Певец без голоса

Реакция на признание была не такой, как представлял себе Акито. Все эти дни он боялся сказать им правду: считал, что «потеря голоса» перед концертом — это стыдно. Он подвел их, избегал, но в ответ получил… смех Ан? Что здесь смешного? Шинономе смотрел на своих друзей с полным недоумением. Первым его порывом было желание спрятаться где-то, но на территории школы места для пряток не существовало. Потом Акито заметил, как и на лице Кохане играла улыбка, а Тойя спокойно смотрел на него. Какого черта? Он и так чувствовал себя не в своей тарелке. — Почему… вы? — начал Акито, но его перебила Ан, пришедшая в себя. Его уши слегка покраснели: нет, нет, это не стыд, просто сегодня чертовски жарко. — Пха-ха-ха, боже, Акито, — сказала она, театрально смахивая несуществующую слезу. — Мы с Кохане уже успели надумать всякого. Вдруг у тебя нашли смертельную болезнь!.. Или Эну съел волк! — Ан, но в городе не водятся волки… — заметила Кохане. Руки Азусавы теребили подол розовой куртки, словно не зная, куда их деть. — Но Акито, она права. Мы беспокоились, что случилось что-то непоправимое. Они так и продолжили болтать и смеяться — оживленно и драматично, как всегда, но Шинономе молча наблюдал за ними. Они были правы. Ничего плохого не случилось. Его мысли жужжали, как сломанный вентилятор. — Извините, — проговорил Акито, и в его голосе прозвучала искренность. Ему стало неловко, хотя ситуация была до смешного глупой. — Все в порядке, — Тойя сделал паузу, словно обдумывая следующие слова, — иди сюда, немой наш. Акито сделал шаг вперед, и его тут же встретили три пары рук, затягивающие в утешающие объятия. Объятия не были идеальными, поскольку в них участвовало не два человека, а четыре, но со своей задачей они справились на сто процентов. В течение дня парню было трудно сосредоточиться на учебе. Каждая деталь, каждая мысль напоминала ему о горе и переживаниях, которые он нес в себе. Парень на мгновение закрыл глаза, позволяя теплу окутать себя. Чувства, которые были в нем, смешались с чувством безопасности, которое дали его друзья. Руки крепко и нежно прижимали к себе, словно создав защитный купол от боли и мыслей, скопившихся, будто гной, за последнее время. Акито прижал голову к груди Тойи, ощущая, как его сердце успокаивается и начинает стучать в унисон с сердцем другого. Выдох. «Я рад, что они приняли меня», — пронеслось в голове Акито. Он отвел взгляд и посмотрел ввысь. По небу плыли тучи, и лишь изредка виднелось темно-синее небо. Цикады стрекотали вовсю, предвещая резкое ухудшение погоды. За городом донесся далекий раскат грома — приближался шторм. Солнца больше не было видно, как и звезд, озарявших небо над районом и окрестностями. — Мы рядом. И голос вернется. И все будет хорошо, — улыбнувшись, сказал Аояги. Несмотря на тревогу, наполнявшую грудь Акито и сжимавшую легкие, мысли об улыбке Тойи вызвали разливающееся по телу тепло. С того разговора прошел уже год, но Шинономе все еще не мог понять: как вышло, что они остались рядом? Почему дружба не оборвалась там, где могла? Это казалось ему иррациональным. Неправильным. Но все же чудом. После того признания они должны были разойтись, как в море корабли. Но этого не произошло, не случилось. И Акито был благодарен всем богам за то, что они по-прежнему рядом и есть друг у друга. Будь у него лишние йены, он бы оставил подношение в храме, хотя никогда не был верующим. Теперь в сердце Акито жил другой человек. С его появлением вернулся не только голос, но и он сам. — С-спасибо вам, ребят. Раздался звук уведомления. Опять. Умеешь же, Арата, портить момент. Шинономе не спешил ему отвечать, ведь сейчас важнее то, что он наконец-то поговорил с друзьями и те, вопреки всем ожиданиям, не обиделись на него. С другой стороны, серьезной причины, чтобы обижаться и прекращать общение, не было. Между Тойей и Акито происходили вещи и похуже, но они ведь продолжали дружить. Юноша понял, что он слишком зацикливается на Тойе, будто ребенок, открывший для себя удивительный мир динозавров и растворившийся в нем на все детство. Так не должно было быть, его пора отпустить. Но одна мысль об этом приносила в сердце печаль, а не желанную безразличность. А ведь если бы не та ситуация… всего бы этого могло и не быть. Какой же ты дурак, Акито Шинономе, ты все испортил. Нет! Парень мысленно дважды ударил себя по правой щеке. А для закрепления ударил себя еще разок, по левой. Ничего ты не испортил. Сегодня дома у Акито должна состояться точно-не-свиданка, а лишь дружеская посиделка в окружении разбросанных листов текста для новой песни. Может быть, пройдет чуть больше времени, боль на сердце запакует чемоданы и уйдет куда подальше, оставив место для счастья и чувства влюбленности в Тоно. Должно пройти время; кому-то нужно меньше, а кому-то — больше. Прошлые чувства перестанут звучать фальшивой нотой, а впереди ждет новая мелодия, которую захочется петь, пусть пока что и шепотом. — Акито, — начала говорить Кохане, пытаясь привлечь парня, витавшего в облаках и не обращавшего на нее никакого внимания. Девушка демонстративно щелкнула пальцами у него перед глазами, будто завершая сеанс гипноза. — АКИТО! Шинономе едва не подпрыгнул от ее голоса, показавшегося ему сиреной, и пришел в себя. Теперь ему захотелось не только ментально, но и на самом деле ударить себя по щеке. Но следы на костяшках еще не зажили. Выглядели они мерзко: противный желто-зеленый цвет напоминал о детстве, когда, еще будучи маленьким птенчиком, он падал с детских площадок или запинался о шнурки собственных кед, пасуя кому-то из ребят с начальной школы. Поэтому зубы сжали внутреннюю сторону щеки, прокусив плоть. Железный привкус крови противен, но не заметен, в отличие от синяков на руках, державших телефон. — И незачем так орать. Что такое? — Мы хотели сходить в магазин рядом с вашей школой и взять там чего-то сладкого, чтобы отпраздновать то, что с тобой все хорошо. — Да! И отпраздновать то, что наш витающий в облаках мальчик влюбился! — подхватила ее слова Ан, чьи желтые радужки радостно сверкнули в поддержку общей подруги. Что? Как они узнали?.. Акито