Во имя искусства

      Меня тошнит. Ещё одна банка пива была явно лишней, это я понял уже когда на дне алюминиевой тары звонко плескались последние капли. Я чувствую себя убитым, напрочь лишенным сил, и благодарен судьбе за то, что этот концерт наконец-то кончился. Парни тусовались кто в гримёрке, кто в местном баре, подцепив себе малолетних фанатов, жаждущих общения с кумирами. Алекси улизнул сразу, как только увидел парочку неровно дышащих в его сторону подростков; он растворился в толпе персонала и слушателей, которые расслаблялись, рассеянно толкаясь под крытыми палатками и между ними. Всё это было уже больше похоже на базар где-нибудь на окраине города. Все отдыхали и курили, мне показалось, что где-то неподалеку я даже почувствовал запах травы. Её ни с чем не спутаешь.       Я же почему-то решил не идти со всеми, не искать себе компании на вечер. Потеряв след Алекси, мне уже вроде и не хотелось заниматься его поисками, как и тусоваться с фанатами, поэтому я просто сидел рядом с нашим туровым автобусом, который вскоре должен был отвезти нас в отель. Как хорошо, когда всё делают за тебя. Наш новый — и пока что единственный за всю историю — менеджер сам разбирался с транспортировкой инструментов, и в этом плане мы ему полностью доверяли. Как и во многом другом. От нас нужно было только присутствие на самом концерте, ну и не быть в говно перед ним.       Я смял банку ботинком, сидя на каком-то ящике рядом с колесом автобуса. Мне было одновременно паршиво из-за выпитого пива, и как-то томно и неспокойно, чувство сосущего ожидания сковывало все мысли. А солнце ещё было видно на горизонте, освещая макушки далёких деревьев завораживающим заревом августовского вечера. Я вдохнул поглубже. Встряхнулся, чтобы унять ворох беспокойных картинок в голове. Меня подмывало сорваться с места и отправится искать Аллу, но мозг отказывался послать даже импульс, чтобы пошевелить пальцем. Я откинулся назад в попытке расслабиться, но ударился затылком об автобус. Если бы Алекси был рядом, он бы не оставил этот момент без внимания и в своей классической манере заржал бы, и ещё потом долго припоминал бы мне это в любой уместной и неуместной ситуации, так что даже хорошо, что он и все остальные где-то шляются. Так, в нерешительности, я всё же прислонился к автобусу, думая о чём-то отвлечённом, и эти мысли то и дело прерывались образом светловолосого гитариста, смеющегося и показывающего в улыбке свои каплю неровные зубы, боже, какая же у него обворожительная улыбка. Я морщусь. И представляю, как бы поморщился он. Может, мне всё-таки отыскать его, вытащить его из-под земли, куда он провалился, чтобы по привычке залить в себя пол-литра водки и шлифануть её острыми начос из мексиканской забегаловки? Где же, мать его, носит Алекси?       В груди защемило от невыносимо сладкого предвкушения. Всё же я бы хотел, чтобы он был тут сейчас, пьяный и весёлый, и мы бы болтали о всякой ерунде и смеялись как две гиены, как это обычно и бывает. И обнимались бы, так, без задней мысли, просто чтобы почувствовать рядом человеческое тепло. Я, может, слишком сентиментален под пивом, но с каждым разом я всё больше и больше начинаю ценить наши моменты уединения, когда группа где-то там сама по себе, а мы просто сидим, чуть соприкоснувшись коленями, только мы, и о чём-то думаем вместе, пусть даже и молча. И Алекси пахнет, как пахнет только он, и в этот запах подмешивается перечная мята, табак и дезодорант, иногда ещё и средство для бритья. Он совсем близко, а его светлую голову хочется погладить и уложить себе на плечо или на колени. И всё очень хорошо.       После концертов, правда, из списка запахов уходит большая часть «косметики», и остаётся только его солоноватый пот, на удивление восхитительно пахнущий, только им, самым настоящим и живым им. Этот запах сводит меня с ума, и когда я чувствую его поблизости, я не могу сосредоточиться ни на чём другом кроме этого фейерверка ощущений. Может, поэтому так сложно бывает играть с ним соло, когда он лезет мне под руку, откровенно мешая, но боже мой, я просто не хочу его в эти моменты никуда отпускать. Пытаюсь сконцентрировать внимание на игре – вовсе не тщетно, годы тренировок позволяют играть достойно, не пускаясь в глубокие раздумья. Его тёплый бок, прижатый к моему — это просто подарок и какое-то невыразимое, но всеобъёмлющее чувство безопасности и абсолютного ... Счастья? Слишком уж редко людям доводится такое испытывать. А соло кончается, и Алекси соскальзывает с пьедестала, на котором установлен мой синтезатор, и прыжками преодолевает расстояние до микрофона. И самозабвенно продолжает свою песню о смерти. Я себя рано или поздно доведу до безумия этими мыслями. Такими мыслями. Мне ужасно хочется просто разорвать пространство и вытащить его оттуда, где он сейчас находится, и одним рывком усадить на ящик рядом со мной. И чтобы солнце никогда не садилось. Чтобы парни бухали и веселились где-то там, а мы были тут, и смеялись бы, и несли чепуху, и обнимались, и запах перечной мяты, запутавшийся в его волосах, мучил бы меня своей сладостью и, не побоюсь этого слова, запретностью. Как заставить себя думать хотя бы о чём-нибудь ещё?       