Во имя искусства

      Резко открываю глаза, понимая, что мы уже припарковались у моего забора. Похоже, я всё-таки проспал всю дорогу. С большим наслаждением потягиваюсь, разминая затёкшие конечности. Алекси открывает мне дверь, и я предпринимаю попытку встать, совсем забыв, что пристёгнут.       — Доброе утро, Вирман, — говорит он, в его голосе слышатся нотки сарказма. — И как ты вообще со своей жизнью справляешься?       Он отцепляет ремень быстрее, чем я успеваю сообразить, но задерживается в таком положении, перекинувшись через меня, немного дольше, чем на секунду. Да, с замками я разобраться сразу после пробуждения не смог, но зато вот в таких ситуациях голова у меня работает отлично. Прежде, чем он успевает высунуться из машины, я мягко обвиваю его рукой за пояс, подаюсь вперёд и с небывалой легкостью нахожу его губы своими. Кажется, он этого не ожидал, что для меня было очень странно, ведь я подумал, что такая заминка в его движениях произошла именно потому, что он мне на что-то намекал. Но ему дважды объяснять не нужно. Он так же мягко целует меня в ответ, стоя, на половину согнувшись, и опираясь рукой о сидение рядом со мной. А мне почему-то даже нравится, что ему неудобно. Я углубляю поцелуй, чего Алекси не ожидал вдвойне, а вообще пора бы уже понять, что я тоже тот ещё извращенец. С недвусмысленным интересом проскальзываю рукой под его одежду, уж слишком она соблазнительно свисает, когда он так стоит, и прохожусь подушечками пальцев по знакомой дорожке волос у него на животе.       — Янне, — мычит он, отрываясь от меня. — Может, хотя бы, до дома дойдём?       — А по-моему, в машине круче, — мои руки тянутся к ремню на его низко посаженных штанах, и я, будто совсем потеряв страх, берусь за чёрную с металлическими вставками кожу, чуть оттягивая ремень на себя.       — Стоять, — смеётся он, неуклюже переставляя руку, чтобы лучше держать равновесие в такой позе. Я потянул его за ремень сильнее. — Вирман, я сказал, стой.       — Как изволишь, — я убираю руки, поднимая их на уровне своего лица в жесте повиновения. Алекси с восторженным удивлением на лице окидывает меня очередным взглядом, растерянным, но крайне довольным.       — Ну ты даёшь, — тихо говорит он, высовываясь из машины, чтобы наконец встать в полный рост. Я вылезаю за ним.       Не знаю, сколько времени, но небо над горизонтом уже начинало светлеть. Как долго мы пробыли на озере? По ощущениям не больше часа, хоть я этого никак и не проверял. Опровергал мои догадки только постепенно наливающийся рассвет. Свежесть сентябрьского утра быстро спустила меня на землю, потому что я будто бы спал ровно до тех пор, пока не встал на ноги. Да ещё и Алекси поцеловал... наверное, не слишком вовремя, и тоже как во сне. Прихватив бутылку вина, мы с ним оба направились к моему дому. Он задел мою кисть пальцами, пока я открывал дверь. Ну, хорошо. Видимо, ему и правда понравилось.       Мы проходим в коридор. Кинув на себя быстрый взгляд в зеркало, я только сейчас сообразил, насколько жутко я выглядел после нашего импровизированного пикника, или свидания, я могу называть это как хочу, Аллу сам сказал. Вообще, даже если на Бодоме и обитали какие-то нечистые силы, один мой вид бы их распугал обратно по их логовам. Впустую распаниковались. И на это Алекси смотрел последние несколько часов! Быстро снимаю куртку, вытаскивая всё из карманов, чтобы потом всё же постирать её. Блондин будто замечает мои метания.       — Тебе даже идёт, — он рассмеялся, кивая на измазанную до неузнаваемости куртку. — Ты в ней такой суровый, как какой-нибудь чувак с пушками из триллера. Я бы от такого парня держался подальше.       — Смейся, давай, — грозно улыбаюсь, медленно разворачивая на него голову. — Я тебя отсюда не выпущу, пока сам мне её своим длинным языком не вылижешь.       