Во имя искусства

      Остатка ночи я не запомнил. Наверное, когда мы вернулись к бару, я напился до беспамятства и наговорил какой-нибудь бессмысленной хрени друзьям. Кажется, Лайхо всё-таки блевал в конце, может быть, я был человеком, который тащил его до ближайшей кабинки туалета, или нас было несколько, ведь он, хоть и мелкий, всё равно тяжелый как слон. Я с больной головой сидел у себя на кухне, в Эспоо, стаканами глушил Боржоми, потому что я не настолько предусмотрителен, чтобы покупать алка-зельтцер на случаи, когда утро выдавалось особенно бодрым. Весь день я как-то прозябал в пограничном между жутким бодуном и жизнью состоянии, то включая телевизор, то засыпая на неопределенное время. Отвратительно. Оклемался я только к вечеру. Когда я снова вспомнил про существование Алекси, мне захотелось написать ему, уточнить, насколько он сам вменяем, и когда я потянулся к телефону, то обнаружил несколько непрочитанных сообщений от него. Он написал, что жив, что не могло меня не порадовать. Я осведомился о самочувствии всех остальных, Хенкке даже позвонил, и по его голосу почувствовал привычное блистательное великолепие его трезвости и здоровья. Хенкка —совершенно непостижимый человек, я уже говорил об этом когда-то. На следующий день у меня была договоренность поехать с семьёй на рынок. Я провел несколько незабываемых часов с родителями, и мама будто чувствовала, что недавно у меня произошла особенно лихая вечеринка, и, пока мы выбирали помидоры посвежее, она всё не прекращала увещевать меня, что так жить нельзя. Я и не спорил. Голова к тому времени не болела, так что я мог себе позволить спокойно послушать это радио. Я вернулся только к вечеру, и уже не планировал ничего на остаток дня, как вдруг о себе напомнил гитарист.       «Я скоро приеду, — важно сообщил он мне, даже не поздоровавшись. — Ты, я, Бодом».       «Что, на ночь глядя? — не удержался от сарказма я. — Я сам только домой вернулся, я дико устал, какой к чёрту Бодом?»       «А ты что, в кроватку не успеваешь? — сучёныш знал, что говорит. — Давай на озеро, ты ведь не собираешься всё время дома сидеть! И вообще, я тачку купил, надо выгулять эту малышку».       Ах да, всё ради тачки. Я неохотно соглашаюсь, скорее из интереса поглазеть на его новую машину.       Алекси приехал, когда уже стемнело. Видимо, он действительно собирался ночевать на Бодоме, а меня спросить не удосужился. Это всё даже начинало злить, ведь по вечерам стало становиться весьма прохладно, а проводить ночь на озере я был морально не готов, во всяком случае, не сегодня. Я вышел во двор, когда услышал за забором пронзительные и солидные автомобильные гудки. В глаза тут же ударил яркий свет фар, и я не сразу определил габариты его машины. Он что, баржу себе купил? Что это за чудовище? Он погасил свет, и я наконец смог нормально, насколько позволяли сумерки, рассмотреть его приобретение. Машина была прекрасна. Это был американский масл-кар, примерно семидесятых годов, и мне кажется, что Алекси сотню раз её показывал на фотографиях, но я и не думал, что он реально купит себе такое чудо. Он высунулся из окна, светясь от счастья.       — Ну? — требовательно крикнул он, не глуша двигатель, и прибавил газу, чтобы тачка взревела и показала весь диапазон частот мотора. — Звучит оргазмически, не находишь?       — Она просто потрясающая, — даже не пытаюсь скрыть восторг. Кажется, я начинаю понимать, почему он так сходил по ней с ума. — Что это?       — Помнишь «Братьев блюз»? Додж Монако, детка, 74-ый год, — Алекси любовно похлопал машину по двери. — Триста с хуем лошадок, она должна гонять, как бешеная.       — Я надеюсь, ты не будешь проверять это в деле, — осторожничаю, потому что знаю его характер. Ну, не мне учить его водить, это уж точно.       — Запрыгивай, — Алекси открывает мне пассажирскую дверь изнутри. Машина действительно очень хороша, салон выглядел крайне прилично для своих лет. Правда, предыдущий владелец явно хорошенько её прокурил внутри: как только я сел, мне в нос резко ударил въевшийся в сидения и обивку запах дыма и табака. Она была просторной настолько, что мне даже потребовалось время, чтобы привыкнуть к подобной свободе. В такой машине нетрудно почувствовать себя королём дороги. Алекси улыбнулся мне, видя, как я восторженно оглядываюсь по сторонам.       — Ну согласись, это же просто шедевр, — он радостно посигналил ещё раз, и я тут же предостерёг его, что соседи вызовут полицию, если он переусердствует.       — Дашь покататься? — Смеюсь я, и он сразу же изображает крайнюю ревность.       — Ещё раз такое скажешь – высажу у ближайшей заправки.       