вопросительно зыркнул на Тойю, подняв бровь. Об этом никто не мог знать, так откуда же?.. Аояги лишь пожал плечами. Видимо, у Шираиши в каждой стене сидело по солдату-разведчику, приносившему ей каждую сплетню. Все же она состояла в студсовете и в одном из комитетов, название которого юноша так и не удосужился запомнить. А удерживала она нагретое местечко в совете целых два срока, что считалось отличным показателем для организации, куда рвутся самые амбициозные и замотивированные учебой школьники. Но на самом деле в совете состояли в основном те, для кого свежая сплетня из желтой газетенки была закуской, поданной лучшим шеф-поваром из Мишленовского ресторана. Так что она знала все и была везде. Неудивительно. Жаль, что они пока еще ученики, и погоня за статусом не даст им ничего, кроме синего бейджика, излучающего ауру «смотрите, я такой крутой; я учусь и делаю все для развития этого болота, в котором придется учиться еще один год». Увидев удивленное лицо Шинономе, Ан опешила. — Я что… Угадала? Акито, мать твою, Шинономе! А я-то думаю, отчего твои щеки так внезапно порозовели. Почему ты не рассказал нам? Кто эта прелестная дама, что покорила твое сердце? Она поет? Танцует? Готовить умеет? — Ан, перестань. Дай ему время. — Тойя схватил свою девушку за рукав ветровки, пытаясь усмирить ее жаркий пыл, а затем провел тонкими пальцами по черным шелковистым волосам, слегка растрепывая их. Этот жест был едва заметным, но сработал: ее уши окрасились таким же ярким румянцем, как у Акито. Но еще ярче их делал пронизывающий до мурашек ветер. Она отвела глаза, но потом вновь взглянула на Шинономе, чтобы играть с ним в гляделки. — Мы ведь тоже не говорили о своих отношениях. Нужно время для такого. И я уверен, что Акито обязательно все нам поведает. Ох, Тойя был чертовски прав. Сколько времени бы ни прошло, а он все также будет видеть Акито насквозь — этого умения у него не отнять никакими суперсилами из комиксов Марвел. Изначально парень не планировал говорить им о своих чувствах раньше времени, но удача, видимо, покинула его. Не то чтобы его это смущало — по крайней мере Аояги уже знал, что он голубых кровей, но рассказать об этом девушкам было той еще задачей со звездочкой. «Да, Ан права. Я действительно влюбился. Наверное, даже по уши влюблен», — быстро написал он, но в его голове были совершенно другие мысли, которые требовалось проговорить словами, а не писать сообщением. — Но… это не девушка… Это парень. — А-а-а, ну и что? Как будто в современном мире быть квиром — преступление. Может, для кого-то да, но… Эй, Акито, мы от тебя не отвернемся, несмотря на то, что ты по мальчикам. — Ан толкнула его локтем, стараясь утешить, пусть это и было в ее персонализированном стиле «бьет, значит, любит». Ее слова звучали самодовольно, будто ориентация ее друга не была ни для кого секретом. — Дай-ка я угадаю… Это ведь Арата? У тебя уши горят, стоит только сказать о нем. Черт. Стоило ей сообщить об этом и облизнуть губы, предвкушая собственную победу, как вновь раздался звук уведомления, подтвердив ее догадку о том, кто попал в сердце Шинономе стрелой Купидона. Прервала этот странный момент громко хихикнувшая Кохане. — Акито, ты же знаешь, что ты не один тут такой? Я тоже не по парням, если ты понимаешь, о чем я… Я давно хотела рассказать вам об этом, но не могла найти подходящего момента. Но я рада, что ты открылся нам, Аки. — На ее лице расцвела нежная улыбка, и Шинономе удивленно понял, что стал свидетелем того, как Азусава проявила чувство ярче привычной сдержанной мягкости. Неожиданный поворот, не правда ли? Акито задумался над тем, что все идет подозрительно гладко, будто сейчас на город упадет метеорит, или их унесет циклон в сторону Тихого океана, и никто им не поможет. Отнюдь, он только что пережил главную проблему жизни по меркам школьника — принятие от его лучших друзей. Самое страшное позади, и теперь Шинономе не хотел думать о том, что могло произойти дальше, кроме признания Арате в своих чувствах. Но он — гордый еж, к тому же слишком напыщенный, чтобы действовать первым. Одного раза уже хватило. — Может, лучше не чизкейк, а пиццу? — негромко спросил Тойя, внимательно наблюдая за тем, как Шинономе изменился в лице: чувство тяжести и потерянности наконец сменилось расслабленным состоянием. Поджав губы, он подошел медленно, положив руку на плечо Акито, стараясь не разрушить момент и не упустить «напуганное животное», которое больше не выглядело так, словно хочет убежать. И Аояги это порадовало. — Думаю, нам всем не мешает поесть после столь тяжелого и откровенного вечера. Я башляю, если что. Если в этот раз на их фантастическую четверку готов был потратить деньги тот, кто у кого всегда есть лишняя монета, словно он носит в кармане брюк маленького гнома-нумизмата, ежедневно подбрасывающего ему пару сотен йен, то грешно упускать такой момент. Кохане мгновенно оживилась, словно Тойя произнес тайное заклинание, моментально приводящее в чувства: ее глаза загорелись, а слова зазвучали увереннее. — Кстати, да. Вообще-то пицца после душевных травм — это проверенная терапия, — заявила она с таким видом, будто описывала медицинское заключение своим трем «пациентам». — Конечно, такую не назначают врачи, но Эму сказала, что это всегда ей помогает. Ан засмеялась, перекинув фиолетовый рюкзак на другое плечо. — Согласна. В любом случае мы должны отпраздновать воссоединение самой лучшей группы двадцать первого века — Vivid Bad Squad. Ну, и еще мою отличную отметку по английскому. Выкуси, Тойя. Акито фыркнул. В груди все еще тянуло — там же, где недавно было слишком тесно от мыслей, чувств, страхов и недосказанностей. Но теперь внутри царила усталость, как после долгого выступления, когда твое тело держится лишь на адреналине, но ты точно знаешь — ты справился. И это приятно. — Ладно, — вздохнул Шинономе, направляясь в сторону школьного забора. — Но если вы возьмете пиццу с ананасами, я официально перестану делать вид, что мы друзья. И начну тусоваться рядом с Тсукасой и Руи. — Делай что хочешь. Мы же знаем, что ты этого не сделаешь, — усмехнулась Кохане.