Алекси присвистнул.       — А тебя точно на озере не подменили? Я тебя не узнаю.       — Да, Алекси, в меня вселилась гремучая неведомая хренотень. Так что, дружок, я за себя не отвечаю, а ты, по своей наивности, оказался взаперти наедине с бесом с Бодома.       — Ладно, ты гонишь, — снова слышу его смех, уже более сдержанный. Это просто очаровательно, до чего Алекси пугали страшилки. — Где, ты говорил, спальня?       Я провожаю его в нужном направлении. Мне кажется, он когда-то был у меня в гостях, но видимо, это было давно, да и мы скорее всего были очень пьяны. Когда мы подходим к кровати, я быстро перехватываю попытку Алекси броситься на неё, останавливая его за плечо.       — Так, на кровать в одежде нельзя. Он посмотрел на меня, а его глаза сверкнули уж слишком хитро.       — Да ты не переживай, я могу и без одежды, — он, не разрывая со мной зрительного контакта, начинает медленно поднимать свою футболку, слишком очевидно красуясь передо мной. Я тупо оглядываюсь по сторонам, лишь бы он не отпустил очередной комментарий по поводу того, что я на него пялюсь.       — Принесу штопор, — говорю я сам себе, быстро ретируясь из комнаты. Алекси чуть прищёлкнул языком мне вслед.       Судорожно перевернув каждый ящик на кухне, я всё-таки нашёл штопор, и, сдерживая скорость своих шагов, чтобы не нестись к нему вприпрыжку, вернулся назад. У двери немного помедлил. Меня будто вновь накрывало волнение, как же это глупо, думал я, ведь он и сам прекрасно понимает, что сейчас должно произойти, и сам же изъявил желание. Так чего тогда бояться? Мы уже делали кое-что подобное, сейчас подключится вино, и всё пойдёт как нужно. Я боязливо приоткрыл дверь в комнату, и обнаружил по-царски расположившегося на моей кровати Аллу. Он лежал с закрытыми глазами, укрывшись уголком одеяла, и, кажется, уже засыпал. Понятное дело, он провёл всю ночь за рулём, только мне удалось немного вздремнуть в машине. Я тихо позвал его, в нерешительности подходя ближе. Он никак не отреагировал. Правда уснул? Безмятежность на его лице внушила мне чуть больше спокойствия. Я осторожно присел на кровать рядом, позволяя себе пару секунд полюбоваться им, так томно лежащим на больших подушках, с его мраморной кожей, через окно освещаемой набирающим силу рассветом.       — Аллу, — зову чуть громче, проводя пальцами по его обнаженной голени. Он немного встрепенулся, открывая глаза.       — Извини... я отвлёкся, — отвечает он, заплетаясь в словах и широко зевая.       — Можем лечь спать, если ты хочешь, — уверяю я. Терпел же я столько времени, подожду ещё немного.       — Я бы лучше всю эту ночь не спал. Но тогда понадобится, чтобы ты составил мне компанию.       Быстро скидываю уличную одежду и забираюсь на кровать. Во мне пробуждается неизмеримая нежность к нему, от которой и больно, и хорошо одновременно. Раз он готов, значит я не хочу больше тянуть ни секунды, ведь и моя энергия скоро может подойти к концу. Он будто чувствует это, приподнимаясь на локтях, чтобы прильнуть ко мне с трепетным поцелуем. Какой же он сейчас нежный, просто до невозможного, маленький, чувственный птенец. И как это существо может плеваться ядом во всё и вся, стоит только миру его неаккуратно задеть? Целую мягкие, податливые губы, заинтересованные, но ещё не до конца понимающие, как они того хотят. Я и сам пока не понимаю, но одно знаю точно: я нравлюсь ему. Я ему охуенно нравлюсь. Он не женственный. Кто-то ему об этом говорил, но я не вижу в нём ничего подобного. Может, он создаёт такое впечатление благодаря длинным ухоженным волосам и непередаваемому выражению в глубоких голубых глазах. Но на остром подбородке всё равно проклёвывается мелкая тёмная щетинка. Последние пару лет он меняется, незаметно теряя