти, значит вылечу.       — Эй, кто-нибудь, придержите его, — окликнул вояк за спиной.       Пришли два крепких мужика, перемотали раненого, взгляд его метался, скакал, на лице полное непонимание происходящего. Чуял опасность, боялся, я же молился, чтоб в безумства не впал, всех же погубит.       — Ты не принёс… — шевелил губами Ушяр, опять со своей блядской травой пристал.       — Замолчи, — рявкнул на него я, вдевая нить.       Остриё иглы натянуло кожу, прогнуло, прежде чем проткнуть, раненый дёрнулся и вымученно заскулил. Про себя повторял: «Не буянь, потерпи». Стягивал порванные края, перекидывал мосты из нити. Блядство, прекрати дрожать, мешаешь! Хочется влепить ему, угомонить, тороплюсь, как могу. Ушяр вырвал одну из своих рук, вцепился в моё бедро, пальцами перебирал ткань штанов. Отвлекал. На грубые попытки схватить и вернуть ещё больше буянил, я попросил оставить в покое. Новый стежок и новый вскрик, жаль, голос не сорвал, потише бы себя вёл. Он скалил зубы, одновременно держался за меня, как ребёнок за мамкину юбку, боясь. Впервые такой: не скрывающий слабостей, уязвимый, маленький, открытый. Заделал половину раны, перепачкал руки чернотой, а у помощника сил не осталось брыкаться, вырываться, наконец-то угомонился, дал сдержать обещание.       Последний стежок увенчался узлом. Это конец. Я смог. Тяжесть металла в груди и животе спала, оставив стянутость пережитого страха, от которой ещё долго придётся отходить. Отпустил помощников к другим раненым, нет времени расслаблять, и всё же понимаю, что пройдёт пара дней, и Ушяр полезет помогать, руководствуясь моими же словами. Боги в усмешку столкнули нас лбами вместе, кажется, из желания поиздеваться, свести с ума, загнать в клетку переживаний. Глупо, но я поддался, не хочу вылезать из созданной ими ловушки.       — Мне бы твою храбрость, — прошептал я ему на ухо, Ушяр тускло улыбнулся одними уголками губ. Брось его волкам — на следующий день вернётся лидером целой стаи. Чудовища боялись.