***

Дойти до пиццерии было легче легкого: стоило выйти к проезжей части, как в нос тут же ударял ароматный запах, манящий к себе, точно роковая сирена, зовущая пиратов. Встретило заведение теплом и шумом: где-то приглушенно звенели тарелки; голоса школьников смешивались в один гул, а приятная ненавязчивая мелодия играла из колонок на фоне. Они заняли столик с диванами у окна, находившийся далеко от посторонних глаз, за которым можно было обсуждать вещи, которые не должны были слышать чужие уши. Правда, обычно это не спасало: стоило кому-то увидеть своих одноклассников, как на следующий день по всему классу ходила новая сплетня, и далеко не всегда она была доброй. Ребята убрали рюкзаки под ноги, сложили куртки в сторонке и поскорее заглянули в меню, будто не ели уже пару дней. Хотелось насытиться как следует и больше никуда не торопиться. После долгих споров они выбрали пиццу Кватро Стаджони, а Ан отругала их за то, что они столько возились, будто хотели сесть на лучшее место во время экзамена, чтобы по-быстрому списать и пойти домой. Еще они совсем забыли взять напитки. Акито, как сильнейший из них, отважился сходить в такую погоду в соседний супермаркет за банками газировки. Кохане потянулась за первым куском, словно боялась, что пицца исчезнет, если она задержится хотя бы на секунду. Горячий сыр тут же напомнил о своем существовании и растекся по ее руке. Она тут же отдернула руку, отчаянно размахивая пальцами в воздухе. Ан, сидевшая рядом, осторожно подула на ее ожог. — Эх. Почему это показалось мне отличной идеей? — со смехом в голосе возмутилась Кохане, глядя на кусок пиццы так, будто он предал ее семью. Ан только хмыкнула и спокойно откусила свой кусок. — Потому что, милая Кохане, жизнь обожает, когда мы страдаем. — Она подняла указательный палец с напускной серьезностью. — Хотя, если быть честными, мы не всегда учимся на собственных ошибках. Надо дуть, пока не остынет. Акито усмехнулся, продолжая жевать свою порцию, как вдруг поймал себя на неожиданной мысли о простоте этого мгновения — и засмеялся с набитым ртом. Вот что сделало с ним примирение с друзьями: мир словно окрасился во все цвета радуги, перестав быть серым и унылым. Тойя ничего сказал, молча пододвинув Акито салфетки. Тот благодарно кивнул и аккуратно вытер рот — с таким сосредоточенным видом, будто это самая важная задача за весь вечер. Возможно, так и было. Разговор постепенно перешел к вещам приземленным и знакомым: контрольные, которые почему-то всегда назначали в один и тот же день; учителя, свято уверенные, что именно их предмет — главный в жизни любого нормального человека; нехватка свободного времени на репетиции, которые «куда более важны, чем отметки в журнале». — Мы ведь еще школьники, — сказал Ан. — А от нас уже ждут, что мы все решим. Кем будем, куда пойдем, кем станем. Вот уедем в Америку — там и заживем. — Ну, можно начать с пиццы. Над остальным подумаем потом. — Акито пожал плечами, откинувшись на спинку стула. — Тебе бы сначала оценки подтянуть, Ан, — прокомментировал Аояги, расслабленно упав на спинку мягкого кожаного диванчика — как в типичных забегаловках, рассчитанных на неприхотливый народ, пришедший в поисках еды. — Вообще-то, дорогуша, я говорила, что за последнюю работу я получила 95! — в очередной раз похвасталась девушка, даже не пытаясь спорить со своим парнем. Заработать такую высокую оценку было серьезным достижением, но Шираиши потом и кровью удалось этого достичь. За окном стемнело, в окне отражались их лица — уставшие, но веселые. И в этом вечере, полном разговоров, было что-то удивительно правильное и теплое: пока они вместе делят пиццу, с остальными насущными вопросами и своим будущим они как-нибудь справятся. Динь. Акито почти допил газировку, когда телефон внезапно завибрировал на столе. Парень привык к проверке уведомлений каждые пять минут и не спешил его проверять — ничего не должно было портить момент, который бывает настолько редко, что о нем можно слагать великие легенды, но замер, увидев имя.

Арата Тоно 17:45.

«Я почти у тебя. Не испугал?»

Шум пиццерии стал громче, голоса друзей — приглушенней, будто он слышал их через пуленепробиваемое стекло. Акито моргнул, перечитал сообщение еще раз — глупо, будто это могло помочь ему. — Мне… — он не договорил, на ходу накинув куртку, чуть не защемив при этом подбородок. — Простите ребят, мне срочно надо бежать. Тойя поднял на него взгляд, не задавая лишних вопросов — лишь кивнул на прощанье. Кохане успела только удивленно приподнять брови, а Ан рассмеялась. — Вот так всегда. Братву на парня променяли, — сказала она, провожая поспешно выбегающего Акито взглядом. — Эх, голубки. А ведь совсем недавно мы с тобой были такими же, Тойя. — Подожди, — Кохане резко повернулась к ней, широко распахнув глаза. — Вы вместе? Ан застыла на секунду, словно резко осознала, что озвучила то, что было секретом. Хотя они никогда особо не скрывались, лицо Кохане выглядело так, словно она и подумать не могла об этом. На самом деле никто, кроме Акито, не знал об их отношениях. То ли они были прекрасными шпионами, то ли люди были слишком слепы к кратким касаниям и красным щекам. — Ну… да. Тойя опустил взгляд, едва заметно улыбнувшись. Он смутился, но понимал, что рано или поздно правда все равно бы вскрылась. Кохане моргнула, потом широко улыбнулась, и ее лицо засияло вместо солнца, которого так не хватало сейчас на небосводе. — Я так и знала. Жаль, Акито уже не слышал этого. Он выбежал из пиццерии, и вечерний прохладный воздух ударил в лицо. Он не рассчитывал на то, что задержится сегодня допоздна, потому и оделся не по погоде — слишком легко. Нос тут же покраснел. Улица была залита мягким светом фонарей, асфальт оставался мокрым после недавнего дождя. Он шел быстро, почти бежал, не замечая ни прохожих, ни машин. Сердце билось слишком громко, и в этом ритме было что-то пугающе знакомое — как перед выходом на сцену, как перед встречей с Тойей год назад, разделившей жизнь на «до» и «после». Тоно стоял прямо у порога. Он держал в руках коробку из пекарни — он действительно не шутил, сказав, что купит чизкейк. Упаковка была аккуратной, перевязанной тонкой красной лентой, словно это был подарок на свидание. Свет лампы около крыльца ложился на лицо мягко, подчеркивая знакомые черты, делая их еще более привлекательными. — Привет! — крикнул Арата и помахал Акито, бежавшему к нему навстречу. Его улыбка была нежной и подчеркивала ямочки на щеках. Добежав до крыльца, Акито не ответил сразу — он стоял, упершись руками в колени, пытаясь прийти в себя. Он пробежал три чертовых квартала всего за пятнадцать минут. Упражнения на дыхалку и ежедневный бег дали свои плоды. Все тревоги, сомнения, страхи последнего времени вдруг показались далекими, неважными — как плохой сон, который забудется через час после пробуждения. То, что его тревожило, в ту же секунду стало неважным. — Ты… — Шинономе выдохнул и наконец улыбнулся. — Ты серьезно пришел с чизкейком? Арата чуть