Я потираю лицо, вздыхая. Надо прекратить с ним целоваться на сцене, да и после неё, может, станет немного легче дышать в моменты, когда этого не происходит. И чёрт меня дёрнул вообще начать это всё. Или это был он, в первый раз, подарил мне своеобразный подарок на день рождения, когда мы играли в Канаде? Слишком много алкоголя было выпито, чтобы помнить такие мелочи, кто кого, а теперь я уже даже не уверен, что первый раз был именно там и тогда. Да и важно ли это? Проблема-то в том, что чертёнышу понравилось. Так же, как и мне, стоит сказать. Это так быстро завертелось, особенно среди фанатов, что поворачивать назад означало бы всё равно ещё пару лет получать от них напоминание о глупой пьяной выходке. И мы молча, не сказав друг другу ни слова, продолжили. Создали такой красивый миф, что он постепенно стал превращаться в реальность среди всех, включая нас самих. А Алекси лишь загадочно улыбался на все вопросы интервьюеров и говорил, что это самый чертовски смешной слух, который он когда-либо слышал в свой адрес. Теперь, когда мы остаёмся одни, всё, что я из себя представляю — это сгусток томительного ожидания, когда же он снова захочет попридуриваться, когда же снова начнет ластиться ко мне и заглядывать в глаза, выпрашивая у меня внимания. Эти голубые, чистые глаза.       «И тебе совсем от этого всего не страшно?» — как-то спросил я. Товарищам по группе было достаточно убедительно объяснено, что это просто наш дружеский способ общаться. Ведь мы любим друг друга, как могут любить близкие люди, а остальное – лишь стиль выражения любви. О какой любви идёт речь, правда, не уточнялось. Мы и сами никогда это не обсуждали, только в какой-то момент у нас отказали тормоза, у обоих и одновременно.       «Как мне может быть страшно, когда у нас на глазах нашими же руками творится искусство?» — задал встречный вопрос ты, и поцеловал меня, и мы долго тогда не спали, говоря о чём-то высоком, оттуда плавно перетекали в быт, и обратно. В этом всём мне чудилась какая-то мрачная поэзия, когда со стороны, наверное, мы просто казались пьяными придурками. Неправильно. Не пьяными, а опьянёнными. Я обнимал тебя и целовал в ответ, и самому уже не было страшно, ведь ты совершенно прав. Чего только человек не сделает ради настоящего искусства.       Я довольно простой человек. Мне всегда так казалось. Мне немного нужно для счастья. А вот он... Алекси мне представлялся намного сложнее: обычный парень из провинции, хулиган без рода и без племени, не умеющий почти ничего, кроме как играть на гитаре, но именно здесь случайно оказавшийся одарённым гениальностью, и ею же медленно губимый. Я возник рядом так внезапно, так спонтанно, может, после таких встреч люди и приходят к вере в судьбу и какие-то силы свыше. Было ли во мне хоть что-то, что могло отражать свет само по себе, не очутись я около него? Наверное, не стоило так превозносить обычного человека, который ходил по той же земле, что и я, был озабочен похожими на мои проблемами, но я же не мог просто запретить себе чувствовать то, что чувствовал.       Мы никогда не заходили слишком далеко, хотя было что-то странное, как будто бы уже не особо дружеское в этих отношениях, но мне не хотелось об этом думать. Мы сами себя сдерживали, будто понимая, что всё должно оставаться как есть, ведь именно тут магия и кроется, в недосказанности и сомнениях. Или же просто не было потребности в чём-то большем, чем полуночные откровения и мягкие, шутливые поцелуи в губы. Мы говорили обо всём, кроме самого главного, но глубоко внутри я чувствовал, как оно зарождается, как появляется необходимость в... я не знаю, в чём, ведь у нас и так был целый мир, через который мы друг с другом изъяснялись – наша музыка. Его музыка. Моя музыка. Наш общий секретный язык, который мы делили с коллегами, но до конца и по-настоящему понимали только мы сами.       Раздражённый своим собственным нетерпением и предвкушением нашего очередного тет-а-тет, я пнул измятую пивную банку и резко встал; голова идёт кругом. Ну и зачем мне он сейчас сдался, а главное, где и как я собираюсь его искать, если меня штормит во все стороны? Я, обуреваемый ветрами алкогольного опьянения, держусь за автобус, чтобы не ёбнуться лицом в размытый ещё утренним дождем грунт, и медленно продвигаюсь вперёд. Правда, стоило мне обогнуть автобус, как я чуть ли не столкнулся лицом к лицу с нашим гитаристом. Долго искать не пришлось.       — О, Вирман, — говорит он, в руке открытая бутылка «Финляндии». — Как раз ты мне и нужен. Я глупо улыбаюсь в ответ, чувствуя какую-то внезапную неловкость.       — Я и сам хотел тебя найти, ещё думал, куда же ты делся... — я прозвучал как-то совсем вяло и неуверенно, хотя в голове была цельная мысль. Видимо, преградой между идеей и её воплощением оказался факт выпитого мной алкоголя. Алекси моей неловкости явно не замечает, сразу выкладывая мне то, что у него на уме.       — Янне, это пиздец, они меня в могилу сведут, эти дети, — Алекси дёргает меня за рукав черной толстовки и тянет обратно за автобус. Я послушно тащусь за ним, вечно готовый выслушать его очередную историю.       — Ты просто представь: я выхожу из гримёрки, и меня прямо в дверях зажимают три девчонки, просят расписаться... — Алекси замечает уже облюбованный мной ящик и падает на него. Ну а я, по инерции, прямо рядом с ним. Может, на это как-то повлиял тот факт, что он всё ещё сжимал мой рукав. — ...Ну, я, чисто из вежливости, спрашиваю, знаешь, как вас зовут, всё такое. Бля, знаешь, что они ответили?       — Что же?       — Алекси, блять! Все трое, их всех зовут Алекси! Лайхо теряет раздражённо-удивленное выражение лица и заливается смехом. Его смех заражает и меня, и мы оба какое-то время просто хохочем, пока он не прерывается на ещё один комментарий:       — Нет, ну ты прикинь, каковы, а?       — Да они просто пошутили над тобой. Алекси, прислонивший горлышко бутылки к губам и уже собиравшийся сделать глоток, переводит взгляд на меня и улыбается, то ли умилённо, то ли снисходительно.       — Конечно, Янне, ясен хуй что они просто прикалывались, — он улыбается мне шире, может поэтому я не чувствую себя идиотом за высказанную очевидность. — Просто ты же знаешь, какой я ёбаный параноик. Мне нельзя такое говорить. Я на секунду прямо там чуть не обосрался. А они ещё все похожи, и лица у них пиздец нейтральные, все выкрашены в блонд, как я, и обступают меня со всех сторон, хоть обратно в гримёрку убегай. Да это же пиздец, чувак! Я посмеиваюсь.       — Тебя напугали три девочки, Аллу. Теряешь хватку. Лайхо вздыхает, улыбаясь, и прикладывает холодную бутылку ко лбу. Я молча смотрю на него. Иногда я думаю, что он может читать мои мысли — ведь взял и нашёлся же. Я даже, в какой-то степени, этого боюсь. Лайхо замечает мой взгляд.       — Что? — бурчит он, но улыбка всё так же освещает его черты. Опять чувствую, как эта глупая влюблённая улыбочка вперемешку с каким-то смущением лезет на моё лицо.       — Мы просто хорошо отыграли с тобой сегодня, — бубню я, совсем неразборчиво. Да, да, конечно, хорошо отыграли. Особенно под конец соло Everytime I Die, когда ты лезешь целоваться, а я только того и жду. Ты, с выражением лица «идите все на хуй» прыгаешь по сцене без футболки, а я играю перебивки между песнями и пялюсь в твою спину, вынужденно облизывая регулярно пересыхающие губы каждый раз, когда ты поворачиваешься. Аллу прекрасно понимает, что на уме у меня совсем не концерт.       — Хочешь устроить афтепати на двоих, или как?       — Может быть, — смеюсь я, приглаживая волосы, чтобы как-то унять странное, дурацкое чувство волнения. Ну что это я? Он же мой лучший друг. Жил же я как-то рядом с ним всё это время, а тут вдруг помутнение. Алекси ухмыляется, и его глаза заблестели странным огнём.       — Что с тобой, Вирман? Ты как на иголках весь.       — Вовсе нет. Алекси закатывает глаза.       — Иди сюда, придурок, — он обнимает меня одной рукой за шею и аккуратно притягивает к себе. Даже когда мы сидим, разница в росте всё равно чувствуется, и я неловко устраиваю свою голову у него не плече, потираясь лбом о его шею. Он ниже, и это очень неудобно, и вообще всё это выглядит как-то ломано и по-дебильному, но я не жалуюсь. Лайхо проходится пальцами левой руки по моим волосам, поглаживает их, и это, неожиданно, вызывает у меня волну мурашек. Чтобы как-то удерживать баланс, обнимаю его в ответ, и моя рука ложится ему на пояс. Он тихо посмеивается, продолжая меня ласково гладить. Каждый раз он удивляет меня тем, что способен на нежность. Тем более ко мне. И от этого я будто бы проваливаюсь глубже и глубже в эту бездну непонятного, болезненного, но интригующего чувства, которое я не могу точно объяснить, но которое определённо вызывает у меня только он.       — Янне, — начинает он, намного тише, всё так же проводя пальцами по моим волосам.       — Да, Аллу? — я произношу это на выдохе, и звучит это как отчаянный зов надежды и нужды. Надеюсь, это так только для меня. Он пару секунд молчит, задумчиво смотря себе под ноги.       — Давай наебенимся. Какое соблазнительное предложение. Даже несмотря на то, что от усталости и выпитого я уже с трудом фокусировал внимание, я беру бутылку из его рук и отпиваю. Скорее всего, меня вывернет наизнанку сегодня. Водка обжигает горло.       