подростковую угловатость и худобу, но в его лице всё равно сохраняется что-то детское. Мы все, вопреки моему рассеянному вниманию, плавно взрослели. Точно так же я не заметил, как сам отрастил волосы, за непозволительно короткую длину которых Аллу подтрунивал надо мной ещё совсем недавно, в две тысячи первом. Он напрягает мышцы живота, когда я провожу по нему рукой. Зря старается. Крепкий, но всё равно очень, очень мягкий. Спускаюсь губами на его шею, слушая, как он дышит, чувствуя его пульс, и целую его, чёрт, наконец-то я могу это делать, не боясь, что мне же потом от него и прилетит. И теперь могу не торопиться. Нам больше никто и никогда не помешает.       — Хочу вина, — произносит он вдруг, сквозь вздох, будто только очнувшись от сомнамбулического состояния.       Повинуюсь, немедленно выискивая опять потерявшийся штопор, беру бутылку с тумбочки и какое-то время пытаюсь вспомнить, как всё это делается. Алекси следит за моими действиями, не мешая, хотя я думал, что он вызовется открывать вино сам, как только заметит мои колебания. Всё же справляюсь с пробкой, на секунду растерянно зависая с бутылкой в руке.       — Я не принёс бокалы, — уже готов метнуться на кухню, но Аллу быстро ловит меня за руку, не давая мне слезть с кровати.       — Зачем? Лишняя трата времени. Он перехватывает у меня вино и жадно отпивает из горла. Из уголка его губ стекает крошечная капля, но он быстро стирает её, как только заканчивает глоток. Я сам отпиваю, демонстративно дольше, чем он. Как только я отставляю бутылку обратно, тут же чувствую руки Лайхо у себя на плечах, тянущие меня вниз, прямо на него. Он врезается мне в губы, теперь уже более однозначно, а я вдруг совершенно успокаиваюсь, ни сомнений, ни волнения во мне уже нет. Такие поцелуи, как этот, я знал и понимал отлично.       Вжимаю его в подушку. Светлые волосы раскиданы по её поверхности, в глазах отражается то озорство, которое я так обожаю.       — Теперь соло? — спрашиваю я, горячо выдыхая ему в ухо.       — Двадцать четыре на семь, — понижая голос, рычит он. Его руки у меня в волосах, позади шеи, он царапает меня ногтями там, где это оказывается слишком приятно, а моя уверенность тем временем крепнет. Я смазано прикасаюсь губами к его плечам, то ли целуя, то ли кусая его. Не понимаю, кто ведёт, а кто ведётся. Кажется, он управляет мной через самые чувствительные точки моего тела, пока я опускаюсь ниже, к его груди. Чувствую, как на моей спине появляются полосы и вмятины от его ногтей, но боли нет, может потому, что я слишком увлечён. Облизываю ему грудь, он царапает меня ощутимее, особенно, когда я задерживаюсь языком на его розовых сосках, вижу, как ему это нравится, только он не может себе позволить сказать об этом. Даже стоны сдерживает, сучёнок, а я так хочу, чтобы он был громким... Наверное, я садист, потому что я хочу выдавить из него всё, что он чувствует. Прихватываю зубами левый сосок, наконец добиваясь от него негромкого, предостерегающего вздоха, и облизываю место укуса.       — Нравится?.. — собственный голос звучит отдалённо, как из другой вселенной. Он поджимает губы и смачивает их кончиком языка, в следующий же миг проскальзывая рукой мне между ног и плотно прижимая ладонь к паху. Я слишком шумно вдохнул, слишком откровенно, а он, играясь, сжал меня посильнее. Мои руки внезапно задрожали от напряжения – последние минуты я провёл, нависая над ним; ну, может, его ласки в этом тоже как-то поучаствовали.       — Очень нравится, — он ухмыляется, наслаждаясь моими страданиями, а его голос звучит неожиданно низко, вельветовый и тёплый.       