смутился, опустив взгляд на коробку. — Я не думал, что ты разговариваешь. Не виделись всего день, а ты уже научился. Как же быстро растут дети. — Нет. Иди ты, — Акито попытался не рассмеяться — лишь фыркнул. Он открыл дверь, пропуская Тоно внутрь, и на мгновение в дверном проеме их плечи соприкоснулись — случайный жест, которого было достаточно, чтобы уши Араты покраснели. Подождите, почему он смутился? Парень поставил коробку с чизкейком на тумбочку у входа, затем наклонился, развязывая шнурки, и именно тогда взгляд Акито зацепился за деталь, выбивавшуюся из общего образа. Ему на секунду показалось, что у него галлюцинация от учащенного сердцебиения. Носки были с Дедом Морозом: яркие, сине-красные, с узорами снежинок. Сезон тайфунов только начался, а Арата уже принес с собой зиму за пазухой — точнее, в собственных носках. Акито молча уставился вниз, потом — на его невозмутимое лицо. «Это что, рождественские носки?» — А что не так? — пожал тот плечами. — Осталась пара месяцев осени, и наступит зима. Я морально уже готовлюсь. И к снегу, и к своему дню рождения. На этот раз Шинономе не смог сдержать улыбки. «Боже, Арата. Ты невозможен. Такой самовлюбленный — точно настоящая дива.» — Ну конечно, — фыркнул Тоно и, не дожидаясь приглашения, прошел вглубь комнаты, скинув с себя рубашку, оставшись в одной водолазке. С уверенным видом он развалился на диване, словно это была его квартира и его законное место. — А как иначе? Амплуа дивы нравится и парням, и дамам. Акито цокнул языком. Он подошел ближе, наклонился и, схватив Арату за запястье, резко потянул встать, параллельно показывая горящий экран телефона. «Вставай, Лежебока. Нам в мою комнату.» Чуть погодя, он ловко дописал одной рукой: «Эна скоро вернется домой с дополнительных. И если она нас увидит, спокойного вечера у нас не будет.» — Жаль, — театрально загрустил Тоно и, скорчив грустную гримасу, зашагал следом за неугомонным парнем. — Я был бы не прочь спросить у нее номерок. Акито остановился на мгновение, из-за чего старший чуть не врезался в его худую спину, медленно повернулся и закатил глаза, словно собираясь читать долгую и длинную нотацию тому, кто похитил его сердце. — Ты неисправим. — О, ты все-таки говорящий. — …Берегу голос для большего. — Для большего? Ну и ну, Шинономе Акито, что у тебя за мысли? — Будто назло юноша схватил его за пальцы, яростно сжав их — движение вместо озлобленного получилось неожиданно естественным, будто так и должно было быть, будто их руки идеально подходили друг другу. Пальцы Араты гладили чужую кожу, ощущая ссадины на костяшках. Они поднялись по лестнице на второй этаж, ступени тихо скрипели под ногами. В комнате Акито было прохладно — он явно забыл закрыть форточку. Тоно поежился от резкого перепада температур, уже готовясь читать лекцию о вреде открытого окна, и что у того не только снова пропадет голос, но и отмерзнет нос. Уличный свет ложился на стены мягко, если бы не одно но: вмятина в стене, которая казалась совсем свежей. Арата опешил, разглядывая помятый кусок гипсокартона. Шинономе обернулся, и в тот же миг воздух будто вышибли из легких. Вмятина в стене была заметной, уродливой. Воспоминание пришло слишком резко, всплыло в голове мгновенно, без предупреждения. Ноги ослабли раньше, чем он успел что-либо сказать в свое оправдание — Акито опустился на кровать, почти рухнув. Матрас мягко прогнулся под весом, но это ощущение не принесло ему облегчения. Он наклонился вперед, уперся локтями в колени и обхватил голову, сжав пальцы так, будто боялся, что мысли разлетятся, если он ослабит хватку. Глаза широко распахнулись — круглые, по-детски беспомощные. Арата моментально подлетел к парню и бесшумно опустился. Его колени оказались на полу, у самых ног Акито, и он осторожно, проверяя границу дозволенного, положил ладонь на чужое бедро, а затем медленно провел большим пальцем вверх и вниз, привлекая внимание. — Акито, — тихо сказал Тоно, понимая, что своим взглядом задел спусковой крючок — триггер для своего младшего. — Я здесь. Все хорошо. Посмотри на меня, — продолжил он шепотом, направленным для единственного слушателя. Шинономе медленно опустил руки. Его дыхание было рваным, будто он только что вынырнул из ледяной воды. Глаза наблюдали за медленными поглаживаниями, пытавшимися заземлить — он был растерян, полон стыда и испуга, как человек, которого поймали на чем-то слишком личном. Но на лице Тоно не было ни осуждения, ни удивления — одна лишь тревога. И тогда он разглядел его руки. На костяшках — желтые следы, которые невозможно было объяснить случайностью. Арата нахмурился, но в этом движении было больше тревоги, чем злости. Его брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. — Это… — он замолчал, словно подбирая слова. — Ты можешь подождать меня минуту, хорошо? Парень быстро поднялся — им двигало беспокойство. Шинономе все еще сидел, уставившись в пол, и слышал, как в ванной комнате напротив открывается дверца шкафчика. Арата нашел аптечку почти сразу. Он уже потянулся закрыть шкаф, но внезапно опустил глаза на раковину. Лезвие. На раковине лежало лезвие. Оно лежало там небрежно, словно забытая мелочь, нечто повседневное, и было покрыто ржавчиной от влажного воздуха в комнате. Но именно небрежность ударила в грудь больнее любого удара. Сердце сжалось неприятно, тяжело. Он резко отвернулся, схватил аптечку и вышел. Он вернулся в комнату, и из его выражения лица ушла легкость — на смену пришла собранность человека, случайно узнавшего чужой секрет. Он не мог осуждать Акито ни за что, даже если все, что сейчас он увидел, было лишь паническими домыслами. Арата сел на край кровати рядом. Матрас снова прогнулся, и теперь они оказались слишком близко, но близость эта не пугала. Он аккуратно взял руки юноши в свои — бережно, почти трепетно, словно они были сделаны из хрусталя и в любой момент могли разбиться. Осматривал его синяки внимательно, с той сосредоточенностью, которая появляется, когда страшно задавать вопросы и приходится действовать самому. — Больно? — спросил он наконец. — Уже нет, — прохрипел Акито, качая головой. Запах антисептика наполнил комнату и зазвучал слишком контрастно на фоне прохлады, тянущейся с открытой форточки. Шторы колыхались, на стенах медленно двигались тени. Арата приложил ватку к горлышку пузырька и наклонил. Он на секунду занервничал, но взял себя в руки. Пальцы аккуратно подхватили руку, повернув ладонью вниз. Когда ватка впервые дотронулась до разбитой костяшки, стало больно, но не так, как могло бы быть сразу после случившегося. Шинономе поежился от внезапного холода и невольно заострил внимание на чужих движениях. Они были отточены до идеала, словно он делал это уже не в первый раз. Лицо Араты было сосредоточенным, он медленно протирал каждую ссадину, стараясь не причинить лишнего дискомфорта. Его пальцы были теплыми, уверенными, но в каждом из прикосновений сквозила осторожность, тихое извинение за возможную боль. — Прости… — прошептал