Ощущение, будто он предложил мне вовсе не это, но посмотрим, чем это обернётся, тогда можно будет сказать наверняка. Передаю бутылку обратно, и Алекси делает один большой глоток. Я сжимаю его бок: он, кажется, немного поправился, и это делает его каким-то совершенно трогательным... В моих глазах, конечно. Мы сидим и по очереди распиваем эту хрень. Вообще, всё это удивительно. Как два настолько разных человека, я и он, вообще могли оказаться рядом и стать друзьями? Не могу себе этого объяснить.       — А ты помнишь, как мы встретились? — спрашиваю. Аллу откидывает спутанные светлые волосы за плечо.       — Конечно. А ты не помнишь?       — Помню. Но мне всегда было интересно, как увидел тот день ты. Он ставит бутылку на землю и погружается в мысли.       — Ну... это было нечто, ты знаешь. Я был очень удивлен, что Яска притащил такого типа как ты на прослушивание. Ты был такой правильный, домашний мальчик, не матерился, не пил. Я тогда подумал: «ну и что это за ботан?» — Алекси засмеялся, бросая на меня взгляд. — Ты был совсем зелёный мальчишка. Только что подстриженный, гладко выбритый, ну прямо, блять, лицеист хуев. И ещё губы эти твои...       — Что с ними не так? — удивляюсь, почему он обратил на них такое внимание. И вдруг чувствую, что слегка краснею.       — Ну, Янне, ты же знаешь... девчачьи такие, охуенные... — Алекси видит, как я повёл бровями в замешательстве, и быстро меняет тему. — Бля, в общем, я не помню, что я тогда подумал, но мне очень захотелось... хуй знает, подраться с тобой.       — Это... что-то новенькое.       — Да. Сам знаю, хуйня какая-то. Я просто подумал, бля, не может такой парень в нашей группе играть, ну слишком уж ты сладкий был. Хотелось тебе как следует втащить, ха-ха.       — Я помню, что ты меня поначалу пугал...       — Не удивительно.       —...я и сам не думал, что надолго тут задержусь, это же Яска настоял, он слышал меня, как я играю. Не думал, что что-то у меня с вами выйдет, да и ты первое время прохладно ко мне относился, что ли.       — Да, я знаю. Извини. Просто, я серьёзно, Янне, такие парни как ты не играют метал. Тебе бы в филармонии, в оркестре, солистом. А ты с таким придурком вроде меня повязался, сидишь тут, водку хлещешь. Не жалеешь?       — Аллу... — Я откидываюсь назад, и, не учась на ошибках, опять ударяюсь головой о корпус автобуса. Алекси тут же разражается громким пьяным смехом.       — Господи, Янне, ну и как ты это делаешь? Я смеюсь и закрываю лицо рукой, мне и обидно, и смешно, и как же нелепо я себя чувствую из-за того, что искренне смущаюсь его реакции.       — Янне, ты, блять, чудо. Не сильно ушибся? — он не ждёт моего ответа, лишь придвигается ближе и тянет меня к себе, мягко целуя меня в голову. Может, и не такая плохая идея была, ёбнуться затылком ещё разок. — Что ты говорил?       — Я хотел сказать... спасибо, наверное? — потираю ушибленное место рукой, пытаясь собраться с мыслями. — Я ведь бросил бы музыку, если бы не ты, Аллу. Если бы не вы все, ребята. Работал бы в каком-нибудь богомерзком бюро, и никакой бы филармонии со мной не случилось, — я улыбаюсь своей собственной мысли. — Зато водка в любом случае осталась бы на месте!       Алекси смотрит на меня с какой-то невероятной теплотой. Щемящее чувство появляется в груди от этого взгляда.       — Ты талантливый. Очень. Меня тогда поразило, как профессионально ты играл, в первый раз, на прослушивании. Я... был восхищён. Ты мне очень понравился.       — А что ж ты с таким каменным ебальником ходил всё время, раз я тебе так понравился?       — Ты меня бесил! Игра мне твоя понравилась, — Алекси хлопает меня по ноге, и я вздрагиваю от неожиданности. Вот ведь наглый засранец!       — Только потому, что у меня «девчачьи губы»?       — Хотя бы поэтому, — глаза отблёскивают лёгким безумством, и я упускаю момент, когда он прикасается ко мне; ведёт ладонью по моей щеке и замирает на губах, сминая и поглаживая их большим пальцем. — Они какие-то совсем неприличные, я бы сказал, губки твои...       Я клацаю зубами, едва ли не ухватив Алекси за палец, и он вскрикнул, не предугадав моей реакции заранее. Мы громко рассмеялись.       — Нет, ты ещё спрашиваешь? Раздражал ты меня! И вообще, такой весь из себя отличник, ходил в бабушкиных свитерах, как кретин. И ещё бесило, что ты такой симпатичный. Но эти свитера, Янне, я надеюсь, что ты их сжёг.       Мне становится подозрительно, что Лайхо вдруг пробрало на комплименты. Хотя от него, пьяного, другого ждать и не следует.       — Так я теперь ещё и «симпатичный»?       — Я ещё добавил, что ты кретин.       — Но губы у меня всё равно охуенные? — Мне самому неясно, какой ответ я хотел получить на этот вопрос.       Он молчит, сверля меня взглядом.       