Он нетерпеливо скидывает бельё, снимает и с меня последнее, что на мне оставалось, бесстыдно начиная себя гладить, прямо у меня на глазах, дразняще водит рукой по своему члену, забывает про меня, хочет, чтобы я просто на него смотрел, гадина, хочет, чтобы я, со своим зудящим, каменным стояком сидел без дела и сжирал его взглядом. Он ведь видит, что это делает со мной. Чувствую, как подрагиваю каждый раз, когда он по новой собирает себя в руку, чуть постанывая ради антуража, а у меня в низу живота слишком сладко и туго тянет, так, что хочется выть. Я, с ярко очерченным на лице отчаянием, смотрю на него, как он себя доводит, лаская упругий и сильный член, но не могу пошевелиться. Алекси смеётся и стонет опять, довольный эффектом, который на меня произвёл. Толкает меня в плечо, и я послушно ложусь на спину, позволяя ему оказаться надо мной, только бы он прикоснулся ко мне снова.       — Янне, расскажи, как ты этого хочешь? — гладит меня по внутренней стороне бедра, а я смотрю в его глаза, темнеющие от похоти, и вздрагиваю, когда он совсем невесомо касается пальцами моего ноющего, нуждающегося во внимании возбуждения. — Хочешь меня спереди или сзади?       Он перемещается ниже, горячо дыша на мой член, а я до крови кусаю губы — не вынесу больше смотреть на него, не могу больше, хочу его прямо сейчас, Алекси, откуда в тебе это безумие, Аллу...       — Или хочешь, чтобы я сам тебя взял? Как тебе такая идея? — он носом щекочет мне ногу, мягко прижимается губами к моему члену, уже слишком тяжёлому, и если он так и будет ходить вокруг да около, то я просто взорвусь.       — Аллу, пожалуйста, возьми его в рот, — умоляю его я, мой голос дрожит. Мне нужно хотя бы что-нибудь, я понимаю, что он не умеет, ничего страшного, мне будет достаточно, я хочу его до помешательства, до скрежета зубов, я так долго его хотел, мне совершенно всё равно, я кончу как угодно, если он меня тронет. А Алекси лишь звонко хохочет, видя, как сводит меня с ума.       — К твоим услугам, Янне. Он аккуратно проходится языком по стволу, смачивая кожу. Я слишком отчётливо понимаю, что теперь окончательно и бесповоротно в его власти. Это интригует, это пугает, но я хочу просто отдаться его фантазии и изобретательности. Делай со мной, что хочешь.       Алекси прикасается губами к головке, целуя её, легко задевая языком, и в следующий миг я чувствую, как проникаю ему в рот. Пытаюсь держать глаза открытыми, хотя мне становится всё труднее фокусировать на нём взгляд. Внутри влажно и горячо, слишком хорошо даже без усилий с его стороны, а когда он начинает плавно втягивать меня внутрь, варьируя напряжение, мне кажется, что всё вокруг меня плывёт, будто я снова оказался на том пароме, только теперь это ощущение было до ужаса приятным. Тянусь к бутылке с вином. Мне просто необходимо выпить, для смелости.       Влажные, пошлые звуки, рождаемые его действиями, эхом отзываются у меня в голове. Он берётся за основание пениса, легко скользя по мокрой от слюны коже, и так, помогая себе рукой, почти моментально схватывает, как нужно двигаться. Я сейчас либо кончу, либо потеряю сознание, либо всё вместе. Слишком горячо. Охуеть, как горячо. Просто охуенно. Он охуенный. Охуенный, какой же он охуенный... Я уже не разбираю, что остаётся у меня в мыслях, а что я произношу вслух, а он продолжает, мычит, я еле сдерживаюсь, чтобы не толкнуться ему в рот, нужно себя в руках держать, не вежливо, так, без спроса... Осмеливаюсь открыть глаза, посмотреть на него, как его слюна течёт вниз по стволу, а он поднимает взгляд на меня, с интересом изучая результаты своих стараний, и, даже не моргнув, даже не поморщившись, без единого сомнения глотает меня до самого конца, я чувствую его горло изнутри, вокруг меня, сдавливающее, горячее и сокращающееся. Он быстро унимает рефлекс, как будто делал это сотню раз, я толкаюсь в него, ещё раз, и ещё, слышу, как из меня вылетает стон, его имя, ощущаю, как приближается оргазм, и он, поняв, что я на грани, сжимает меня у основания, не давая кончить. И выпускает меня на свободу.       — Рано, Янне, потерпи, — хрипло говорит он, успокаивающе гладя меня по животу. — Я на тебя рассчитываю.       У меня звон стоит в ушах, а его голос звучит как из-за стены. Смотрю на Алекси, с трудом узнавая его, но мне кажется, что я могу наговорить ему сейчас таких глупостей, что ему проще будет опять сбежать и сказать, что он был пьян, с двух глотков вина, чем выдержать напалм моих эмоций. Я поступаю проще, но умнее, впервые гордясь правильно сделанным выбором: притягиваю его к себе за лицо и целую, чувствуя мой собственный вкус на его губах, а он радостно смеётся, так простодушно, невинно, будто никак этого не заслужил.       — Алекси, ты... — я его обнимаю и целую, целую, широко улыбающегося, очаровательного, просто великолепного. — Алекси... гений, ты чёртов гений. Он целует меня в уголок рта, затем, вдруг, передвигаясь к краю кровати и свешиваясь с неё, чтобы порыться в карманах штанов. Когда он поднимается, в руке у него оказывается блестящий квадратный пакетик с презервативом. Он хочет что-то сказать, но я просто не даю, хватит разговоров, я всё понял. Быстро нахожу в ящике смазку, целую его снова, потому что я хочу делать это бесконечно; я его сейчас так оттрахаю, что он забудет, как его зовут, сколько альбомов он записал, сколько туров откатал вместе со мной, и сколько фанаток перетрахал лично. Налив в руку побольше лубриканта, быстрыми и точными движениями привожу его в чувства, как он любит, ведь я прекрасно помню про этот его фетиш; хочу видеть его лицо, искусанные губы, как он сводит брови, обессиливая от моих ласк, и ему их недостаточно, я знаю, и я сейчас это исправлю. Он торопливо рвёт пакетик и достаёт резинку, ловко раскатывая её по моему члену, и ложится на спину, прижав одно колено к груди, неужели он правда этого так сильно хочет, никак в толк взять не могу, он мне сам себя предлагает, Лайхо, расставляет передо мной ноги, он взял у меня в рот, это один и тот же человек, тот самый, кого я знаю тысячу лет, дольше вечности, и который, казалось бы, даже никогда не думал в эту сторону, лежит подо мной и просит его даже не растягивать. И я ещё, помимо прочего, несоизмеримо долго был в него влюблён, даже не понимая этого, и теперь я просто... могу обладать им. Мне страшно, что ему будет больно, а он подгоняет сам, с шутливыми упрёками, он заглядывает мне в глаза и ластится, зовёт меня срывающимся, хриплым голосом, и я медленно вхожу, давая ему привыкнуть, мне дико от того, что я могу ему навредить одним неверным движением. Наконец, толкаюсь внутрь, в эту тесноту, и он стонет во весь голос, уже ничего не стесняясь – а почему раньше стеснялся? – со мной в унисон, вьётся подо мной, а я закидываю его ногу себе на плечо и рвусь дальше, потому что он совсем меня не сдерживает, цепляясь за меня, гладя по лицу и щекам, и я тону в нём, в его больших глазах, бездонных и сияющих, в его раскалённом дыхании, в его немыслимой мимолётной улыбке, адресованной мне и только мне, я, а-а, чёрт побери, я слишком близко, это ужасно, это удивительно, я обязательно, я клянусь, я сделаю это ещё раз, мне стыдно от собственных звуков, от собственного голоса, стыдно настолько, что я готов повторять это всю свою жизнь, раз за разом, изо дня в день, он мой, весь, невероятный, он восхитительно пахнет своим естественным запахом, и сексом, и потом, и я знаю, я знаю, я знаю его, живого и сумасшедшего, и я никогда его не отпущу, Аллу, Маркку Уула Алекси Лайхо, ты мне просто пиздец как нравишься, и из-за тебя я безвозвратно проваливаюсь глубже и глубже в этот омут мучительного, болезненного, но охуительного чувства, которому я теперь знаю название, и которое определённо вызываешь у меня только ты.