Созвездие Кассиопея

      За несколько месяцев до начала съёмок.       Небольшая квартира приближённая к центру Москвы была уютно обустроена её обитательницей, ценившей каждую мелочь, составляющую тепло родного жилища, обретённого спустя два десятилетия скитаний по чужой земле.       Там пахло выпечкой и корицей. Многочисленные элементы декора создавали ничем незаменимый уют: необычные винтажные светильники, спонтанно купленные на очередной барахолке, самодельные натуральные свечи, изготовленные с большим вниманием и интересом, композиции в высоких вазах, собранные из длинных колосьев, тёплые постельные тона белого, бежевого и коричневого были подобраны не просто так, как и качественная мебель, стоившая дорого. Всё было продумано, потому что являлось детской мечтой уже взрослой девушки, способной реализовать задуманное именно так, как об этом и грезила тогда, когда не имела за собой ровным счётом ничего.       Однако мир, царивший там довольно недолго, оказался весьма непрочен, оттого и рухнул легко, так, словно карточный домик. Ассоциация чудесная, потому что именно карточный домик символизирует тщательно выстраиваемое, способное быть сломанным одним лишь дуновением ветра, что создаёт необходимость людям, его строящим, быть осторожным до паранойи, потому что ценность слишком велика, и тогда цель в самом деле оправдывает средства.       На мягком тёмном диване в светлой, как и весь дом, гостиной лежала молодая девушка в лёгком хлопковом белом платье с коротким рукавами и вырезом, аккуратно подчёркивающим маленькую подтянутую грудь, и без того короткое оно задралось, пока та ворочалась во сне. На часах была полночь. За окном темным-темно. Послышались шаги. Звон ключей. Их поворот в замочной скважине. Отворилась дверь. Закрылась. Снова раздались шаги.       Вошедшая была в приподнятом настроении, о чём свидетельствовала широкая улыбка, украшавшая её прекрасное лицо. Разуваясь, она опешила, когда почувствовала яркий запах запечённой курицы, любимого блюда, которому она всегда была рада, только не в ту ночь, ведь для ужина было уже весьма поздно. Радость от весело проведённого вечера сменилась непониманием ситуации, в которую она попала. Нахмурившись, девушка прошла внутрь, с недоверием косясь в сторону кухни и замечая накрытый на две персоны стол, украшенный свечами, что потухли, и воск с которых стёк на тканевую скатерть.       Картина показалась ей странной: остывшая еда и нехватка одного бокала. Повернувшись в противоположную сторону, она увидела нечто куда более печальное — её девушка лежала диване, рука её свисала на пол, а рядом валялся разбитый стакан и пустая бутылка вина, остаток напитка из которой вылился на светлый ковёр, оставляя ярко-бордовый след.       — Пришла? — тихий шёпот прозвучал укоризненно, и даже не зная, что натворила, ночная гостья ощутила укор вины.       — Милеша...       — Где ты была? — поднявшись со своего места, хозяйка квартиры сложила руки на груди, игнорируя мешающие волосы, упавшие на лицо нежными локонами.       — Собирались расходиться после обсуждения дел, но встретили давнего знакомого, а там слово за слово и поехали в клуб, где... Прости.       — Я ждала тебя весь вечер.       — Мне так жаль.       — Ужин остыл, — безразлично заявила Милена, медленными шагами продвигаясь в сторону своей комнаты.       — Ничего страшного, — попыталась смягчить ситуацию, не желая верить, что им уже вряд ли хоть что-то поможет.       — Не заходи в спальню, хочу побыть одна.       — Пожалуйста...       — Это ни к чему.       — ... прости.       — Отчего же извиняешься? В первый раз что ли? Всё вешаешь и вешаешь мне лапшу на уши мол "сегодня вернусь пораньше и проведём побольше времени вместе", а я и ведусь, как дура.       — Но я же работаю, — вымученно протянула, ощущая дикую тоску от образовавшейся ситуации.       — А я нет? Целыми днями в университете, а после занимаюсь с детьми, чтобы не висеть на твоей шее, ищу свободный день, чтобы провести его с тобой, а ты и часа для меня выкроить не можешь.       — Звучит так, словно в наших отношениях я антигерой, а ты хорошая, — тогда в её голосе послышалась надменность, вызванная ощущением пренебрежения тем трудом, которым она занималась, будто всё, что она делала, не имело ровным счётом никакого значения.       — Разве это не так? Столько лет знаешь меня, чего хочу, что готова оставить свои мечты о семье и детях ради тебя, готова торчать в этой грёбаной Москве, потому что ты не решаешься оставить своих многочисленных друзей ради жизни в свободе. Люблю тебя настолько, что готова отставить на задний план все свои желания, только бы быть рядом, а ты не можешь выкроить жалкие...       — Давай расстанемся.       Это фраза прозвучала, словно гром среди ясного неба, так же отчётливо и ярко.       — ... пять минут. Что?       — Устала... Мы каждый день ссоримся, у меня уже не сил выносить это.       — Как... можешь говорить... такое...? — тихо спросила Милена, запинаясь так, будто теряла дар речи.       — А что мне делать? — разозлилась другая, отчего прокричала так громко, как только могла. — Чего ты хочешь?       — Уходи..., — сначала негромко, но после совсем иначе, со всей злостью, что испытала в тот миг, — уходи! Собирай свои грёбаные вещи и проваливай!       — Милен...       Не ожидала такого ответа, не думала, что всё к этому приведёт. Они часто ссорились, особенно в последнее время. Разность темпераментов давала о себе знать. Однако мирились они всегда так же страстно, так же чувственно и буйно, как и ссорились. Потому девушка и представить себе не могла, что результат окажется таким.       — Можешь и мои забрать, хоть всю квартиру вынеси, но убирайся отсюда к чёртовой матери!       — ... успокойся, — коснулась руки, в надежде дотронуться. Не до тела, до души. Вот только не смогла.       — Не трогай меня!       Это ссора была поистине длительной, больной, страшной, потому что являлась самым настоящим преступлением против любви.

***

      Первый день восьмой недели съёмок.       — Вы не видели мою Дашу? Мы договорились прогуляться на свежем воздухе, после того как я закончу со всеми своими водными процедурами.       — Сидела тут с нами...       — Ага, и по всей видимости случилось это на моей постели...       — ... и читала ту твою книжку про моряка, ставшего писателем.       — Но пришла Диана и увела куда-то.       — И где искать теперь свою пропажу?       — Подожди тут, мы как раз собирались сыграть в элиас, вот ждём Машу и Алину.       — Мага... ты бы лучше исправила всё то безобразие, что учинили здесь, а иначе никакого элиаса тебе не светит.       — Злая.       — Чтобы исправила это сию же секунду.       — А что Света совсем ни при чём? Она между прочим тоже живёт в этой комнате.       — Чё я то?!       — Жуй свою сушку, Свет.       — Буду, не беспокойся, шуруй давай к своей...       — Кому?       — Иди-иди, — только подгоняла её Светлана, и Милена, довольная, ушла на поиски девушки, чьего присутствия ей очень не хватало.       — Пошла ты блять! — громкий восклик испугал, но не потому что раздался неожиданно, а потому что принадлежал её Дарье.       — От того, что ты орёшь на меня, ничего не изменится, — второй голос, очевидно, принадлежал Диане, более спокойной, но всё же немного нервозной.       — Сука, ты просто пиздишь, чтобы вывести меня из себя, провокаторша ебаная.       — Держись подальше от того, что тебе не принадлежит.       — Что происходит? — спросила Милена, проходя в комнату, где одноклассницы выясняли свои отношения.       — Ничего, Милеш, просто Диана как всегда творит какую-то хуйню.       — Ты расскажешь или мне сделать? — всё никак не унималась пацанка, что медленно начинала выводить Милену из себя, обращаясь теперь к ней.       — Угомони её, она действует мне на нервы, — окончательно успокоившаяся от присутствия рядом Милены Даша звучала уже намного тише, наконец придя в чувства.       — Ты же не любишь её, прекрати лгать, — пыталась выудить что-то, чего Милена никак не могла понять, до неё никак не доходил посыл, который так терпеливо пыталась донести до неё соучастница.       — О чём это ты говоришь?       — Даша теперь в курсе всего.       — Чего, Диан?       — Того, что у тебя уже есть девушка...       — Блять..., — раздражённо брякнула Дарья, желая поскорее закончить всё то представление.       — ... и того, что между нами с тобой было.       — Пошли, нет смысла слушать несусветный бред этой ебанутой..., — Дарья нежно обхватила запястье Милены, чтобы потянуть за собой и увести подальше, но внезапно была ошарашена, остановлена будто ударом.       — Она не врёт.       — ... наркоманки, — именно вот так пара слов способна в корень изменить всё. — Что ты сейчас сказала?       — Диана не врёт.       — Смешно, Милеш, да, забавно, хватит уже, а? Пойдем гулять на улицу, как и собирались.       — Ну я оставлю вас, — с ухмылкой, но весьма печальной, произнесла Диана и скрылась за дверью, — удачи.       — Даш, выслушай меня только спокойно, ладно?       — Не понимаю, а о чём нам говорить, если эта всё напиздела.       — Дашенька, пожалуйста.       — Что это блять значит, а? Шутка тупая какая-то?       — Сядь, прошу.       — Какие отношения?       — Никаких.       — И что же тогда правда? С чего бы нам тогда вообще говорить обо всём этом?       — Потому что ты заслуживаешь знать...       — Знать что? Меня не волнует ничего, что было у тебя до меня, почему мы вообще должны обсуждать это? Подожди...       — ... что до того, как мы сошлись...       — ... нет, не может быть.       — ... прости.       — Блять. Почему?       — Не знаю.       — И много раз вы...?       — Конечно нет.       — Блять, ну почему...       — Прости меня.       — Не трогай!       — Мы никогда не заходили дальше поцелуев, клянусь тебе, да и это было только лишь по пьяне и никогда иначе, Даша, всё было совсем не так, как с тобой, правда!       — А отношения? Почему затронула это?       — Длинная история, но всё давно закончено...       — Тогда с хуя ли... подожди...       — Даша...       — ... она сказала мне, что ты любишь её, значит потому у тебя с ней ничего не случилось.       — Всё не совсем так.       — А как?! Ну расскажи мне уже это блять и хватит утаивать!       — Мы были вместе недолго — чуть больше года, но мне казалось, что всё длилось куда дольше — вечность, не меньше. В глубине души понимая, что судьбой нам уготовано мало, всеми силами старалась оттянуть момент расставания, невольно мечтая о жизни совсем иной — об открытых отношениях и крепкой семьёй с той, с кем в обществе, в котором мы пребывали, просто никак невозможно. Однажды попытавшись поговорить о том, что мне хочется построить с ней семью, и это играет для меня огромную роль, испортила всё в один миг, потому что поторопила события, и до этого прекрасно понимая, что она к этому не готова. Расставание было тяжёлым для обеих, так как чувства были, но к серьёзным отношениям моя избранница оказалась не готова.       — На этом всё?       — Да, Даша, конечно.       — Тогда почему она рассказала мне об этом?       — Я не...       — Ты всё ещё любишь её?       — Даша...       Дарья вздрогнула и поморщилась, как от внезапной боли. Милена увидела, как сильно сжались её кулаки, как заходили желваки на шее от неконтролируемой злости. Внезапно пацанка сорвалась с места и вылетела из комнаты, громко хлопнув дверью.       Милена устало опустилась на тахту, стоящую подле входа, подложив под себя ладони и уставившись на шкаф невидящим взглядом. Она не хотела её обижать, не хотела делать больно. Мысли о некогда любимом человеке стали привычным фоном её жизни, не видя её, она вполне научилась контролировать свои эмоции. И зачем она это сказала? Внутри не было горечи и обиды, была только пустота. Она просидела так какое-то время, не думая ни о чём и даже не пытаясь анализировать свой поступок, когда дверь так же резко отворилась, и в комнату ворвалась та, что с шумом покинула её ранее.       Опустившись перед ней на пол, она обхватила её руками за бёдра и опустила голову ей на колени.       — Ненавижу тебя, — процедила она сквозь зубы, мелко дрожа всем телом.       Милена погладила её по голове, запуская пальцы в жёсткие волосы.       — Я знаю, родная, всё знаю, — тихо проговорила девушка, прикрыв глаза.