И тут его руки ложатся мне на плечи, и он резко оказывается совсем рядом. Я очнулся только когда почувствовал его дыхание, а потом прикосновение его собственных, тонких и бледных губ, которые, как я уже давно понял, умели быть восхитительно нежными, когда того требовала ситуация. Я знал, по крайней мере, с нетерпением ожидал, что он это сделает, это было слишком очевидно, что его сюда заведёт. От водки ему сносит крышу. А меня всё равно бросает в дрожь. Алекси целует меня, не на сцене, не на интервью дурачится, не перед кем ему тут красоваться. Это он делает только... для меня. Хотя, я искренне не понимаю, почему меня до сих пор это удивляет. Моя голова отключается, и в животе моментально начинает трепетать пресловутый табун бабочек, а адреналин волнами расходится по телу. Его язык скользит по моим губам, и я впускаю его, но он целует меня так аккуратно и совсем не пошло, что я напрочь забываю, кто я такой и о чём мы там говорили.       — Да, Янне. Охуенные губы, — говорит он, отстраняясь. У меня кружится голова. И, по-моему, она уже совсем не работает, потому что я тяну его за футболку обратно. Я с ума сошёл, но меня это абсолютно устраивает. Мы целуемся опять, я замечаю, как он закрывает глаза. И я тоже, отдаваясь всецело ощущениям. Его запах и вкус повсюду. Полное безобразие, и как у него получается делать мне так приятно, он хоть знает, насколько это здорово? Кладу руки ему на спину, то сжимая футболку в кулаках и оттягивая её, то оглаживая его по лопаткам и вдоль позвоночника. Его руки везде: чувствую его прикосновения к моему лицу и шее, слушая, как он тихо и сладко мычит мне в губы. Лайхо перемещается ко мне на колени, и мы оба наваливаемся на автобус. Поцелуй становится требовательней: это далеко не первый раз, когда мы с ним где бы то ни было вот так друг друга облизываем, и когда Аллу становится чуть грубее, это всегда напоминает мне о том, что он всё-таки парень. Не то что бы я когда-либо забывал об этом, но ощущается он по-другому, совсем не похоже на то, что у меня когда-либо было с девушками. И, боже мой, как же это охуенно. Он кусает мне губы, вырывая из меня тихий стон, и я морщусь, потому что это больно, и классно, и я хочу ещё, и хочу больнее. Мне дико интересно, о чём думает сейчас этот псих. Рука ложится на его голову, и я лишь крепче прижимаю его к себе, а он совершенно безрассудно проходится ладонью по моей груди, соскальзывая вниз к животу. А вот в этот момент мне становится немного страшно, потому что мне, чёрт возьми, слишком хорошо. Ну, Алекси же не дурак. Я надеюсь. Думаю, он чувствует примерно то же самое. Провожу ладонью по его напряжённой татуированной руке, и чувствую, что он покрыт мурашками.       — Холодно? — выдыхаю я, совершенно чужим голосом. Аллу хмурится в растерянности, облизывая влажные и раскрасневшиеся губы. — Ты замёрз?       — Давай в автобус, — хрипит он мне в ответ и слезает с меня. Я с трудом поднимаюсь за ним, и мы оба, неровно и пошатываясь, тащимся к двери. Алекси забирается первым, предупреждая меня в дверях, чтобы я берёг голову. Сучка.       Внутри царит сумрак, так что мы, запинаясь, почти на ощупь пробираемся вперёд. Моя койка самая первая, внизу, и мы с шумом валимся на неё. Она, конечно, слишком узкая для двоих, но всё равно может оказаться нам отличной помощью. Я ложусь, одна нога опирается на пол, и Алекси неловко усаживается сверху, вынужденно сутулясь, чтобы уместиться в этот чёртов ящик. Я даже не задаю себе вопроса, что происходит, и почему это происходит. Самого Алекси, видимо, метафизика тоже не особо заботила. У меня складывается пугающее ощущение того, что мы ступаем на совершенно новое, ещё неизведанное поле: он крепко и властно прижимает меня к неудобному, жесткому матрасу, а я вдруг оказываюсь совершенно не против быть облапанным пьяным, пахнущим потом, перевозбуждённым и явно слегка ненормальным пацаном. Целуемся опять, уже позабыв про какое-либо приличие. По моему телу расходится жар, и я стягиваю с себя толстовку, под наблюдением внимательных глаз Лайхо. Затем уже автоматически кладу руку ему на бок, мну его и задираю его футболку выше. Он смеётся мне в губы и шумно дышит, и, стоило мне отвлечься на ощущение его слегка грубоватого, нетерпеливого поцелуя, как я уже чувствую его руку под своей собственной одеждой.       — Ох уж эти мне, блять, мальчики из музыкальных школ, — слышу его многозначительное высказывание.       — Но ты сам... — вынужденно замолкаю, крепко смыкая челюсть, чтобы не застонать от его наглых прикосновений к моему животу и груди. Я удивляюсь самому себе.       Я неосознанно пытаюсь его отзеркалить: тоже перемещаюсь на его живот, поглаживая и мягко царапая, и чувствую, как он подбирается, слышу его шумный вздох, вперемешку с тихим смехом. Отвлекаюсь от его губ на мгновение, чтобы взглянуть на лицо. Алекси взлохмаченный, обычно бледные щёки окрашены возбуждённым румянцем, он выглядит просто до умопомрачения пошло, а лоб слегка блестит от пота. Боже. Боже мой.       