Акито, наблюдая за чужими действиями, за тем, как менялось выражение лица: как хмурились брови, как подрагивали губы. — Я не осуждаю, — сказал Арата внезапно, — если ты вдруг об этом думаешь. Он поднял взгляд на секунду, наблюдая за реакцией юноши. — В детстве я тоже… Тоже делал глупости, когда эмоции переполняли меня. Не самые здоровые способы справиться, если честно. — Тоно усмехнулся. — Так что я понимаю. Правда. Акито кивнул, не доверяя своему голосу, который уже не единожды подводил его в самый неподходящий момент. Горло сжалось, но не от боли, а от осознания, что его не оттолкнули, не испугались, не сделали шаг назад, а просто поняли. Арата убрал аптечку в сторону, поднялся и направился к двери. — Я сейчас вниз сбегаю — принесу торт. Зови, если что. Он вышел, не закрыв дверь. Акито посмотрел на свои руки. От жеста старшего, простого, но такого интимного, все перевернулось внутри. Ему вдруг отчаянно захотелось спрятаться — уткнуться лицом в подушку, исчезнуть на пару минут, чтобы не чувствовать ничего, даже предательски учащенного сердцебиения. «Боже мой, я такой идиот», — подумал он. Едва Шинономе успел привести лицо в порядок, как на лестнице снова послышались шаги. Арата вернулся с коробкой и поставил чизкейк на компьютерный стол, открыл крышку и бросил на Акито быстрый, будто игривый взгляд. — Знаешь, если руки все еще болят, я могу тебя покормить. С ложечки. — Серьезный парень вновь стал весельчаком, с лица которого не сходила едкая ухмылка. Он явно наслаждался моментом. — Услуга, между прочим, эксклюзивная. — Даже не мечтай, — буркнул Акито, но в голосе уже не было резкости. На самом деле он был бы рад, если бы старший покормил его с рук. Но произнести это означало бы проиграть собственным мыслям, считающим, что «идти на поводу у чувств — проявление слабости». Арата уселся рядом, протянул вилку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Ничего особенного, просто касание, но Шинономе хотелось большего — взять чужую руку в свою, ощутить тепло кожи и никогда ее не отпускать. Чизкейк оказался плотным и нежным — идеальной консистенции. На самой вершине, чуть сбоку от центра, лежала одна-единственная крупная клубника, яркая и сочная, будто нарочно оставленная «на сладкое». Она манила и приковывала внимание. Арата подцепил ягоду вилкой, секунду покрутил ее в воздухе, словно раздумывая, а потом без лишних слов переложил на тарелку Акито. — Тебе. Ты и так за эту неделю натерпелся больше, чем положено. Акито моргнул, удивленно глядя то на клубнику, то в зеленые глаза парня. Он набрал воздух в легкие, планируя отказаться от сладости, но тот прервал его: — Без возражений, — добавил он с легкой улыбкой. — Это не обсуждается. Ешь давай. Акито тихо фыркнул, откусил клубнику — сладкую, с легкой кислинкой, — и поймал себя на мысли, что ее вкус чувствуется сильнее, чем обычно. Или же на сладость влияло то, что Арата любезно предложил ее юноше? Тем временем старший говорил о чем-то своем, повседневном: об учебе, о Соме, о каких-то смешных мелочах, которые произошли за его рабочий день. Он торопливо жестикулировал, наклонившись вперед; иногда смеялся сам над собой; иногда говорил слишком быстро, словно мысль в любой момент могла убежать от него. Хотя любая спецслужба позавидовала бы скорости парня. Как бы Шинономе не пытался слушать историю о том, какой кофе пил Тоно, внимание снова и снова возвращалось к его губам — к тому, как они двигались, как уголки рта приподнимались на собственных шутках, как менялся голос, когда тот увлеченно рассказывал о новых струнах для гитары. Это странно. Акито понимал, что это странно — и все равно не мог отвести взгляд. Арата не сразу понял, что младший перестал слушать. Но когда заметил, замолчал на полуслове и внимательно посмотрел на него. — Что я усердно рассказывал тебе последние пять минут? — А? — с неловкой хрипотцой спросил Шинономе, спохватившись и отведя глаза. Арата ухмыльнулся медленно, лениво, будто в его голове уже созрел план по захвату человечества. Улыбка растянулась шире, почти по-чеширски. Не к добру это. — Ладно, проехали, — ответил он слишком невинно для того, кто только что совершил дрифт на все триста шестьдесят градусов. — Просто я кое-что понял. — Что? — Узна-а-аешь, — протянул Арата и снова взялся за свой оставшийся кусок чизкейка, будто ничего не произошло. Акито нахмурился, но вместо того, чтобы продолжать расспрашивать, достал телефон. Экран мягко осветил его лицо синим цветом. Он открыл заметки и, почти не задумываясь, начал печатать. «Так ты поможешь мне с текстом? Мы ведь вроде для этого тут собрались. Только если тебе сладкое мозги не вышибло.» Арата неторопливо, продолжая смаковать чизкейк, прочел текст на экране. А потом, отложив вилку, повернулся к Акито. На его лице появилась уже знакомая сосредоточенность, как тогда, когда он сидел перед ним на коленях и нежно обрабатывал затягивающиеся раны. Его глаза горели интересом и целеустремленностью, о которой знал лишь он сам. — Ты же говорил, что текст у тебя уже готов, — произнес Арата тоном, каким говорят преподаватели, прежде чем начать разбор работы своего ученика. Если подумать, то так оно и было: старший поневоле стал учителем, целью которого стало подкорректировать слова песни и поработать с восстановлением голоса. — Лирика, да? Акито кивнул. — Да. Это… — он запнулся, вытаскивая из своего горла по слову, словно собирая пазл из миллиона кусочков, которые все никак не хотели соединяться между собой в понятную картину. — Мелодия может показаться монотонной. Поэтому я думаю добавить ритмичный грув. Он снова достал телефон и протянул его Арате. Тот быстро пробежался глазами по строкам, затем еще раз — медленнее, внимательнее, оценивая каждое слово. Его губы едва заметно шевелились: он мысленно напевал, оценивал фразировку, слушал, как текст ложится на мелодию. — Хорошо, — сказал парень наконец. — Очень хорошо. Но смотри. Тоно сел ближе, так близко, что Акито ощутил его тепло. Старший указал пальцем на строку. — Тут у тебя фразировка слишком плотная. На бумаге она выглядит красиво, но на дыхании — и в том темпе, который ты хочешь — ты с ней не справишься. Особенно сейчас. Стоит добавить цезуру, — Шинономе наклонился еще ближе, почти касаясь щекой его плеча, вслушиваясь так внимательно, как мог, стараясь не обращать внимание на свое быстрое сердцебиение. Арата пролистал ниже и остановился на припеве, улыбнувшись краешком губ. — А вот здесь кульминация… — тихо сказал он. — Звучит хорошо, мне нравится. Но акцент стоит сместить. Кульминация должна быть не на ноте, а на словах. Пусть эмоция вытягивает звук, а не наоборот, как в синкопе. Смотри: ты говоришь, — он ткнул пальцем в экран, — что эти фортепианные аккорды должны существовать. Окей, я с этим согласен, но мы можем их постепенно наслоить, создавая основу. А затем уже добавить бас и контрапункт. — А рифф? — спросил Акито, прищурившись. — Как вариант, его мы тоже можем добавить. Смотреться будет хорошо. Пусть он