Мы быстро катим по шоссе, мотор сладко рычит, лаская слух низкими частотами. Что-то мне подсказывает, что Алекси всё-таки готовился к этой встрече, а не спонтанно решил увезти меня на озеро: на заднем сидении я заприметил пару теплых пледов и объёмный гитарный кейс. Может, решил устроить для меня концерт на природе. Как романтично. Из Ауди он перетащил сюда коробку со своей коллекцией кассет и CD-дисков, всё, что ему ещё в детстве отдавала сестра, и что в последствии он покупал сам. Я с интересом рылся в этой коробке, замечая, как он периодически поглядывает на меня, довольный, что я уделил внимание его сокровищу.       — Не отвлекайся от дороги, — шучу я, и тот цокает языком, но молчит. Я нашел среди прочего несколько кассет Creedence, пару альбомов его любимых W.A.S.P. Алекси, как будто ни на что не намекая, попросил меня поставить Poison, «Talk Dirty To Me». Он сказал, что мы обязаны сделать кавер на эту песню когда-нибудь. Да он рехнулся, делать кавер на глэм, нас же, с нашими небезызвестными выходками, окончательно голубыми заклеймят, причём уже не только меня и его. Но на самом деле мне и самому эта песня очень сильно нравилась. Мы резво проносимся мимо дорожного указателя.       — Бодоминъярви через три километра, — озвучиваю я вслух, и Аллу с диковатой ухмылкой поддаёт газу.       По пути мы остановились на заправке, чтобы взять с собой несколько хот-догов, и только после этого свернули к озеру. Есть там одно местечко, которое мы с группой уже давно облюбовали. Вообще, у нас нет привычки кататься сюда без остальных, но видимо, сегодняшняя ночь была действительно особенной. Я задумчиво улыбался сам себе, пока мы ехали по кромешной темноте, пытаясь найти ту опушку с пологим выходом к воде. Когда мы наконец там оказались, я не был до конца уверен, что это место мне уже знакомо, однако люди явно любили разбивать здесь лагерь, судя по обложенному булыжниками кострищу и очень уместно повалившемуся стволу дерева, которым можно было воспользоваться в качестве сидения.       Воды Бодома сегодня были особенно спокойны. Пугающе спокойны. Ветра не было совсем, отчего поверхность озера казалась зеркально чистой. Я глубоко вдохнул свежий, наполненный ароматами леса воздух. С трудом верилось, что это то самое место, в тихом великолепии которого когда-то произошло несколько чудовищных убийств. Алекси деловито укрыл поваленное дерево пледами, а я занялся костром. Нам нужен был хотя бы какой-то источник света помимо фар его машины, ведь посадить аккумулятор среди леса хотелось меньше всего. Пока огонь набирал достаточную силу, блондин ускользнул обратно к машине, сказав, что кое-что забыл. Вернулся он, держа в руке бутылку белого вина.       — Ты, наверное, шутишь, — я с удивлением покосился на бутылку. — Ты меня что, на свидание привёз?       Он заметно смутился, а я, совершенно сражённый, взял вино из его рук. Меня никогда не перестанет поражать его способность к перевоплощению — из грубоватого, никогда не тормозящего на поворотах безбашенного сорванца, каким он себя показывал в большой компании, наедине со мной он превращался в совершенно другого Аллу, того, которого он прятал за агрессивными аксессуарами, цепями и шипастыми кожаными куртками: милого и скромного, даже иногда застенчивого парня, нуждающегося в простых человеческих вещах, интерес к которым ему был как будто бы не свойственен. Видимо, такие метаморфозы были неразрывно связаны с наступлением ночи.       — Зови как хочешь, просто подумал, что с напитками покрепче в последнее время перебор, — замявшись, произносит он. Ну не очарование ли?       — Давай оставим её на потом, — предлагаю я. — Ты ведь за рулём, и ты же не хочешь действительно остаться здесь на всю ночь.       — Бодом пугает, не правда ли? — он таинственно улыбается, а свет костра бликами ложится на его лицо, добавляя его точёным чертам нечто демоническое.       — Да, — признаюсь. — Лучше, не знаю, выпьем его, когда вернёмся ко мне. Он ничего не ответил на моё приглашение, будто стараясь не акцентировать внимание на том, что он сам создал ситуацию, в которой ему намного проще было бы переночевать у меня, чем возвращаться к себе в Хельсинки.       Мы с аппетитом принялись за хот-доги, сидя в полной тишине, и она казалась бы жуткой, если бы её не нарушал треск огня. И почему даже ночные птицы на Бодоме никак не дают о себе знать? Когда мы закончили, я придвинулся немного ближе к нему. Мне показалось, что игнорировать романтический тон этой встречи было просто глупо. Алекси не решился посмотреть на меня, но мягко накрыл мою руку своей и прокашлялся.       — Начинай, — говорю я, считывая его неуверенность и серьёзный настрой. Он устремляет взгляд на мощные ботинки, испачканные влажной землёй.       — Ну, ты знаешь, зачем я тебя сюда позвал.       — Ни малейшего понятия, — вру я, но действительно — откуда мне знать? Пускай ищет в себе силы и объясняет, что у нас сегодня за собрание в лесной глуши рядом с изумительным мрачным озером.       — Мы... должны обсудить всё. Это, кхм... это было очень простодушно, с моей стороны, считать, что мы можем с легкостью откатиться в состояние «до». Потому что... потому что я не могу.       