Всё же не могу сдержать стон, когда эти губы оказываются у меня на шее. Невольно двигаю бедрами, понимая, что у меня уже очень крепко стоит, но я рад, что Аллу пока этого не заметил. Я не представляю, какая у него будет на это реакция. Но ведь он же тоже парень, верно? Он облизывает мне шею, кусает её, и это просто ужасно сводит меня с ума, кажется, ещё немного, и я уже не буду стесняться стонать в голос он этого всего. Нащупываю его маленький торчащий сосок под футболкой и сжимаю его между двумя пальцами, и не отпускаю, когда он, явно неожиданно для себя, пропускает громкий и такой откровенный стон наслаждения, за который, наверное, должно быть очень стыдно.       — Янне... — его голос звучит сипло и как будто бы на полтона выше. Дальше он не продолжает. Ты боишься попросить?       — Скажи, Аллу, — задыхаюсь я, двигая бедрами и потираясь о его очень удобно находящуюся между моими ногу. Алекси поднимает на меня взгляд, у него огромные в сумрачном автобусе зрачки, из-за чего голубые радужки почти неразличимы.       — Можешь мне... Его камуфляжные штаны едва ли могут скрыть очертания стоящего колом члена. Я понимаю, что он просто не сможет попросить нормально, и спрашиваю жестом: двигаю кулаком, вопросительно смотря на него. Он кивает и расстёгивает штаны, звеня тяжелыми цепями на ремне.       Не могу не задержать на нём взгляд. Следует, конечно, сделать скидку на темноту, но, когда я обхватываю его рукой, мне думается, что увидел я всё правильно. Начинаю аккуратно водить вверх и вниз по стволу, и Аллу подаётся навстречу моей руке, закрывая глаза и сдержанно постанывая. Не помню, чтобы я когда-нибудь видел его настолько красивым. Я сам уже не могу терпеть эту тяжесть: я расстегиваю ширинку джинс, затем немного приспуская их вместе с бельём. Наконец-то чувствую свободу, ну а Лайхо, не теряя ни секунды, тут же осторожно берет меня в руку.       Медленно он явно не умеет. Ни в игре, ни здесь. Поняв правильную позицию для руки довольно быстро, он на секунду отрывается от меня и сплевывает в ладонь, за неимением альтернативных вариантов как-то облегчить трение, а затем возвращает руку в исходное положение. Мой член блестит от его вязкой слюны, это было бы мерзко, если бы не было настолько горячо и хорошо, а он уже набирает приличный темп, у меня уши и щёки заливаются ещё большим жаром возбуждения. Проделываю тот же фокус со слюной, чтобы и ему было приятнее. Пытаюсь повторять его движения, потому что он явно делает то, что нравится ему самому. И быстро слышу результат. Нет, я правда уже не понимаю, чем секс между нами отличается от наших соло. Я неровно и громко дышу, когда он берет октаву выше; сам меняю темп, заставляя его протяжно стонать, на что он отвечает тем, что кладёт мозолистый указательный палец левой руки на головку и водит по ней кругами. Я совсем забыл, какие у гитаристов пальцы. Рефлекторно подаюсь бедрами вперёд, в его кулак и навстречу его огрубевшим от струн подушечкам. Блять, он меня с ума сведёт. Мозоли легко царапают чувствительную кожу, а я стискиваю зубы, всё равно не способный тихо на это реагировать. Вижу, как Алекси широко и пошло улыбается, наклоняясь ко мне.       — Пиздец, Янне, — шепчет он мне в шею, а мой член теперь упирается ему в живот, и мне кажется, что я могу чувствовать каждый его сантиметр, каждый волосок на его теле. — Ты мне очень нравишься...       Его хрипловатый, глубокий голос с нотками необузданной, почти звериной жажды заставляет мои внутренности переворачиваться.       — Ты мне тоже пиздец как нравишься, Алекси... Теперь он обхватывает и себя, и меня своей рукой, а я дублирую позицию его кисти с другой стороны, и мы наконец идеально синхронизируемся. Я тянусь к его губам, и он с характерным для него рвением отвечает мне, правда, мы уже просто дышим друг другу в губы и стонем, отупев от головокружительного удовольствия. Чувствую маленькую капельку спермы на его члене, и пальцем размазываю её, сжимая головку чуть сильнее.       — Я кончу так, — шепчет он, слова теряются в звуке его дыхания. Я лишь крепче нас обоих сдавливаю.       — Тебе нужно разрешение? — вообще не слежу за словами. На секунду я испугался, что это заденет его хрупкое эго. Он же крутой, делает что хочет, и уж точно ни у кого не спрашивает, когда ему можно кончить. Или...       Я одной рукой продолжаю быстро нам дрочить, а другой глажу его вспотевший торс, и чувствую, как все его тело напрягается, охватываемое мелкой дрожью. Он сдавленно стонет моё имя, и от этого звука у меня самого уже всё сводит. Он кончает, а сразу вслед за ним я, больно сжимая его бедро, чтобы хоть как-то удержаться на земле.       Следующая минута была занята нашими попытками отдышаться. Когда он наконец-то посмотрел на меня опять, мы одновременно засмеялись, как два идиота, которые радуются глупой шутке.       — Твою мать, прости, — Алекси одёргивает футболку и быстро натягивает штаны обратно на себя.       — За что? За то, что ты быстро кончил? — шучу я, и когда я вижу наигранную обиду на его лице, понимаю, что мне сейчас придётся уворачиваться.       — Нет, придурок, я про одежду.       — А что с ней? Осматриваю себя, и замечаю несколько крупных капель на футболке.       — Блять, это нужно срочно постирать.       — Сожги её.       — Алекси, скажи, почему ты хочешь сжечь всю мою одежду? Тут за стеной автобуса послышались шаги. Это явно была нетрезвая, тяжелая походка, и когда дверь дёрнули, она не поддалась.       — Пиздуй, пиздуй быстро! — шёпотом кричит Лайхо, выталкивая меня с моей собственной койки, и когда ему это удаётся, вдобавок ещё и кидает в меня мою толстовку, всю измятую.       — Алекси, Янне, вы тут? — Басит знакомый голос Роопе. Я в панике двигаюсь вглубь автобуса, параллельно снимая испорченную футболку и надевая толстовку вместо неё, чтобы наше преступление не было уж совсем очевидно. Алекси отряхивается и хватает бумажник, бросаясь к двери. Когда он рывком открывает дверь, перед ним возникает флегматично-удивлённое лицо пьяного Роопе.       — О, Аллу, ты наконец-то нашёлся.       — Роопе, будь другом, купи мне пива, я пиздец как хочу светлого пивка, — он втискивает ритм-гитаристу пару купюр.       — У меня есть, в автобусе, — медленно, растягивая каждое слово, говорит Роопе; спасибо судьбе, что сейчас появился именно он. Когда Роопе пытается подняться в автобус, Алекси заслоняет ему проход.       — Я тут занят, понимаешь? Умоляю, сходи за пивом. С таким лицом, какое сейчас было у Лайхо, с его помятой одеждой и неровными движениями, тяжело было не догадаться, чем именно он в автобусе занимался. Роопе понимающе улыбается.       — А-а, ну, развлекайся. А Янне там не с тобой, случайно? Алекси опешил.       — А какого хуя ему тут со мной делать?       — Ну, мало ли, не знаю... Всякое бывает.       — Ты это к чему? Какое «всякое»? Слышу, как Роопе пыхтит, думая, как бы увернуться от прямолинейного вопроса. Ну, он сам виноват, что пропустил такую неаккуратную фразу.       — Ну, если он не с тобой, его найти нужно будет, тоже.       — Найдется сам, да? Спасибо за пиво, — и Алекси захлопывает дверь. Роопе ещё несколько секунд постоял за дверью, а затем со вздохом отправился покупать Лайхо выпивку. Я выглянул из своего укрытия, не зная, куда деть грязную футболку. Наверное, я просто пихну её под подушку пока что, главное — не забыть её там навсегда. Не хотелось бы, чтобы кто-то обнаружил испачканную спермой одежду в нашем автобусе, уж слишком это по-детски.       — Он ушёл, — говорит Алекси, переводя дух.       — Ты уверен? Вдруг он просто стоит с другой стороны и караулит меня, а я тут с тобой тусуюсь, пока ты якобы раскладываешь группи?       — Не еби себе мозг. Роопе не будет этим заниматься. Наши взгляды пересекаются, и мы широко друг другу улыбаемся.       — Ох ты, блять. Посмотри на себя в зеркало.       — Ну что ещё? Что ещё тебе не нравится?       — Всё нравится, — тихо и якобы недовольно бормочет он. — Но ты всё равно посмотрись.       Он легко подталкивает меня в спину, подводя к единственному небольшому зеркальцу внутри автобуса.       Я, бросив на себя взгляд, сразу замечаю одну единственную вещь, которая выдаёт то, чем я занимался сегодня вечером.       — Аллу! — Я с ужасом провожу пальцами по шее, растирая огромный бордовый засос, который он, видимо, оставил мне, пока мы с ним друг друга лапали. — Ну что за детский сад? Алекси самодовольно улыбается.       — Считай, что ты теперь в бойцовском клубе, — он подбадривающе хлопает меня по плечу, — ты гордо носишь на себе поцелуй Алекси Лайхо.       — Ага, а COBHC ты мне набить не разрешаешь, — ворчу я, искренне не понимая его логики. И всё же, чувствую внутри какой-то тихий восторг, вперемешку с гордостью, и слегка поворачиваю голову, чтобы лучше рассмотреть синяк. Лайхо, правда, я об этом не скажу.       — Ну, Янне, хейт крю это серьёзно. Ты же знаешь правило. Хотя, так и быть, считай, посвящение ты прошёл, можешь завтра тату бить. Разрешаю.       — Это же опасно, после алкоголя...       — В этом вся суть, дружище. Я не могу сдержать улыбки. Алекси вскидывает бровь, замечая, что у меня появилась очередная мысль, которую я явно хочу ему озвучить.       — И сколько людей получило разрешение на тату через твою постель? Яска?       — Да пошёл ты, — Алекси больно шлёпает меня по предплечью. Ну а я лишь смеюсь на это, довольный его реакцией.       — Я же получил.       — Если это повод для тебя почувствовать себя особенным, то нет, так тату никто не получает! Я ведь могу отозвать разрешение.       — Не можешь.       — Могу. Уже отозвал.       — Алекси!       — Хуй тебе, теперь только через посвящение!       — Да мы с тобой уже лет шесть бухаем вместе, это, по-твоему, не признание в вечной верности? Алекси горделиво смотрит на меня.       — Ну так подожди своей татуировки ещё шесть лет, в чём проблема?       — А может, я набью на шее «здесь был поцелуй Алекси Лайхо»? В ответ он только тихо ворчит что-то неразборчивое. Пока мы так препираемся, в автобус забираются Яска и Хенкка. Барабанщика развезло совсем, видимо, он нашёл автобус только благодаря неравнодушному сердцу Хенкки. Яска клянётся, что никогда не будет больше пить, Хенкка же помогает ему дойти до койки — естественно, моей — и укладывает Яску так, что тот сразу отрубается.       Я смотрю на Яску, потом перевожу взгляд на маленького... точнее, не маленького, нет, компактного Алекси, метр семьдесят в прыжке, и удивляюсь, как это нашего широченного барабанщика так убило, когда Алекси всё ещё умудрялся стоять на ногах. Да, он держал себя вертикально с определённым волевым усилием, но всё же держал. Отдельное место в моей голове занимает вопрос, как Лайхо после непойми чего, что он там без меня пил, и водки ещё и кончить умудрился, но об этом я лучше подумаю потом. Вспоминаю, что выпили мы с ним на пару от силы четверть бутылки, потому что, кхм, отвлеклись, но это, тем не менее, на мой вопрос не отвечает.       С запозданием соображаю, что стоим мы тут не от нечего делать, и, прокрутив в голове события последних нескольких минут, поправляю волосы так, чтобы почерк гитариста на моей шее никому особо в глаза не бросался.       — А Роопе куда дели? — спрашивает Хенкка, замечая нас, притаившихся вдвоём у зеркала. Наверное, выглядим мы достаточно непотребно, но Хенкка либо не замечает, либо выбирает не замечать этот маленький казус. Весьма разумно с его стороны.       — Он мне пиво покупает, — подаёт голос блондин.       — А сам чего? Алекси подходит к басисту, и они вместе усаживаются на мою койку рядом с бессознательным телом Раатикайнена.       — Я называю это «делегировать обязанности». Ещё где-то минут двадцать мы просто торчали в автобусе. Менеджер заглянул к нам, явно обеспокоенный местонахождением ещё одного участника, он уже явно хотел просто завезти наши пьяные тела в отель и наконец-то забыть про нас до следующего концерта. Когда Роопе показался в дверях, пластиковый стаканчик объёмом примерно в пинту уже был наполовину пуст. Ну, или только наполовину полон, если мыслить оптимистично. Он объяснил это тем, что взял процент «на чай курьеру», хотя, в его состоянии, был небольшой шанс, что он просто разлил часть по пути. Водитель заводит автобус, и мы, наконец, трогаемся.       Мы проносимся по шоссе, оставляя позади всё новые и новые ряды елей, окутанных ночной тьмой. Все ребята устали, в большинстве своём заснув, кто, как Роопе, прислонившись щекой к стеклу, кто, как Яска, уткнувшись мордой в чужую подушку. Аллу прикорнул, свернувшись клубочком на нижней полке; видимо, не стал рисковать забираться к себе наверх. Я задержал взгляд на его спокойном во сне лице, и не смог не улыбнуться. Какое же это сумасшествие, думаю я с восторгом. Сегодня случилось нечто дикое. Мне начинает казаться, что я с нетерпением ждал чего-то подобного уже давно, просто не хотел этого признавать. Ну нельзя же было вечно баловаться. Мечтательно улыбаюсь, смотря, как он размеренно дышит, а сам касаюсь своей шеи в месте, где находилось напоминание о произошедшем. Я чувствовал себя необъяснимо счастливым, и ведь теперь мы точно не повернем назад, и у нас впереди ещё куча всего интересного, о чём я пока боюсь думать, но уже не стесняюсь мечтать.       Роопе уснул сидя, поставив обещанный Алекси пластиковый стакан на пол. Делаю себе заметку: смотреть под ноги, чтобы случайно не пнуть его, не хочу потом лично оттирать от арендованного автобуса эту дрянь. Хенкка был единственным, кто ещё как-то боролся со сном. Я пересаживаюсь ближе к нему, надеясь, что один из нас подсядет другому на уши, и мы доедем до отеля с меньшей скукой. Мой плеер разрядился, читать я уж точно сейчас не мог, так что Хенкка казался единственным спасением.       — Ты как? — участливо спрашивает басист, устало улыбаясь мне.       — Хочу домой, — признаюсь я. У нас оставался последний концерт в Швеции на этой неделе, после чего мы могли отправляться на заслуженный перерыв. Может, только пара локальных концертов в Хельсинки и в округе. Если честно, не особо я следил за финальными датами концертов в этом туре.       Хенкка согласно мычит.       Мы перекидываемся ещё парой фраз, но диалог не заходит сильно дальше. До отеля оставалось ещё где-то полтора часа.       Когда менеджер растолкал нас, мы уже стояли на парковке перед очень приличным отелем в нетуристической части Стокгольма. Все выглядели паршиво, начиная отходить от алкоголя, с тёмными кругами под глазами. Всем хотелось просто лечь и сдохнуть, забыв обо всём на свете.       Я открываю дверь в свой номер. Выглядит моя комната отлично, во всяком случае, по моим меркам. Заставляю себя кинуть грязную футболку в ванну, а затем, просто скинув с себя одежду и неряшливо отбросив её на тумбочку, валюсь на мягкую, пахнущую прачечной кровать. Не думаю уже ни о чём, и просто погружаюсь в глубокий сон, лишённый каких-либо сновидений, и который, казалось, не может прервать ничто, даже землетрясение.