поддерживает голоса, а не перетягивает внимание. Взгляд Акито снова скользнул к губам Араты — теперь уже осознанно: именно ими тот «рассказывал» музыку. Он бы так и глазел, если бы не заметил хищную и игривую ухмылку, расползшуюся шире. — Ты сейчас меня слушаешь или пялишься? — С-слушаю, — пробормотал Акито, не до конца понимая, что именно говорит. Его рот работал быстрее заржавевших от волнения мыслей. — Просто… сосредоточился. — М-м, — протянул Арата. — Тогда давай продолжим. Он снова вернулся к тексту, но в его голове уже явно что-то щелкнуло. План начал складываться — медленно, терпеливо, но верно. — Текст песни ты знаешь. Поэтому, Аки, здесь важно не форсировать. Пой ее не голосом, а намерением. Ближе к микрофону, больше воздуха. Чувствуй то, что ты так старательно писал. Всем остальным займусь я, Соума и Тойя. — Даже если я пока не могу петь в полную силу? — Даже так, — ответил Арата, положив телефон на колени юноши. — Это сыграет нам на руку. Сейчас твой диапазон из-за болезни стал хуже, но это не страшно. Мы можем использовать его для придания шарма. Чуть меньше скачков, больше легато. Мы сделаем из твоей слабости искусство. Акито начал петь — впервые с тех пор, как сорвал голос. Медленно, негромко, осторожно, растягивая гласные, опасаясь, что звук снова предаст его в самый неподходящий момент. Каждая строчка звучала напряженно, с подъемом, будто слова сами двигались вперед. Шинономе повторял снова и снова, не давая себе и минуты передышки. Лицо было сосредоточенным, серьезным. Он не имел права оплошать — не сейчас, не с этим концертом, не с новой песней. Vivid Bad Squad доверились ему, и все должно быть идеально. Музыка и слова начали совпадать, словно наконец нашли друг друга — не без помощи его любимого «учителя». Они просидели над песней еще долго, но время пролетело незаметно. Арата напевал мелодию, пробуя ее на вкус — хватает ли перчинки или соли, как опытный дегустатор. Он прислушивался не столько к себе, сколько к Акито: как тот чувствует ритм, как дышит, где делает паузу, где его голос дрожит, боясь выйти за сейф-зону. Тоно был умелым дирижером, который знал, как получить желаемый результат даже из таких данных. Несколько раз он останавливался, поднимал руку в знак паузы и возвращался к строкам. Шинономе кивал, вносил правки, стирал и писал заново, мысленно разбрасывая нотные листы по своей комнате. Иногда, записывая в заметках текст, он напевал себе под нос их предыдущие песни, пробуя тонкий лед перед следующим шагом, чтобы тот не треснул. Говорил юноша немного, но в голосе его уже собиралась хрупкая уверенность. Спустя время они закончили работу и, одновременно отложив телефоны, замолчали, переводя дыхание после двух с половиной часов непрерывной работы. А потом разговор сам собой скатился в бытовую ерунду: они говорили ни о чем и обо всем сразу, цепляясь за темы, как за поручни в быстром несущемся автобусе, но при этом то и дело ловили взгляды друг друга — кроткие, смущенные, слишком долгие для друзей. Иногда их плечи случайно соприкасались, но они моментально отстранялись и находили невероятно важную причину, чтобы лечь, подмять под себя подушку, встать, отодвинуться, лечь обратно или проверить уведомления на телефоне. В этой неловкости было что-то смешное и болезненно знакомое — каждый раз душа Акито покидала его тело, подавала на развод и уезжала в Европу отдыхать. Он был похож на восьмиклассницу, которая внезапно влюбилась в парня, позвала его на свидание, а теперь не знает, куда деть руки, глаза и собственные терзающие мысли. Потом разговор вновь вернулся к «Heroes». О том, что пришло в голову Акито, написавшему такой текст, он решил не рассказывать — пусть это останется секретом в его сердце, ради бога. Тоно размышлял над ее скрытым смыслом: сперва слушателю казалось, что он о подвиге, полном пафоса и героизма, а на самом деле — о двух людях, которые просто хотят любить, находясь рядом друг с другом. — Забавно, — сказал Арата, — как ты в своих текстах цепляешься за смысл. Редко вижу тех, кто думает так же. Это проверка на внимательность? Акито вдруг понял, что вся эта неделя — с потерянным голосом, страхом, сорванной репетицией, ночевкой и постоянным присутствием Араты рядом — сплелась в одно чувство, одну мелодию. Как слово, которое боишься вставить в текст, потому что тогда песня станет слишком личной. Слишком откровенной. И человек, которому она предназначена, обязательно это поймет — тогда в честь автора можно будет ставить памятник и готовить ему бархатно-красный гроб. «Просто так честнее со слушателями. И все. Не выдумывай лишнего», — Акито сглотнул. Сердце билось так, будто он выступает на своем первом концерте, перепуганный, и без экстракта валерианы не обойтись. — Слушай, Арата… — Да? Ты решил вновь со мной говорить? — Тоно улыбнулся ему ярко и тепло, и Шинономе с ужасом понял, что эта эмоция не только его любимая, но и скоро, вероятно, его убьет. — Ты… — он запнулся. — Ты ведь не обязан был со мной возиться. С текстом. С голосом. Со всем этим. — Я знаю, — спокойно ответил Арата. О нет. Почему вселенная так добра к нему? — Тогда почему? — вопрос вырвался из уст, прозвучав слишком прямо. А Тоно просто… смотрел на него. Целую долгую секунду. Секунду, тянувшуюся как в замедленной съемке. Затем отвел взгляд, провел рукой по шее непривычным жестом. А потом рука переместилась — и непринужденно, легко, будто это было самым естественным действием на свете, взъерошила рыжую копну растрепанных волос Акито. Обычно он не давал дотрагиваться до своих волос, даже если те выглядят неряшливо или в них случайно застрял листок с дерева. От любого чужого прикосновения хотелось впасть в ступор, отбросить чужую руку, выругаться. Но сейчас, когда парень провел пальцами по влажным от пота прядям, ему хотелось всхлипнуть, заплакать или умереть на месте, потому что это было чертовски приятно. Он был готов вот-вот взорваться. — Потому что ты важен, — сказал он наконец. И тут же добавил, — как музыкант. Как человек. Звук застрял у Шинономе в горле, и ему захотелось вцепиться себе в кожу, чтобы избавиться от приятного покалывания, которое он чувствовал. Нет. Он был не в порядке. Юноша хотел пролежать лицом вниз всю свою оставшуюся жизнь. Человек, который пару дней назад приютил его, помог с написанием песни, посвященной ему же, не мог быть таким добрым. Это было незаконно. Акито хотел позвонить в полицию, но служба скорее признала бы ненормальным его самого. Арата крутил телефон в другой руке, хотя экран давно погас. Пальцы скользили по гладкой поверхности, проводили по матовому чехлу с липпером, снова и снова возвращаясь к одному и тому же жесту, как к спасательному жилету. Он бросил телефон на кровать, пытаясь вести себя непринужденно, но у него ничего не вышло. — Эй, — прошептал Акито. — Слушай, — сказал Арата одновременно с ним, — начни ты. Шинономе поднял на него глаза и тут же уставился куда-то в пол, словно надеялся отыскать подсказку, как поведать о своих чувствах