Твоё дыхание теплее всех ветров

      Щелчок. Чайки пугаются случайно включенной вспышки, а Чонхо одними губами выругивается себе под нос, с недовольным выдохом опуская фотоаппарат. Волны тихо посмеиваются над ним, лаская обнажённые ступни шёлковой пеной, оставляющей пузыри на коже и песке. Вместе с ними и голос, почти заглушаемый далёкими гудками кораблей. Закат подходил к самой кульминации, окрашивая небо в розовые и пурпурные тона. Его хотелось запечатлеть на плёнке, но Чонхо как никто другой понимал, что никакой кусок электроники с подобной задачей не справится. Камера никогда не начнёт видеть так же, как глаза человека, в чьих силах узреть и запомнить самые ценные моменты. — Меня лучше сфоткай! — голосит Минги и тоже стаскивает с себя шлёпки, подбегая ближе к линии воды. Чонхо вновь поднимает камеру, стараясь получше прицелиться.       В наполовину расстёгнутой гавайской рубашке и нелепых солнечных очках, с вихрем слегка отросших тёмно-русых волос и ослепительной улыбкой, в одной руке придерживая свой арбузный фреш, а другую ладонь протягивая к солнцу, он был невероятен. Чонхо посмотрел на него через объектив и улыбнулся. Яркое солнце выжигало его тёмный, лучащийся жизнью силуэт на фоне нежно-бежевого неба, лица было толком не разглядеть, но фотография всё равно получилась красивой. Наверное, самой лучшей из тех, что Чонхо делал в своей жизни. Он щёлкает несколько раз и немного меняет ракурс, после чего рассматривает получившиеся фото на маленьком экранчике. За это время Минги успевает снова подлететь к нему и пристроиться со спины, укладывая подбородок на пушистой макушке да обвивая руками незаметную под широкой футболкой талию. — Ну чё там? — интересуется деловито, щуря глаза от тёплых золотых лучей. Чонхо немного поднимает камеру на уровень чужих глаз, и Сон одобрительно мычит прямо на ухо. — Крутяк! На аву поставлю потом. Можно?       Чонхо лишь фыркает, дёргая уголками губ, и накрывает объектив крышкой, оставляя фотоаппарат болтаться на шее. Ещё какое-то время они стоят в таком положении, наслаждаясь плавным течением времени, словно замедляющимся на закате, после чего плавно трогаются в сторону подъёма на набережную, подхватывая в руки оставленную неподалёку обувь. К мокрым ногам липнет горячий песок, от которого лишь ярче сияет медовая кожа Минги. Он нелепо покачивается из стороны в сторону, умудряясь одновременно пить фреш и без конца болтать, а потом, избавившись от опустевшего пластикового стаканчика, едва мокрой и липкой рукой цепляется за ладонь своего спутника. Чонхо даже не возмущается — переплетает пальцы и продолжает слушать, что такого там случилось три дня назад в баре, когда Хонджун со стресса перебрал и пытался дозвониться до кого-то в футляр для очков. Над этим только смеяться, но Чвхе лишь бесшумно хихикает, оголяя очаровательно дёсны и напрашиваясь на очередной глупый комплимент со стороны Сона. Такая простая и незамысловатая идиллия.       В их крошечном портовом городке всегда было оживлённо. Куда ни взгляни — всюду люди, с громкой бранью разгружающие корабли, звонкими выкриками торгующие морепродуктами, громко смеющиеся над шуткой приятеля и с энтузиазмом рассказывающие о своих морских приключениях. Минги не был местным, но прекрасно вписывался в подобную шумную картину. Он трещал без умолку, заливисто хохотал, неумело распевал любимые песни и развлекал соседских детей хриплым «Аргх, тысяча чертей!», пародируя одного персонажа из популярного мультфильма о пиратах. Чонхо же здесь был рождён, однако за всю свою жизнь не вымолвил ни единого звука. Все жители знали его в лицо, приветливо улыбались, однако никогда не заговаривали с ним первыми. Потому что городские легенды хранили в себе образ его немой матери, душа которой раньше принадлежала морю.       Сказку о Русалочке знают все, но мало кто готов был встретить подобный сюжет в реальной жизни. Отец Чонхо был богатым наследником известной торговой компании, и в их захудалом городке оказался из-за того, что внезапно выпал с одного круизного лайнера в глубокую солёную пучину. Говорят, что именно тогда он впервые увидел мать Чонхо и сразу же сошёл с ума от её красоты. Она, проплывающая на лодке неподалёку, спасла его, и с тех пор влюблённые никогда не расставались. Ради её любви мужчина был готов отказаться от всех своих богатств, и Чонхо всю жизнь немного жалел об этом: быть может, деньги отца смогли бы хоть немного скрасить его весьма одинокую жизнь. Родители погибли в море, вместе, как и полагалось, и больше у «отпрыска русалки» никого и ничего не было. А потом в порт снова прибыл круизный лайнер.       Единожды увидев Чонхо, Минги напрочь отказался уплывать и казался совершенно помешанным, забыв и ожидавших его на борту друзей, и собственную семью, возлагающую на него большие надежды. Город тут же переполнился возбуждённым гвалтом: проклятье русалки передаётся из поколения в поколение! Все любопытствующе приглядывались к новому гостю гавани и в напряжении следили за немым юношей, всё это время словно не замечавшим столь пристальное внимание в свою сторону. Завоевать его симпатию Минги практически не составило труда, однако установить доверие между ними оказалось чуть сложнее. Чонхо был немым, и Сону приходилось говорить за двоих, учить язык жестов и внимательно следить за каждой переменой эмоций на чужом лице. Для многих это показалось бы лишними хлопотами, для кого-то — даже непосильной задачей. Минги и сам никогда бы не подумал, что окажется настолько терпеливым.       Сейчас же они поднимаются на набережную, останавливаясь у нагревшегося за день парапета, и наслаждаются последними мгновениями волшебного заката. Чонхо вновь поднимает камеру, пока Сон задумчиво всматривается в горизонт, и фотографирует чётко очерченный на фоне нежно-розового неба профиль. Минги получался красивым на каждом снимке, для этого даже не приходилось прилагать особых усилий. И пока Чонхо рассматривает вышедшую фотографию, сам Сон вдруг наклоняется чуть ближе, взглядом фокусируясь на заворожённых светом камеры глазах своего спутника. Быть может, Минги тоже бы спрыгнул с корабля, если бы увидел его немного раньше. Это чувство невозможно было объяснить, он просто любил его. — Если бы я сказал, — вдруг начинает Сон, едва снижая голос. В образовавшуюся между словами паузу Чонхо поднимает к его лицу вопросительный взгляд, — что уплываю сегодня... Ты бы пошёл со мной?       Чхве пару мгновений глупо хлопает глазами, не понимая, говорят ли с ним серьёзно или же попросту насмехаются. Но в глазах Минги, пусть там и плясали озорные солнечные зайчики, не было и намёка на смех. Чонхо отводит взгляд к волнующейся морской пене и лентам быстро мчащихся по небу облаков, размышляет над ответом под ласковый шум прибоя, после чего несколько раз твёрдо кивает. Минги выдыхает с облегчением и негромко смеётся, усаживаясь на парапете рядом с собеседником и бесцеремонно наваливаясь ему на плечи. — Расслабься! Никуда я от тебя не денусь, — с уверенностью заявляет он и светит самодовольной ухмылкой. — Хочешь куплю тебе сахарную вату?       Чонхо не может не улыбнуться в ответ.