Во имя искусства

      На следующий день мы могли быть предоставлены сами себе. Проснувшись к двенадцати, я чувствовал себя на удивление хорошо и даже имел силы заняться мелкими делами: отстирал футболку, не доверяя это дело персоналу отеля, личное всё-таки, знаете ли, а потом принял горячую ванну. Это было, пожалуй, самым невероятным ощущением за последнюю неделю. Дурачество с Лайхо, конечно, не в счёт.       Выбравшись, я укутываюсь в белоснежный халат отеля, и понимаю, что даже если у меня есть возможность прогуляться по Стокгольму, я ей вряд ли сегодня воспользуюсь. Буду просто валяться в кровати, морально готовясь выступать через сутки. С наслаждением представляю моё сегодня, идеальный, спокойный день, даже обед принесут. Мечта, а не жизнь.       Мои планы немного откладываются, когда я слышу стук в дверь.       Лёгок на помине. На пороге стоит Лайхо, хмурый, как смерть. От вчерашнего веселья не осталось и следа.       — Привет, — озадаченно говорю я, и пропускаю его, когда тот без спроса вторгается в моё пространство. Он проходит вперёд, не разуваясь, и падает в кресло рядом с кроватью.       — Нам нужно поговорить. У меня осеклось сердце.       — О чём, Алекси? Только этого мне ещё не хватало. Неужели передумал? Встревоженно гляжу на него, перебирая в голове всевозможные темы нашего разговора, но ни одна из них не кажется утешительной: единственное, о чём мы могли в такой недоброжелательной обстановке разговаривать – это наше вчерашнее рандеву. Он тяжело вздыхает.       — Я хуйни наговорил вчера, — произносит он с каменным лицом. — И натворил. Я одариваю его непонимающим взглядом, чувствуя, как это слово глубоко резануло меня по очень болезненному месту где-то в груди. Я бы не осмелился назвать что-то настолько прекрасное, как выражение своих чувств, «хуйнёй». Даже если это просто фраза «ты мне нравишься».       — И что из того, что ты сказал, было хуйнёй? Алекси морщится. Он сегодня какой-то совсем бледный, под глазами — тени глубиной в вечность. Хуже него похмельного нет ничего. Я продолжаю:       — Так что же ты сказал? Что я охуенно играю? Или что я тебе нравлюсь? Он сгибает и разгибает пальцы. Змея, увековеченная на безымянном пальце левой руки, вечное напоминание о бывшей жене, извивается, когда сухожилия перетягивают кожу.       — Всё, что было в автобусе. Вообще всё. Просто, нахуй, забудь это, пусть останется там. Мы были бухие в хламину, я нихуя особенного не хотел, просто... Короче, Янне, надо это замять.       — Но ты же... — Мой голос осекается на половине фразы, и я тяжело сглатываю. — Мне показалось, ты был счастлив. Я выжидающе смотрю на него, слежу, как он прикладывает костяшки пальцев к губам и прикусывает их, нервничая.       — Может, объяснишь, что происходит?       — Нам нельзя больше это делать, — резко выдает он, не слыша моего вопроса. Провожу рукой по лицу. Может, я умер, и у меня конвульсии? Это так выглядит мой личный ад? Глубоко вдыхаю, чтобы унять сердцебиение, и пытаюсь собрать в себе остатки благоразумия.       — Отлично, отличная идея, — невнятно говорю я, еле двигая языком, будто меня ударили по голове. Я не понимаю. Алекси, пользуясь моментом, продолжает:       — Давай так: это было простое помешательство. Я имел в виду совсем не то, что сделал. Я хотел... Ну не знаю, меня понесло, ты не отказался, да? Меня часто на всякую необъяснимую хрень тянет под алкоголем, не принимай это на личный счёт, ведь... А то, что я сказал... ну, когда трахаешься с кем-нибудь, ты знаешь, обычно всякое пиздишь, не раздумывая... ну и тут... Короче, это запутанная хуйня, и я без понятия, что ты там себе выдумал, Янне, но вряд ли эти фантазии близки к реальности. Так я здесь ещё и фантазёр.       — Блять, просто не продолжай. Он понуро смотрит на меня. А я уже чувствую закипающую злобу, вперемешку с едкой обидой и разочарованием. Ну какого чёрта он решил испортить мне этот день? Я что, не заслуживаю отдыха?       — Ну серьёзно, это же, блять, сумасбродство. Поприкалывались и хватит. У меня зубы сводит. Сейчас я хочу его задушить, этого мелкого засранца. Поприкалывались? Как мило ты выразился. Не с тобой ли я последние шесть лет каждую секунду своего свободного времени провожу, как идиот? Таскаюсь за тобой везде, чтобы знать, что с тобой всё в порядке? Прибегаю, как верная собачка, стоит тебе только поманить меня пальцем? Слушаю тебя, когда тебе хуёво, ведь у тебя по-другому не бывает? Лучше бы он свалил поскорее, с глаз долой, и проспался как следует, дабы это не зашло слишком далеко. Ощущаю, как руки подрагивают от нешуточного волнения, а холод волнами распространяется по стремительно ослабевающему телу. Меня злит его появление, и одновременно с этим заставляет усомниться в собственной адекватности и ценности, будто я всё это время был просто игрушкой, ну или рекламной акцией: посмотрите, у нас не только гениальная музыка, мы ещё и прогрессивные молодые люди, для которых социальные запреты, усиленные жанром, в котором мы играем, совершенно не страшны.       — Охуительный прикол, твоя тема, — язвительно отвечаю я, пытаясь скрыть свою слабость.       — В каком смысле? Неужели задело? Чувствую, как воздух в моем прекрасном белоснежном номере накаляется.       — На что намёк? — повторяет он, не давая мне сойти на попятную. Похоже, мальчик захотел войны. Ну что ж, Аллу, ты как никто другой знаешь, что я только рад тебе угодить.       — Это не намёк, Алекси, я тебе прямо говорю: ты просто псих. Руки при себе держать слабо, и мне же твои эмоциональные качели потом чинить? Сам не заебался?       — Не зли меня, Янне, — Алекси быстро закипает. Ничего, подрочится пару ночей с гитарой, обиженный, и через недельку будет материал для нового альбома.       — Это ты меня злишь. Заявляешься ко мне утром, когда я в охуенном настроении, и начинаешь мозг компостировать, ты издеваешься? Ты хоть... — никак не могу унять дрожь в голосе, но всё же пытаюсь делать вид, будто он не давит на самое больное место. — Скажи, Алекси, ты хоть иногда думаешь, что делаешь? Ты вообще мог себе хотя бы на секунду представить, что я мог хотеть не только быстрого удовольствия? Мы с тобой, блять, всё это время целовались, все эти твои шутки бесконечные, неужели ты не понимал, к чему это приведёт? К тому, что кто-то из нас... Алекси, я ведь верил, что ты...       Он хватается за голову в эмоциональном порыве и глубоко и пронзительно взвывает.       — Не смей попрекать меня тем, что ты сам думал и во что верил! Я, по-твоему, какого-то хуя виноват в том, что не могу в твою голову заглянуть? Я блять что, догадаться должен был, что у тебя как-то по-особенному на меня встанет? В следующий раз транспарант прихвати!       Пиздит, как дышит. Меня трясёт от бессильной злобы и боли. Он даже не пытается выбирать слова.       — Закрой свой рот, — говорю я шёпотом, мой голос сел окончательно. Это было весьма опрометчиво, затыкать его. Уж очень он у нас чувствительный. Глаза Алекси сверкают нескрываемой яростью, а крашеные ногти впиваются в обивку кресла.       — Спустись на землю, Вирман. Если тебя всерьёз обижают мои слова, то у меня для тебя совсем плохие новости. Только не говори мне, что влюбился, или ещё какую-нибудь подобную поебень, но если это так, то я быстро тебе всё объясню: ты придумал, что я какой-то сраный герой, не видишь моего дерьма, а я — просто человек, ясно? Живи в этой, блять, реальности, и никто никому не будет портить настроение.       Он, кажется, уже исчерпал запас своего богатого художественного лексикона. Влюбился? Я остолбенел. Сердце сжимает стальной хваткой какая-то непонятная и неумолимая сила. Либо он просто ищет путь меня обидеть так, чтобы я надолго запомнил, либо... неужели он всё это время знал и видел то, чего я сам не понимал о характере своей привязанности к нему, а сейчас решил ударить именно сюда? Ты же не можешь просто так взять и послать меня. Я ведь твой лучший друг. Я ведь твой музыкальный близнец. Это же не может быть просто пустым звуком для тебя. Не ты ли мне говорил о любви, и какой разной она бывает, а я завороженно слушал, в рот тебе смотрел и жадно ловил каждое твоё слово? Ведь ты говорил, что мы с тобой играем в таком идеальном созвучии, потому что это ни что иное, как...       — Так разговоры о любви и искусстве – это моя выдумка? Он молчит. Как же мне хочется заплакать. Только не при нем, говорю я себе. Это просто невыносимо, то, что этот эгоистичный придурок сейчас делает. Я держусь, поджимая губы, но меня слишком заметно колотит. Ищу слова, чтобы сказать хоть что-нибудь, но в голову, как назло, ничего не приходит. Абсолютная пустота. Он, видимо, заметив, что сильно меня ранил, слегка затихает.       — Янне, слушай... я, блять, не хотел, чтобы так вышло. Конечно, я люблю тебя и все дела, но это... Это, ну, ты знаешь... неправильно, типа. Мы коллеги и друзья, я вообще не хочу это всё рушить.       — А тебя никто об этом и не просил. Мог бы просто... Сердце колотится как сумасшедшее. Не хочу заканчивать фразу, да и не знаю, как. Он, скорее всего, уже высказался, но мне так хочется кольнуть его напоследок побольнее, что я совсем слетаю с катушек. Как по щелчку пальцев, всё, что я думал, но считал благоразумным не говорить, прорвалось наружу; той части меня, безотказному и мягкому Янне, которого Алекси когда-то впервые увидел вместо человека, которым я являлся сегодня, оставалось только с ужасом наблюдать, как увеличиваются голубые глаза, становясь больше похожими на стекло.       — Тебе просто слабо признать, что ты испугался. Сам всё начал, и ждёшь, что я буду перед тобой прыгать на задних лапках, ведь ты такой ранимый, блять, ребёнок, и я, сраный идиот, почему-то подумал, что тебе это какую-то радость доставит. Мне твои ебанутые игры совершенно безразличны, только уж потрудись в следующий раз, когда ты снова передумаешь, предупредить заранее, насколько серьёзно ты пизданулся головой. И вообще, знаешь, катись к хуям со своими претензиями, ты не один единственный человек на свете, который может что-то чувствовать. Не понимаю, почему я повёлся на это всё, но я свой урок из этого вынес, ясно? Ты ведёшь себя как безответственная сволочь, а с твоей дурной башки только и требовалось, что думать наперёд, но ты даже это не в состоянии сделать! Блять, Алекси, просто проваливай.       Я произношу это всё на одном дыхании, даже не думая, что говорю. Лайхо вскакивает, усиленно вентилируя свои прокуренные лёгкие, и на какой-то момент я даже думаю, что он меня ударит. Здесь не угадываю: он пару секунд смотрит мне в глаза, ранено и озлобленно, но всё, на что его хватает, это развернуться и с грохотом выйти из моего номера, хлопнув дверью так, что стёкла зазвенели в оконных рамах.       Ну а я, ощущая себя совсем жалким, даю волю чувствам. Неужели я правда так глубоко себе заврался, что наделил все его слова, которые он мне говорил пьяным, ведь он пьян почти всегда, каким-то совершенно сокровенным смыслом, которого там даже и в помине не было? И всё наше взаимопонимание построено лишь на моём нежелании и неумении видеть в нём реального человека, с обычными человеческими заёбами, вместо восхитительного, разрываемого внутренними демонами гения, которого я собрал для себя, основываясь на образе Алекси? Для него это было просто развлечением и имиджем, пока каждый наш поцелуй переворачивал все мои сложившиеся за двадцать с лишним лет установки с ног на голову? Я думал, что это судьба, а он просто дурачился, не зная, чем себя занять в моменты безделья? Надоели бесконечные женщины, захотел экзотики, ведь он теперь — широко признанное музыкальными СМИ дарование, и может себе позволить прикоснуться к богемной жизни? Давно я так не рыдал, не помню, чтобы такое вообще случалось в последние годы. Ладно, может, один раз. Обессиленно обрушиваюсь на мягкий, упругий матрас, который подарил мне сегодня ночью такой замечательный сон, после которого даже голова не болела, хотя напился я вчера прилично. Похоже, сегодня мне придется повторить. «Сраный мудила», вертится у меня в голове, а в слух лишь кричу его имя, вместе с адресом, по которому ему следовало бы обратиться. Какая разница теперь, он уже точно не услышит. Я знал, что этот день будет незабываемым.