и не оплошать при этом. Один раз получилось, получится ли во второй? Тоно же посмотрел на него: на напряженную челюсть, на дрожащие руки, на широко раскрытые глаза с темными огромными зрачками, и что-то в нем заставило его сердце забиться чаще, а дыхание — стать глубже. Он кивнул, стараясь подбодрить Акито, а сам пытался сдержать волну эмоций, обрушившуюся на него, словно водопад. — Я сейчас скажу глупость. — Юноша замер, зажмурил глаза, стиснул челюсти до скрипа зубов. — Или не глупость. Я… честно, не знаю. Но если я этого не скажу, будет хуже. Я думаю. — Звучит как начало театральной постановки в Phoenix Wonderland. — Вот именно, — буркнул Акито. — То на то и выходит. Он помолчал, собираясь с мыслями. Слова внутри него сталкивались, путались, разбегались; каждое из них казалось либо слишком важным, либо слишком глупым, чтобы быть произнесенным вслух. Шинономе наконец поднял взгляд — на чужие, слегка приоткрытые губы, влажные от следов языка; на румянец, разлившийся по щекам и шее, спрятавшийся под воротником водолазки, что именно сейчас начала выглядеть такой красивой… — Мне… сложно говорить об этом. Обычно я говорю что-то совершенно не то. И потом жалею. В общем… — Акито провел ладонью по колену, будто стирая невидимое напряжение. — Мне с тобой хорошо. Слишком хорошо. Он замолчал, нервно облизнув губы, и Арата, загипнотизированный, проследил за движением его языка. Будь что будет. — Я все время думаю о тебе, — продолжил он быстрее. Это была грань, точка невозврата. Но они оказались так близко, они уже пересекли ее дюжину раз за дюжину коротких мгновений, которые «не имели значения». — Даже когда не должен, я жду твоих сообщений. Жду, когда ты придешь. И я понимаю, что это… ненормально. Арата чуть приоткрыл рот, но ему не дали вставить ни слова. — Я не прошу ничего от тебя, правда, — поспешно добавил юноша, будто испугавшись собственного откровения и попытался тут же его смягчить. — Я не хочу, чтобы ты что-то менял или чувствовал себя обязанным. Я просто… больше не могу делать вид, что это все — просто дружеская помощь. Но ни один из них не пошевелился. Ни один из них не мог. Они застыли в этом мгновении, зависшие в чем-то нараставшем между ними — с того момента, как Арата впервые осознал, что он смотрит на младшего иначе, не так, как на других парней или девушек, с которыми встречался в начале своей карьеры звезды. С того момента, как он впервые ощутил внимание Шинономе, на их любимой Яркой улице два года назад, и увидел в его глазах что-то, что заставило его сердце биться чаще. — Ты можешь сказать, что нам лучше забыть этот разговор. Я… переживу. Все то, что копилось незаметно: взгляды, задержавшиеся дольше положенного, случайные прикосновения, от которых внутри что-то трепетало, мысли, которые он гнал от себя с упрямством человека, не желавшего признавать новую влюбленность. Слово «переживу» прозвучало неуверенно — как обещание, данное с напускной храбростью. Тогда его остановило лезвие, которое он забыл убрать из мокрой зоны, и оно заржавело, но что могло остановить его сейчас? Несколько секунд Арата просто смотрел на него — и вдруг рассмеялся. Так неожиданно, что Акито вздрогнул, почти подпрыгнув, если бы не рука, переставшая играть с его волосами и переместившаяся на плечо. Он растерянно моргнул. — Ты сейчас выглядишь так, будто ожидаешь, что я тебя буду бить. Это ужасно мило. Тепло руки на его плече стало ощутимым и успокаивающим. В этом простом жесте было больше поддержки, чем в десятке слов. — Я в тебя влюблен. — Что?.. Четыре простых слова, но они заставили сердце Акито чувствовать, что оно вот-вот вырвется из груди. И, Боже, он так отчаянно хотел схватить Арату за горловину водолазки и прижаться к его губам. Он хотел потеряться в чувствах и целовать его до тех пор, пока им обоим не придется отстраниться друг от друга. Он хотел потеряться в Арате, Арате, Арате… Тоно коснулся ладонями его щек — так, словно касался их целую вечность, словно опасался, что тот рассыпается от волны переживаний, выраженных на порозовевшем лице. Ну точно школьник, впервые получивший признание от своего друга. — Я. В. Тебя. Влюблен, — повторил он медленнее, будто давая эмоциям уложиться. — Не из-за того, что ты поешь, не из-за временных трудностей. И не потому, что я оказался рядом в нужный момент. Он сжал пальцы сильнее, но тут же ослабил хватку, боясь причинить боль и нарушить момент идиллии. Акито открыл рот. А потом закрыл. Он ухватился своей рукой за теплую ладонь и нежно переплел их пальцы. В голове вспыхнуло все сразу: тепло, паника, облегчение, радость и желание одновременно смеяться и плакать, пряча лицо в изгибе чужой шеи. — Ты… Ты сейчас серьезно? — Абсолютно, — кивнул Арата. Он произнес это так мягко и любяще, что Шинономе не смог удержаться от того, чтобы дотронуться рукой до подбородка старшего, наклонив его так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Щеки Тоно тут же порозовели. Он бы никогда не признался, что что-то в этом мире еще может его смутить. — Я не говорил, потому что не хотел давить. Ты и так через многое прошел. Я не знаю, что ты решишь с этим делать, — добавил он. — Но мне было важно, чтобы ты знал: ты для меня — не случайность. Акито моргнул. Потом еще раз. — Я просто старше и лучше притворяюсь, что у меня все под контролем, — сказал Арата. Он отвел взгляд в сторону, к свету на стене, накрывшему вмятину, словно тот был способен поведать о его чувствах. — Но это не значит, что я не нервничал каждый раз, когда ты смотрел на меня так, будто хочешь что-то сказать… а потом молчал. Акито медленно выдохнул — глубоко, до самого дна легких, словно все это время задерживал дыхание. Напряжение отступало, оставляя после себя слабость в коленях и стучащее сердце. Его большой палец начал выводить медленный, рассеянный узор на чувствительной коже запястья Тоно — это было одновременно утешительное и напряженно-интимное прикосновение. — Я… я сейчас чувствую себя невероятно глупо, — признался Шинономе, усмехнувшись, безуспешно пытаясь скрыть свои эмоции. — Прекрасно, — улыбаясь, ответил Арата. Слова были просты, почти банальны, но сейчас они составляли эпическую поэму, целую симфонию. — Значит, мы квиты. Они засмеялись одновременно — тихо и неловко, будто сделали первый глоток прохладной воды после долгого бега: с одной стороны, от холода саднило горло, с другой — воцарилась удивительная свежесть и легкость. Воздух между ними перестал быть ледяным и пронизывающим, теперь он был теплым и комфортным. Акито чуть повернул голову, чтобы не смотреть на длинные ресницы Араты, но глаза все равно находили его и видели что-то новое: едва заметное подергивание брови, легкую дрожь в пальцах. Он переложил правую руку старшего на свое колено и накрыл ее своей. Потом сжал ее, пытаясь передать через это касание все, что не мог произнести вслух — уж слишком он нервничал в тот момент. Его собственная рука была шире, пальцы короче, с мозолями на подушечках и синяками на костяшках. Рука