Я вдумчиво всматриваюсь в его лицо, мягко освещаемое пламенем. Не хочу прерывать его ни на секунду, он и сам с этим прекрасно справляется.       — Я очень тебе заврался, как мне кажется, — спустя какое-то время изрекает он. — Как, наверное, и себе. В последнем я его прекрасно понимал. А вот первая фраза могла значить что угодно.       — Янне... я боюсь, я слишком запутался во всём этом. Мне... мне нужна твоя помощь. Зная Алекси, решиться сказать нечто подобное для него значило пойти на подвиг. Я ласково погладил его руку, подбадривая.       — Я постараюсь помочь разобраться. У меня как раз достаточное количество вопросов накопилось.       Он кивнул с отчаянной решимостью на лице, и мне отчётливо передалось то волнение, которое он испытывал. Нужно было хотя бы попробовать успокоить его, ведь мне казалось, что разговаривать с ним в таком состоянии – всё равно, что ходить по минному полю.       — Но для начала, Аллу, я хочу сделать вот что, — я наклоняюсь к нему и аккуратно обнимаю. Он тут же прижимается ко мне плотнее, и я глажу его, успокаивая, потому что не хочу, чтобы он чувствовал себя незащищённым в этом диалоге. — Что бы у нас ни вышло, Аллу, просто знай: я готов ко всему.       Он вжимается в меня, будто ища ответа в одном только прикосновении.       — Что ты чувствуешь сейчас? — спрашиваю я, осторожно забираясь пальцами в волосы на его затылке и мягко массируя голову. Он прикрывает глаза и вздыхает.       — Кайф, — тихо мурлычет он, а я уже понимаю, что мой план расслабить его таким образом обречен на крах.       — Я же не про это, — неловко улыбаюсь я, чувствуя, как он льнёт ко мне всем телом, буквально тая у меня в руках. Да, стоит временно отложить эту идею. Кладу руки ему на спину и сразу слышу, как он недовольно мычит. — Что ты чувствуешь ко мне?       Алекси требуется пара секунд, чтобы проморгаться. Он уже успел улететь на другую планету от этого спонтанного массажа.       — Много всего, — говорит он, наконец открывая глаза. — Как минимум, у тебя руки волшебные.       — Колись, Лайхо, — говорю я, понижая голос. — Твои сладкие речи делу не помогут. Теперь он с крайне напряженным видом копается у себя в мозгах. Я терпеливо жду. Даже и не рассчитывал, что этот разговор будет коротким.       — Мне кажется, я всегда чувствовал к тебе что-то особенное. Когда ты пришёл в группу. Я говорил что-то подобное перед автобусом.       — Ты явно не закончил тогда. Он прочищает горло снова.       — М-м, да. Это были разные мысли, очень неясные. Ты бурю эмоций вызывал во мне, причём самых разнообразных, от совершенно необъяснимого раздражения до страха. Страха, что в какой-то момент ты станешь слишком крутым, что ли. Знаю, звучит очень плохо. Я завидовал тебе, мне не хотелось ударить в грязь лицом, хотелось оправдывать то, что это именно я лид-гитарист, что я не зря занимаю эту позицию. Ты мне славно дал просраться.       — Ты соревновался со мной? — с большим удивлением спрашиваю я. — Я ведь ничего из себя не представлял тогда. Он мотает головой.       — Ты даже не понимаешь, насколько много ты умел уже в самом начале. Пока мы учились играть в синхронии, я постоянно боялся, что в какой-то момент ты просто... как бы выразиться? Ну, поимеешь меня, ты знаешь. Чёрт возьми, Янне, я, блять, такого никогда никому не говорил, ты сейчас мою исповедь слышишь!       Я смеюсь и глажу его по плечам. Стоит отдать ему должное, нужно быть очень смелым, чтобы говорить о таком даже самому близкому, я надеюсь, человеку.       — Так вот почему я тебя раздражал.       — И да, и нет. Понятно, что я мягко скажем охуел, когда ты мне, уже после прослушивания, выдал совершенно изящнейшего Дебюсси. Я был в восторге, что у меня появился настолько крутой парень. И испугался, что ты окажешься, ну, знаешь, слишком хорош. Но дело не только в этом, было ещё что-то... И тут уже намного сложнее. Ты просто был очень мягким, и по внешности, и по характеру. Мне это и нравилось, и отталкивало, мне хотелось тебя встряхнуть как следует, хотелось посмотреть, как ты злишься, блять, это меня заводило. Ты и сам, наверное, помнишь то время.       Я кивнул, а вдоль позвоночника пробежался ток. Я слишком хорошо помнил, насколько меня пугал Алекси, насколько я не мог его прочувствовать и предугадать, какую же стратегию поведения по отношению ко мне он выберет в следующую секунду.       — Блять, чувак, ты бы знал, что вообще в моей голове тогда происходило. Я шёл на репетиции с диким предвкушением нашей встречи. Потому что ты каждый раз, со своим скромным, школьным видком заставлял меня охуевать. Я голову ломал над тем, что бы такое выдумать, чтобы вытащить из тебя не только твои музыкальные способности, но ещё и какую-нибудь особенную реакцию. Первой идеей было, естественно, тебя разозлить.       — У тебя, честно сказать, тогда получалось плохо. Ты меня максимум грустить заставлял вечными выпадами в мою сторону. Зато теперь ты и правда гуру по части того, что меня бесит, — сообщаю я многозначительно. Алекси усмехается.       — Да я просто мечтал о том, что сумею тебя как-то расшевелить, мне, видимо, очень хотелось получить от тебя в морду. А потом я тебя набухал. И тут-то мы наконец-то с тобой нормально познакомились.       Воспоминание той ночи до сих пор заставляет меня краснеть, если честно. Пить я тогда не умел совсем, а Лайхо был чем-то вроде змея искусителя.       — Значит, поцеловать меня на сцене было примерно из той же оперы? Хотел моих эмоций? Он пожимает плечами.       — Может и так, но то было уже совсем другое время, и мы друг друга уже прекрасно знали... Хотя, ты правильно мыслишь, мне сейчас кажется, что это взаимосвязано.       — Как именно?       — Ну... я видел тебя всяким, но не видел... Влюблённым, наверное. Я едва ли не заскулил, но сдержался. Что это значит? То, что он чувствовал что-то подобное сам, или то, что ему нужен был особенный фанат?       — Аллу, ты... когда-нибудь хотел меня сломать?       — Нет, — твёрдо и резко отвечает он. — Никогда.       — Просто... ты добился и этого. Влюблённости. Он до боли сжимает мою руку.       — Пойми, Янне, я ведь не... Это всё звучит, типа я тобой манипулировал, хуёвый моральный урод. Но ведь это не так. Я искренне хотел этого.       — Чтобы я влюбился в тебя? Зачем?       — Потому что, Янне, ты мне просто охуенно нравишься, ясно? Он напряженно вглядывается мне в глаза, выглядя так, будто в следующую секунду сорвётся с места и пойдёт искать подходящее для битья дерево. А мне хочется закричать. Или засмеяться. Или умереть. Я плохо себя в этот момент понимаю.       — В плане... — голос проседает, и я кусаю губы, чтобы не улыбаться слишком заметно. Алекси шумно выдохнул, не выдерживая зрительного контакта со мной. — Охуенно нравлюсь... Для каких, эм, целей? Типа, на сцене вместе играть? Он берёт себя за волосы, тянет их, я уже замечал за ним эту привычку так себя успокаивать. Ловлю каждое его действие с нетерпением, а самого бросает в пот. Я безнадёжен.       — Блять, Янне... ну почему ты такой... Для всех целей!       — Можешь, пожалуйста, перечислить... — я чувствую себя таким тупицей, что удивительно, как меня вообще земля до сих пор носит. Но видеть, как Алекси сопит, выжимая из себя слова, которые он вроде и не рассчитывал говорить, и эмоции, которые не хотел испытывать... это бесценно и стоит того, чтобы немного побыть клоуном.       — Объясняю наглядно, — он смотрит на меня, как на неразумного, и выставляет вперёд руки, начиная поочерёдно загибать каждый палец. — Во-первых, да, играть с тобой музло. Обязательно. Во-вторых, я, блять, хочу тебя целовать. В-третьих, я хочу, чтобы мы классно проводили время вместе, как всегда, потому что я тебя обожаю. В-четвёртых, я хочу... Хочу, ты знаешь... В-пятых...       — Погоди, — беру его за большой палец. — Что там в четвёртом пункте? Он закатывает глаза, а я с ещё большим вниманием и захлестнувшей меня бредовой собачьей радостью заглядываю ему в лицо, а вот судя по его выражению, он в данный момент испытывает психический коллапс.       — Трахаться, Янне, ты доволен? — Не могу сказать наверняка, чем вызван румянец на его лице: либо жаром от костра, либо тем, что сам Алекси Лайхо вдруг застеснялся произнести это слово.       — А если, например, заниматься любовью?       — Это прибереги до тех пор, пока нам не стукнет девяносто. Я бы сейчас мог всё это необъятное озеро оббежать по периметру, правда есть одна вещь, которая всё ещё омрачает для меня вымученное из Алекси признание.       — Тогда поясняй, что за светопреставление ты мне устроил утром после автобуса.       — Боже, ты дотошный, да? — тут он вдруг вспомнил, что курит, и полез в карман за пачкой. Сегодня у него что-то новенькое, выглядит побогаче, чем то счастье работяги, которое он курил на пароме.       — Нет, Аллу, теперь серьёзно. Это же пиздец какой-то был. Я думал, всё, я думал я потерял тебя как друга, да и в целом. Что это было?       Он замолкает, нервно раскуривая сигарету. Я жду, наблюдая, как он глубоко затягивается и выпускает дым через нос, но, кажется, он не собирается торопиться с ответом. Глажу его по плечам и спине, давая понять, что я не намерен его терроризировать и выводить из себя.       — Ты сказал что-то вроде... что я «ранимый ребёнок», кажется. И что я испугался. Будем считать, что это правда.       — Я хочу понять, почему, — моя рука ложится ему на колено, и я крепко сжимаю его. — Чего бояться, если мы и так всё напоказ делаем? Никто и полезть к тебе не посмеет с претензиями.       — Одно дело – вечно прикидываться, что шутишь. И совсем другое – реально это испытывать. Пока мы прикалываемся, всем всё равно. Они могут бесконечно и что угодно подозревать, но мы-то шутим, и это как бы... спасает.       — Но тебе ведь всё равно на мнение окружающих, ты сам постоянно об этом кричишь. Он с тяжестью вздыхает, замочком сцепляя свои пальцы с моими, лежащими у него на ноге.       — Мне не всё равно, чувак. Но я их мнение в рот ебал. Ну и, блять, мне правда страшно. Страшно признаться, что ты мне нравишься. Я хочу, чтобы меня оставили в покое... И те уёбки, с ножами, в Эспоо... они ведь не могли быть правы.       — Расскажи мне о них, пожалуйста, — я понижаю голос до шёпота. Аллу много шрамов скрывал, в том числе и эти, самые страшные. Он лишь вскользь упоминал ту историю, но то, что я о ней знал, казалось мне причиной его вечной нездоровой тревоги и паранойи.       — Ну, это была середина девяностых. В то время там нихуя хорошего не было, ты и сам, наверное, помнишь. Я в школу ходил, страдал хренью после неё, в общем, делал всё то, что делали остальные подростки, потому что в Эспоо себя деть было некуда. И привлёк внимание... этих мразей. Бритые типы, качки, вроде хоккейных фанатов. Скорее всего ещё и ультраправые. Им не понравилось, что у меня волосы длинные были. И что я глаза красил. Ёбаные отморозки.       Он докуривает и достаёт вторую сигарету подряд.       — Они меня стали выслеживать. После школы, после занятий гитарой, они мне чуть было мой стратокастер, тот, самый первый, не разъебали как-то раз. Предъявляли за то, что я, по их мнению, пидор. Хотя у меня куча доказательств обратного была уже в то время. Наверное, этот урод свои проблемы какие-то решить за мой счёт пытался...       Очевидно, что, как и в любой группе людей, среди них был особенно отмороженный идейный лидер, про которого Алекси говорил теперь.       — Что он сделал? — затаив дыхание, с ужасом спрашиваю я. Алекси молчит. Я вижу, как его колотит. Видимо, в нём до сих пор живы были все эти кошмары.       — Приставил мне нож к горлу. И приказал... Алекси не договаривает. Он с силой сжимает кулак, жилы натягивают белеющую кожу, и он крепко зажмуривается. Я хочу снова обнять его, закрыть от внешнего мира, но он останавливает меня рукой. В моих глазах отразился немой вопрос, но он так и не повернулся на меня, неотрывно смотря на костёр.       — Оставь жалость при себе. Смиренно подчиняюсь. Не понимаю, почему он боится показаться слабым передо мной, но если ему так легче, то пусть. Мне страшно слышать продолжение. Он резко выдохнул. Ему потребовалось несколько мгновений прежде, чем он смог продолжить.       — Я убежал. Не помню, как. Их было четверо или вроде того... Но я всё равно как-то съебал оттуда. Знаешь... возможно, он меня пожалел. Не понимаю, почему он... я ведь не смог бы вырваться... Меня, блять, переворачивает от мысли, что я жив и не тронут только потому, что этот... Что он сам так захотел. Я должен быть благодарен этой суке... Я обязан его случайной жалости. Я обязан жизнью самому последнему, конченому ублюдку... А он... Лезвием полоснул мне по шее, даже не до крови, просто прислонил... Сказал, что я сам виноват... и я, блять, даже верил в это какое-то время...       Слышу, как он шмыгает носом. Подносит сигарету ко рту, снова вдыхает дым, непроницаемый. Во мне поднимается тяжёлая, тёмная злоба. Я бы лично хотел убить каждого из этих засранцев, которые причинили ему такую боль.       — Аллу, ты ни в чём не виноват, пожалуйста, — Пристально рассматриваю его, пытаясь выискать на его лице хотя бы один, самый мизерный признак эмоций. — Они просто клинические уроды. Ты не виноват в этом. Ты не виноват в том, как ты выглядишь. Не виноват, что они выбрали тебя, а не любого другого человека.       — Я знаю. Давай закроем тему. Слёз нет, только гробовое, невыносимое спокойствие, с пустым взглядом, устремлённым на огонь. Он опускает голову.       — Извини. Я не собирался ныть об этом.       — Ну что ты такое говоришь? Я попросил тебя рассказать, и ты сделал это. Спасибо.       — Спасибо, что выслушал, — Алекси нагибается и тушит окурок о землю. Мы сидим молча, собираясь с духом после такого эмоционального накала. Алекси решает закурить третью сигарету, а я думаю. В голове роится множество вопросов, ответы на которые мне необходимы, чтобы до конца понимать то, что он чувствует.       — Давай... немного вернёмся назад. Он поднимает брови и протягивает руку, ладонью кверху, будто подталкивая меня говорить дальше.       — Я правильно понял, что тебя останавливал «ярлык»? Поэтому ты тогда захотел просто забыть обо всём?       — В каком-то роде, да. Но не только это. Просто... такие чувства – это не моя история, как мне казалось.       Он снова затихает, а я метаюсь между желанием чуть надавить, чтобы услышать полную мысль, и пониманием, что он должен сказать всё сам.       — Почему тогда вообще всё это началось? Я не помню, кто был первым, только то, что ни у тебя, ни у меня сомнений не возникло.       — Не знаю я. Но... меня потянуло. Ты был рядом, ты классный, я не был к тебе равнодушен ещё в то время, когда мы даже в группу тебя официально не приняли. Да, это были очень непонятные чувства, и их было слишком много, чтобы сказать, что ты мне был однозначно симпатичен... Но ты, короче, меня как-то задевал. Я не очень понимал, что ты за человек, и мне было интересно разломить твою скорлупу застенчивости и посмотреть, что там внутри. Но тогда я был с Ким, и то, что я сейчас говорю, это не совсем про пидорство.       Я поморщился. Надо будет отучать его от этого слова. Но, стоит заметить, в качестве оскорбления он его никогда не употреблял. Во всяком случае, при мне. Тут у меня в мыслях всплыла фраза, которую он, то ли по неосторожности, то ли в шутку, кинул мне, когда мы целовались в автобусе. Я широко улыбнулся, подумав, что его развеселит мой комментарий.       — Значит, я твой первый «мальчик из музыкальной школы»? — Я мягко толкаю его плечом, смеясь, но он, кажется, меня не очень понял. Алекси помрачнел сильнее. Замечаю, что он неестественно сжался, снова запуская руку в волосы. — Эй, я просто пошутил.       Он молчит, раздавливая пальцами сигаретный фильтр, сжимая его так, что остатки пепла вместе с несгоревшим табаком высыпаются на песок и нехотя угасают, истлевая.       — Да ладно тебе, Аллу, правда, я же не это имел в виду, просто шутка... я и не знал, что у тебя такой пиетет к этой теме.       — Нету у меня, блять, никакого «пиетета» к этой теме! — он пальцем отшвыривает истерзанный фильтр в огонь.       По-моему, я всё испортил. Твою мать, ну я же знаю, какой это тонкий лёд — одно необдуманное слово, и всё, он уже не там, где нужно. Я тихо выругался себе под нос. Молодец, Янне, не хватало только поссориться на пустом месте опять. Начинаю поспешно размышлять, как бы перейти к другому вопросу так, чтобы он всё же мне что-нибудь ответил, а не сидел, надувшись, остаток вечера. Но Алекси, кажется, и сам понял, что слегка перестарался. Он прокашливается, неловко поглядывая на меня.       — Ну... ведь когда тебе в голову гормоны бьют, когда ты ещё мелкий, тебе всё равно, ты знаешь. Сейчас... это уже имеет смысл, имеет вес. Что-то, может быть, и было... но, ты знаешь... Не идея фикс...       Я только смутно понимаю, что он пытается мне сказать. Это похоже на неуверенное подтверждение тому, что он, видимо, проходил подобные чувства и раньше, но у меня перспектива искажённая, чтобы сделать однозначный вывод из его слов. Это меня окончательно запутало.       — Ты... ты – совсем другое дело. У нас с тобой... Да, не смей мне говорить, что я тут сопли жую, просто... Мне реально очень, очень всё это... Непонятно, но, мы, мы ведь люди, и всякое случается, и я... не хочу идти на поводу у того, что там кто-нибудь скажет. Это тяжело, потому что тема пиздец важная... Но ты мне тоже важен. Тут ведь действительно речь идёт про искусство. Ты понимаешь меня, Янне, терпишь меня, такого, блять, козла, а я не хочу отталкивать тебя. Хочу... никогда не сомневаться. И ценить в моменте всё, что имею. Я должен быть благодарен. Проще было бы забыть, закрыться, чтобы никто из нас не натерпелся дерьма, потому что куча идиотов есть, которые нихуя не понимают. Когда у нас с тобой произошло, когда я понял, куда всё завёл, то придушить себя захотел. Я себя таким говном чувствовал... Испугался, что одним глупейшим порывом разрушил не просто дружбу, а всю эту мистику, всё искусство, всё то «большее», что между нами было. И есть. Когда мы в первый раз обсуждали, ты отреагировал вполне закономерно, я бы, на твоём месте, точно так же ответил. Это и правда пиздец, то, что я тем утром учудил. Но я тогда думал, что лучше бы я отменил всё, что произошло, лучше бы мы так с тобой и оставались друзьями, которые целуются, потому что все отношения заканчиваются, любовь заканчивается, всё рано или поздно отправляется в небытие, а вот разрушить то, чего нет – невозможно. Отношения скатываются в бытовуху, в банальности, в тупые разборки, в тупые проблемы, в усталость, когда вас тошнит друг от друга, а потом каждый в свою подушку ноет, как он виноват, как он проебался по жизни. Я не хотел, чтобы это произошло и между нами. Чувак, ты мне слишком дорог, чтобы проходить через это всё с тобой. Я знаю, что я бываю невыносимым... Но и вернуться к тому, что было, безболезненно не мог. Знаешь... я звонил Ким по этому поводу.       Я поднял брови от удивления.       — Она, наверное, не была в восторге услышать от тебя о том, что ты вдруг начал испытывать неоднозначные чувства к другу. К другу-парню.       — Ким... Бывает удивительно понимающей, Янне. Она дала мне очень хороший совет – просто позволить себе прожить это. Позволить себе и человеку рядом быть счастливыми. И я подумал: я и так знаю всю твою подноготную. И ты – мою. При этом, ничего, дружим и дальше. То, что мы коллеги – вообще никогда не было проблемой лично для меня, мы играли с Ким, всё было охуенно, никаких проблем только потому, что мы коллеги, не было. Так в чём же, блять, тогда разница?       — В членах, — совсем не к месту вставил я. Но он расхохотался, видимо, сам того не ожидая, и я тоже, и вдруг почувствовал, что всё медленно приходит в норму. Его голос, его улыбка, его смех, наш коллективный идиотизм, одна единственная мозговая клетка на двоих, всё это снова возвращается на круги своя. И я не могу подобрать слов, чтобы передать, насколько я счастлив.       — Вообще... Блять, Янне, что ты на меня так пялишься? — он рассмеялся снова, а я понял, что всё это время действительно не отводя глаз рассматривал его.       — Извини, — я облизал губы. — Задумался.       — Смотри сколько хочешь. Чёрт, ты меня сбил, а я подходил к апофеозу этого говна, — он закрыл глаза, улыбаясь. — Короче, я думаю, всё это произошло благодаря музыке. Я видел, какой ты на сцене, в игре, пиздец какой возбуждённый, видел, как сильно тебя растормаживает алкоголь, и я захотел, чтобы ты был таким всегда. Поцеловал тебя, потому что... Потому что я сумасшедший. А тебе понравилось.       — Очень понравилось, — соглашаюсь я, и мой голос прозвучал слишком мечтательно, до нелепости, что меня смутило ещё сильнее. Алекси умилённо потрепал меня по волосам, смеясь, а я попытался увернуться от него. Он схватил меня сзади за плечи, не давая мне пошевелиться, но я бы с легкостью откинул его, если бы мне так сильно не нравились наши периодические стычки. Ну, и быть в его руках.       — Ну-ка, Вирман, теперь твоя очередь, — пыхтит он, крепче меня сжимая. Я вскрикнул, он передавил мне ключицу. — Сидит, доит меня, засранец! И молчит в тряпочку!       Пихаю его в бок, чтобы он наконец отвял, и отпрыгиваю от бревна, на котором мы сидели. Алекси тут же вскакивает за мной, а я пытаюсь убежать, наворачивая круг по лагерю. Он быстро нагоняет меня, как пума, и кидается мне на спину, и я, совсем потеряв равновесие, с грохотом валюсь на землю, утягивая и его за собой. Подо мной холодная, вязкая почва, вперемешку с травой, я даже не знаю, куда именно мы упали, лишь ощущаю между лопаток мелкие ветки и шишки. В темноте, пусть даже свет костра сюда немного доходил, разобрать, куда мы приземлились, было затруднительно. Мне требуется сильно напрячь зрение даже для того, чтобы выловить очертания лица Алекси, победно усевшегося мне на живот — пышные ели перекрывали усыпанное звёздами небо, как и последнюю надежду на хотя бы минимальный источник света. Аллу хватает меня за ворот куртки, легонько встряхивая.       — Проиграл, — пытаясь отдышаться, заявляет он. Я чувствую, как рукав моей куртки начинает стремительно влажнеть. Видимо, этот придурок меня в лужу повалил.       — Бля... — я с чавкающим звуком отрываю руку от земли, чувствуя, что она вся заляпана грязью. — Ну твою же мать, зачем ты меня толкнул?       — А зачем было убегать? — очень резонно парирует Алекси, всё же поднимаясь с меня. Он протягивает мне руку, и я хватаюсь за него, резко становясь на ноги.       — Я тебя заставлю её постирать, вот этими руками, понял?       — Ты? Меня? Умоляю.       — Ведь вечно какой-нибудь хренью испачкаешь! Ту футболку я сам стирал! Алекси заржал, ведя меня за руку обратно к костру. Я делаю вид, что сильно недоволен, но правда, мне очень нравилась эта куртка, а в машинке её стирать было нельзя. Я дал себе обещание, что припахаю к стирке Лайхо, и мы уселись обратно, он – как ни в чём ни бывало, чистенький и, насколько позволял его стиль, аккуратный, а я – с ног до головы испачканный мокрой землёй. Когда мы оказались на свету, он окинул меня взглядом, едва сдерживая очередной приступ смеха.       — Ну и сука же ты, — обиженно говорю я, пытаясь отскрябать от локтя глиноподобную массу.       — Да ладно тебе. Зато полюбуйся, как нам весело. Он поднялся и пошёл к машине. Вернулся с упаковкой влажных салфеток и кинул её мне.       — На, займись делом.       — Как, по твоей логике, они мне здесь помогут?       — Ты ещё и жалуешься? Ну и что мне в нём нравится?       — Мы не закончили, — вдруг вспоминает он, отряхивая руки. — Теперь ты рассказывай свою сопливую голубую историю.       — Не буду я тебе теперь ничего рассказывать. Ты мне всю атмосферу обломал.       — Янне, я тут душу изливал, а у тебя резко настроение испортилось? Это несправедливо!       Я уставился на него, ища способ заставить блондина клянчить у меня рассказ, но тут где-то вдалеке, в глубине леса, раздался тяжёлый, гулкий удар, будто разгружали товарный состав. Мы с Алекси синхронно обернулись в сторону звука, откуда стаей взвились раскричавшиеся вороны. Источник шума был явно как минимум в километре от нас, но это никак не успокаивало разыгравшуюся, больную фантазию. Наш костёр, который мы последние минут двадцать никак не поддерживали, стал потихоньку угасать, и темнота вокруг нас сгущалась, и уже мало что предвещало нам возвращение к расслабленному состоянию. Мы испуганно переглянулись.       — Ты слышал? — шёпотом спросил Лайхо, вцепившись мне в руку. — Это что за дерьмо?       — Поезд... — неуверенно тяну я. Не помню, правда, чтобы здесь была железная дорога по близости.       — Какой, к хуям, поезд? Звучало, как удар по наковальне! Мы стали напряжённо прислушиваться. Меня вдруг сковал необъяснимый ужас, ведь мы, пока бесились, явно кричали на весь лес.       — А ведь убийцу так и не нашли, — зачем-то сказал я. Глаза Алекси увеличились.       — Заткнись, я тебя прошу, — он диковато озирается, всматриваясь в темноту между деревьев.       — Что в той стороне? Магистраль? Алекси мотает головой.       — Максимум просёлочная дорога. Нечему там так шуметь. Мы притихли, снова напрягая слух. Я только теперь начинал понимать, сколь многое вокруг нас всё это время происходило: в траве трещали неизвестные ночные насекомые, тёмные ветвистые ели и сосны угрожающе скрипели у самых макушек, раскачиваясь от ветра, который ощущался только на высоте. А вот птицы, кроме ворон, всё так же молчали. Мне повсюду стал чудиться шелест, который, очевидно, присутствовал всегда, а я просто не обращал внимания. Алекси не издал ни звука, даже не дышал, всё так же гипнотизируя пролесок, раскинутый по берегу озера. И, будто в ответ на его требовательный, выжидающий взгляд, грохот повторился. Мне стало совсем не по себе. Блондин чуть пригнулся, а у меня сложилось пугающее ощущение того, что звук немного переместился.       — Янне, — он сжимает мою руку сильнее. — Давай-ка мы поедем домой. Костёр мы затушили довольно быстро, потому что до воды нужно было пройти всего несколько метров. Алекси содрал с бревна пледы, предусмотрительно укрыл ими переднее пассажирское сидение, чтобы я не заляпал ему вылизанный дочиста салон. Мозг у него работал, а это значило, что напуган он ещё в адекватной степени. Я схватил бутылку вина, которая всё это время была с нами – да, я всё ещё надеялся на романтическое продолжение ночи, только уже в другой локации, а почему нет? – и сел вперёд, взволнованно наблюдая в ветровое стекло, как Аллу огибает машину и сам забирается внутрь.       Он поворачивает ключ зажигания, мотор тарахтит, но знакомого рокота так и не последовало. Повторил ещё раза три. Додж не реагировал. Алекси у меня на глазах побледнел до совершенно несвойственных человеческой коже оттенков.       — Ты чего, малышка, давай, — уговаривает он машину, снова поворачивая ключ, но ничего, кроме кашля, мотор не издал. Он дёргает ключ резче, так и не добиваясь никакого результата. Я вижу, как его начинает постепенно охватывать паника.       — Янне, что происходит? — он снова пытается завести машину, бестолково оглядываясь на меня. — Я всё проверял, она исправна, я знаю, это же, блять, бред!       — Аллу, тихо, не надо раньше времени терять самоконтроль, — я аккуратно отодвигаю его руку. — Дай мне попробовать.       Я плавно поворачиваю транспондер, и тачка, похрипев секунду снова, наконец зарычала. Мы одновременно выдохнули.       — И правда волшебник чёртов, — говорит Алекси, с облегчением поддавая газу, будто пытаясь убедиться, что двигатель работает, и переводит рычаг на задний ход. Мы разворачиваемся и выезжаем на прокатанную автомобилями тропу, и Алекси почти сразу переключается на вторую передачу.       — Только аккуратно, слышишь? Тут такая темень, что лучше не рисковать, — мягко говорю я, догадываясь, что его подмывает разогнаться посильнее.       — Ты же сюда как-то доехал со мной? Вот и не парься. И вообще, ремень нужно пристёгивать, — он тянется через меня, выуживая из крепления ремень безопасности, и ловко вставляет его в замок, видимо переживая, что я бы сам не справился. Я отвернулся к окошку. Ладно, этот жест был довольно милым.       В листве деревьев, остававшихся позади нас, мне бесконечно виделись лица. Алекси выглядел напряжённым, стараясь не вдавливать педаль газа в пол, но то и дело кидал испуганные взгляды по сторонам, будто бы видел то же, что и я. Машина подпрыгнула на кочке, нас слегка протрясло. Мотор ревел, колеса с треском рассекали по смеси гравия с песком и землёй, сложно было расслышать что-либо за всем этим шумом. Но каждый раз, когда тачка рычала немного громче, у меня было ощущение, что за этим звуком маскируется гомон далёких, потусторонних голосов. Я сильно зажмурился, отворачиваясь от Алекси, чтобы он не обращал внимания на меня. Не нужно ему ещё и за меня переживать. Он тихо и нервно напевал что-то себе под нос, уставившись взглядом на дорогу перед собой. Это просто смешно, говорил я себе. Как малые дети перепугались совершенно непойми чего. Я неуверенно обернулся назад. Красноватый тусклый свет задних фар не оставлял возможности разглядеть хоть что-либо, но мне казалось, что позади нас, вдалеке, я видел неясное, смутное движение. Меня уже пугали даже мошки, вившиеся вокруг машины, подсвечиваемые вспыхивающими фарами.       Страх отступил только когда мы выехали на асфальт, а окончательно успокоились мы уже на шоссе. Меня начало клонить в сон, но я пытался всё равно, параллельно с Алекси, следить за дорогой, потому что чувствовал, будто и ему уже нужен отдых.