спортсмена, научившаяся сражаться. Она полностью, по-хозяйски охватила стройную бледную кисть. — Тогда… — начал младший осторожно. Теперь он ступал уже не по тонкому льду, а по плотному — такому, что застывает на речках в декабре, когда начинается сезон катаний на коньках и повсюду слышится детский смех. — Что теперь? Арата задумался всего на секунду, но этой секунды было достаточно, чтобы Акито заметил, как тот прикусил губу, как изменилось выражение его лица. Сердце Шинономе совершило сложный кульбит в груди, задевая больные места. Пальцы крепко и уверенно держали руку старшего — в знак того, что это реальность, а не злая шутка, что все происходит здесь и сейчас. Сердце билось бешено, но теперь в этом биении был праздничный ритм торжествующего оркестра. — Черт возьми, это невероятно. — Арата спокойно сидел рядом, но напряжение струной вибрировало в каждом его движении. — Мне не нужно притворяться, не нужно держать слова при себе. Я счастлив. Я… я на седьмом небе, черт возьми! Тоно наклонился чуть ближе, и теперь тепло его дыхания касалось щеки Акито; он не торопился, выжидая момент. Младший не отстранился — наоборот, сделал маленький шаг навстречу, передавая сигнал «я хочу этого так же сильно, как и ты». — Эй, ты что, шалить удумал? — поддразнил его Шинономе. — Я? — Тоно наклонил голову, смотря на парня щенячьими глазками. — Нет, конечно. Я просто… хочу изучить новую доступную мне область! Вот. Арата осторожно, медленно, будто кистью художника, провел своими губами по губам Акито. Касание было легким, как дуновение ветра. Шинономе улыбнулся, приподнялся навстречу, позволяя телу говорить за него. Это был аккуратный, невинный поцелуй. Младший пораженно выдохнул, и Тоно сдержал в себе желание ухмыльнуться, ведь это был первый поцелуй его парня. Его губы на ощупь были мягкими, но немного потрескавшимися. На вкус он был сладким, прямо как чизкейк с клубникой. Бабочки в животе встрепенулись и отчаянно желали вырваться наружу. Когда они наконец разорвали поцелуй, их лбы соприкоснулись, а носы терлись друг о друга. Арата вновь поцеловал Акито — в лоб, затем в кончик носа, отчего тот очаровательно поморщился, и снова в губы. Акито положил голову на плечо Араты. Своим виском он ощутил тепло чужого тела, устойчивое, надежное, будто рядом находился не человек, а маяк, прокладывавший путь, ставший ориентиром. Удивительно: теперь он имел полное право так делать. Они сидели. Просто сидели, деля один воздух на двоих. Сплетенные руки стали ядром, связывающим их. Мир снаружи — редкие автомобили, далекие гудки поездов, вся Япония, — казался отдельной галактикой, интересной, но не особо важной в рамках происходящего. Сердце Акито, еще недавно готовое выломать ребра, постепенно перестало метаться, успокаиваясь под светом фонаря с маяка. Он повернул голову, чтобы видеть чужой профиль — линию челюсти, нос горбинкой, изгиб губ, взгляд, устремленный куда-то в волосы Шинономе. — Слушай, — лениво начал Акито, словно у них уже закончились темы и ему хотелось как-то заполнить тишину. — А ты… многих уже успел перецеловать? Вопрос был задан легко, небрежно, без ревности — скорее, с любопытством и ноткой игривости. Его на самом деле не волновал ответ. Тоно замер на долю секунды, а затем изобразил такое удивление, будто Акито только что обвинил его в смерти какого-то невинного ребенка. — Перецеловать? — переспросил он, повернув голову, чтобы приложить губы к растрепанным, пахнущим шампунем волосам. Параллельно он загибал пальцы на руках, делая вид, что считает. — Ну-у… ответ тебе точно не понравится, так что я, пожалуй, проявлю благородство и промолчу. — Дурашка, — тепло фыркнул Акито, беззлобно, почти ласково. Внутри него отзывалась гордыня: принимать слова Тоно всегда было сложно, одновременно с этим в нем просыпался страх упущенной возможности — возможности стать более раскрепощенным, легким, свободным. — Вот поэтому ты мне и нравишься, знаешь? Шинономе сам удивился тому, как просто получилось произнести эти слова. — Ладно, хватит о моих мифических подвигах. Когда-нибудь придет моя очередь, и ты напишешь в честь меня мюзикл, будто я персонаж греческой мифологии, который пошел против божков. Ты-то сегодня с друзьями разговаривал или решил справиться с проблемой путем избегания? — Разговаривал, — протянул младший. — Потом мы пошли есть пиццу, и я совсем забыл, что мы договаривались встретиться у меня. А на уроках… — он усмехнулся. — Вместо того, чтобы слушать душных преподавателей, я думал. — То, что ты думать умеешь, — насмешливо отозвался Арата, — этого я не знал, удивил. А вот над чем — уже интереснее. — О том, посетит ли твое королевское высочество наше выступление на следующей неделе. И о том, что я все же не зря посвятил тебе песню. В глазах Араты загорелось удивление, прямо как софиты на сцене. Акито продолжил: — Что? «Heroes», я написал ее для тебя. Признание о том, что я думал о тебе. О нас. О том, кем мы можем стать, стоит лишь сделать шаг. Арата замер — он был явно удивлен своим младшим. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не нашел ответа. Он смотрел на Акито так, словно видел его впервые. — Да. Для тебя. И я рад, что ты услышал ее первым. — Ты чертовски смелый, Аки, — Арата медленно поднял руку и провел большим пальцем по линии его подбородка. Улыбка на его лице была искренней, по-детски радостной. — Честно? Очень в твоем духе. Я счастлив, что ты снова такой. Нам не нужен подавленный, потерянный Акито. Не зря же я помог тебе восстановить голос. Акито прикрыл глаза, представив, как они могли бы жить вместе на съемной студии Тоно. Казалось, они были вместе меньше часа, но мысли о таких тривиальных вещах приносили безмятежность и какую-то жадность. Это чувство до краев было наполнено умиротворением. Не лихорадочным дождливым днем, а спокойным вечерним обладанием. Они были друг у друга — и значит, все хорошо. — Значит… ты придешь? — спросил младший почти шепотом. — Конечно, зайчик. И я хочу услышать каждую ноту созданного вашей группой шедевра. Я хочу быть там. Смотреть на тебя из первого ряда. Да даже если понадобится — я устрою драку с твоим фан-клубом. — У меня есть фан-клуб? — Нет, но я создам. В тишине, когда Акито, уставший, уже начинал засыпать, около двери мелькнула тень — Эна, старшая сестра Шинономе. В ее карих глазах, видевших всякое, связанное с братом, отразилось лишь тихое понимание. Она кивнула им и неслышно растворилась. — Аки? — шепот Тоно был таким тихим, что его сложно было услышать — скорее почувствовать. — Там твоя сестра пришла. — М-м? Мне все равно. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже… люблю… — Шинономе издал зевок, открыв рот и тут же неуклюже прикрыв его рукой — он слишком хотел спать. — Не иди домой сегодня, оставайся у меня. И вправду — время перевалило за десять вечера. Конечно, Арата мог бы накрыть Акито одеялом и уйти к себе, но кто он такой, чтобы отказывать милому существу, сопящему на его плече? — Конечно, зайчик, как скажешь.