***

      Две недели спустя.       Как то и было заведено на первом же испытание ученицам школы сообщили о наименовании грядущей недели. Битва сезонов грянула вовсе не нежданно, ведь многие участницы так или иначе готовились к наступлению этого события — кто-то больше, а кто-то меньше, но в любом случае каждая из них понимала, что рано или поздно этот день настанет.       — Может скажешь что-нибудь? — раздражённо задала вопрос Света.       — А что хочешь услышать?       — Не валяй дурака, а? Только не сейчас.       — Отчего твои претензии, Свет мой?       — Хватит этого. Почему ведёшь себя так словно ничего не произошло?       — И как поступить по-твоему?       — Рассказать.       — Рассказать... а к чему это приведёт?       — Откуда мне знать? Не я храню скелеты в своём шкафу.       — Не прибедняйся, дорогая, уверена, что и в твоём найдётся что-то этакое.       — Прекрати язвить!       — Тогда заканчивай со своими нотациями! — злостно воскликнула Милена, не выдержав роль безразличия и спокойствия.       — Да я же о тебе пекусь, как же ты этого не понимаешь?! — стала кричать на неё Светлана.       — Думаешь, так просто — видеть её здесь после всего, что между нами было?! Каково по-твоему мне сейчас?!       И тогда её как током прошибло. Она всё поняла.       — Прости... не подумала.       — Кто бы мог подумать, что она будет тут? А главное — зачем? Ну прекрасно ведь знала о моём здесь присутствии, иначе и быть не могло.       — Лучше, чем она сама, никто на твой вопрос не ответит.       — Ой, поняла я, к чему клонишь... знала бы ты, как не хочу снова вляпаться во всё это.       — Во всё это — в чувства.       — Да какие чувства?       — Брось, знаю, что лукавишь, так как не желаешь принимать правду — всегда поступаешь одинаково.       — Вовсе нет.       — О чём болтаете? — нагнав их, Дарья прижалась к Милене со спины, тормозя девушек и останавливая посреди коридора, по которому они вдвоём направлялись в сторону общей спальни.       — А вы, смотрю, всё уже, да? — успокоившись и немного повеселев, Светлана улыбнулась. — Совсем перестали скрываться?       — Будто бы и до этого ничего не знала.       — Будто бы очень пыталась прикрыть своё ревнивое... лицо. Мы же с вами леди.       — Ну а то, — согласилась Дарья и весело ухмыльнулась, поняв, что за слово чуть не вырвалось из уст одноклассницы. — Так, не поняла, чего вы тут стоите-то? Там снимать начали, нужны все, поэтому пошла за вами, вечно затыкаетесь куда-то, потом хрен найдёшь.       — Не ворчи, родная, сейчас пойдём.       — Да, — кивнула Светлана, — идём-идём.       — Эта битва сезонов неплохая такая затейка, а? — высказалась Дарья.       — Не согласна, к чему они созвали всех? Один шестой сезон чего стоит... судя по тому, насколько активно ведут себя в медиапространстве, ничего хорошо от них быть не может.       — Седьмой тебе как? — с некоторой долей ехидства спросила Светлана.       — С ему предыдущим не сравнится, Света. Неприятные настолько, отчего и неясно, как можно было пригласить их.       — Ну отчего же это? — удивилась её словам Дарья.       — Наверняка видела всю ту грязь, выплёскиваемую ими только лишь ради несчастной минуты славы, с таким благоговением получаемой после очередного публичного скандала, вспомнить только, что те говорили про Рони, как сливали переписки с ней из-за абсолютно нелепой зависти, а она ведь вообще не такая...       — Причём тут Рони? Вы знакомы?       — Да, Милеш, скажи, вы знакомы? — приподняв брови, спросила Светлана, с трудом сдерживая истеричный смешок.       — Девочки, дорогие, ну где вы ходите? Все уже готовы снимать, сколько же можно вас предупреждать, — спросила куратор, родной человечек, являвшийся их крепкой опорой.       — Бежим, Даш, бежим. Пошли, Милеш, не обращай внимания на них, со мной стой, хорошо?       — Могла бы и не предлагать, знаешь ведь, что и без того сделаю это.       — Вот надо тебе везде своё слово вставить, зануда, — пошутила Дарья, весело потрепав Милену по волосам.       — Сама ты — зануда.       — Бесишь меня.       — Ой, ну хватит вам, а? — с наигранным недовольством спросила Светлана.       — Она меня обозвала!       — Бедная, давай пожалею тебя тогда.       — Не надо.       — Ну, давай, давай же.       — Не хочу обниматься, отстань, — пробурчала Милена, проходя туда, где уже собралось большое количество девушек.       — Ещё раз привет, девчонки, — обратилась к ним Кристина Желточенко, улыбаясь. — Милеша, — кивнула ей, словно обращаясь к своей давней знакомой.       — Крис, — та проделала тоже самое, а после представилась Дарья.       — Даша. А вы...?       — Да, мы знакомы.       — Но не очень близко.       — Разве? — игриво уточнила Кристина в свойственной для себя манере. — А по-моему достаточно.       — Вот ты порой как скажешь.       — И это тебе нравится.       — Не спорю, — подыграла ей Милена, прекрасно зная, как именно с ней общаться.       — А вот что меня ещё интересует, — переключила своё внимание совсем на другого человека, — Мэри Джа, а ты шо тут забыла? А я смотрю — пропала, в клубе нет.       — Что случилось? Почему ты второй раз? — тут же подхватила её Дарья Громова.       — Ну, увидите, — спокойно ответила новая ученица восьмого сезона.       — А ты ответить можешь? — весьма негативно обратилась к ней теперь и Лариса Кравцова.       — У меня остались незакрытые гештальты.       — Какие? — напирала Лариса.       — Войти в финал.       — Так ты хочешь не измениться, а просто ради финала?       — Ну, это логично, что за финалом идут и большие изменения.       — Даш, не хмурься так, пожалуйста, у неё просто такой стиль общения, — игнорируя эту перепалку, абсолютно ей безразличную, обратилась к той единственной, что волновала её.       — Взгляд такой... скользкий.       — Что есть, то есть. Но вообще-то думаю, что она тебе даже понравится.       — Сомневаюсь.       — Всё-всё, не ворчи.       — Так-так, а о чём вы там шепчетесь?       — Осыпаем тебя комплиментами, как ты то любишь.       — Тогда громче, друзья, громче!       — Точно подружитесь.       — Ой, иди нахуй, а? Заноза моя.       — Когда-нибудь тебе прилетит за твои высказывания.       — От тебя ничего не может прилететь, не пизди, маленькая.       — Мы одного роста, дура.       — Не волнует, — с наглостью ей присущей говорила Дарья, но пожалела, когда было затронуто её слабое место. — Ай, что ты делаешь?! — Милена, уже ощущая вкус победы от той смешливой перепалки, что случилась между ними, продолжала щекотать, забавляясь резкой переменой в лице Дарье. — Хватит! Перестань!       Пока две девушки заливисто хохотали, не обращая никакого внимания на окружающих людей, чьи разговоры они прервали своим вызывающим поведением. Им не было никакого дела до того, что они прервали выясняющих отношения пацанок, что глядели друг на друга с неприязнью, нисколько не понятно откуда взявшейся. И, сосредоточившись только на себе в тот такой радостный для них миг, не одна не замечала тяжёлого взгляда одной из участниц, стоявшей в дверном проёме, скрестив руки на груди и с силой сжав челюсть, демонстрируя заходившие желваки.       Тяжёлые шаги раздавались всё отчётливее, говоря о приближении идущего за ней человека. Милена сказала всем, что отойдёт в уборную, но на самом деле направлялась в их тайное с Дарьей убежище, потому что, когда увидела одного человека из её прошлого очень-очень близко, ощутила, что воздуха начинает не хватать, дышать становится тяжело.       — Милена, подожди, пожалуйста!       Её схватили за руку, заводя в помещение, где можно было скрыться от посторонних глаз.       — Отпусти.       — Не могу.       — Отпусти меня!       — Хотя бы раз в жизни не убегай, не от меня, от себя.       — Не хочу видеть, слышать, чувствовать тебя, точно не после всего, что мы пережили.       — Я всё ещё люблю тебя.       И снова слова, словно гром, резкий шум, отдающийся болью не только в ушах, но и во всём теле.       — То есть? — дрогнув, голос Милены звучал неубедительно, волнение скрыть не удавалось, как и жар, резко приливший к щекам.       — То и есть. Сама знаешь.       — Нет... нет.       — Да.       — Нет.       — Почему?       — Рони.       — Что?       — Не будь жестокой, перестань, перестань.       — В чём жестокость?       — Я с детства искала любви в любом, кто проявит ко мне хотя бы чуточку своего внимания, но встреча с тобой изменила всё — тогда полюбила сама и, несмотря на разность характеров, порой кажущуюся несовместимой, боролась за нас каждый день, желая как можно дольше продлить то время, которое мы проведём вместе...       — Милеша...       — ... и даже если мы обе понимали, что всё это продлится недолго, то не просто оттянуть момент расставания, но и избежать его желала одна лишь я...       — ... это не так.       — ... а ты всего лишь привыкла ко мне, и я не хочу, чтобы ты доставалась мне, только потому что тебе наскучило оставаться наедине с собой. Ни за что не пойду на это. В особенности по той причине, что на протяжении многих лет тебя люблю!       — Прости меня.       — Остановись, ты делаешь мне больно.       — Нет.       — Хватит.       — Пожалуйста.       — Прекрати это.       — Не могу, Милешка, не могу... как же ты не понимаешь?       — Оставь меня, дай забыть.       — Не дам... моя, моя....       Шептала, лихорадочно целуя лицо, шею, обнимая, понимая, что сопротивления не чувствует, радуясь, наконец, но пока только в глубине души.       — Что вы делаете?       Идиллия прервана. Баста.       "Нет...".       — Свет, ты не так всё поняла.       Отодвинув от себя девушку, Милена сделала пару шагов в сторону подруги, очевидно видевшей слишком много.       — Блять, какого хуя вы творите, а? Дашка ходит там по всему дому и ищет тебя, а ты тут...       — Даша! — злостно процедила Вероника, с досадой осознавая, что Милена всё-таки смогла найти в себе силы не только двигаться дальше, но и быть открытой новому человеку.       — ... как ты вообще додумалась до этого? А если бы зашла не я, а кто-то другой? Чем ты...       — Прекрати это, прошу.       — Чем ты думала?!       — Не лезь не в своё дело, — обратилась Вероника к Светлане.       — Оно уже моё куда больше твоего.       — Только не говори ей ничего... я сама.       — Могла бы и не просить, будто я поступила бы по-другому.       — Милена, — Вероника бережно коснулась спины Милены, та вздрогнула и прикрыла глаза, но не отошла... не смогла.       — Дай мне немного времени.       — Конечно.       Неожиданно громкий возглас прозвучал где-то вдалеке но отчётливо, позволяя чётко определить того, от кого он исходил.       — Где она?!       — Что происходит? — спросила Светлану Милена.       — Не знаю.       — Сука!       Они не понимали, как Дарья узнала, что происходит, разве что полагали, что кто-то рассказал, хоть и кто мог знать? Но Милена догадывалась, кто это был. Диана могла легко, но вот незадача, она не знала с кем именно та была до проекта, в отличии от Кристины, которая запросто могла выдать нечто этакое.       — Даша, что ты делаешь?!       — Убери руки!       — Убью тебя!       — Что случилось?       — Что случилось?!       — Даша...       — Почему ты не рассказала мне сразу?!       — Давай поговорим наедине, пожалуйста.       — Не оставлю тебя с ней.       — Закрой свой рот.       — Даша... Рони, уходи, Света, ты тоже.       — Зачем ты делаешь это со мной?       — Мне так жаль.       — Жаль... тебе блять жаль!       — Не хотела, чтобы всё вышло так.       — Поэтому умолчала?!       — Вовсе нет, не стала бы утаивать это, разве ты не знаешь меня?       — Не знаю... не знаю, не знаю, не знаю! Чёрт... Ты обещала мне...       — Прости...       — ... не врать, клялась!       — ... родная, мне очень жаль.       — Заканчивай повторять одно и тоже! Должна была держаться как можно дальше, но почему же увидела тебя здесь? Для чего ты пришла сюда с ней, а?       — Не приходила я... мы только лишь говорили.       — Не о чем вам говорить! Обещала, что не будешь больше юлить, а наконец будешь со мной на все сто процентов честна, и что я вижу? В результате ты сделала всё, чтобы уничтожить то, что рушилось, ещё не начавшись.       — Не говори так... прошу тебя.       — Иди к ней, раз ты так любишь её!       — Не люблю, Дашенька, пожалуйста, поверь мне, не оставляй.       Но Дарья не слышала. Она злилась, крушила и ломала всё, что видела на своём пути, но уже не так, как раньше, а лишь у себя в голове, так сильно, как разбивали её сердце вмиг, когда давали понять, что всё то буйство чувств, разливающееся в груди чувство, очень напоминающее счастье, возникало лишь в ней.

***

      Несколько дней спустя.       Дарья зашла в комнату и, скользнув взглядом по сгорбившейся на подоконнике девушки, быстрыми ловкими движениями стала собирать разбросанные по комнате вещи. Аккуратно сложив одежду и убрав её в шкаф, расставив книги по полкам, она подошла к Милениному столу, заваленному учебниками, тетрадками и исписанными листами законспектированных мыслей.       Милена обернулась на одноклассницу, наблюдая, как та, тяжело вздохнув, собирает разбросанные по столу бумаги в аккуратные стопки.       — Дашенька, давай я помогу, — в бесполезной, но отчаянно необходимой попытке к сближению, тихо проговорила девушка.       — Я устала, Милена, — вдруг горько произнесла Дарья, молчавшая несколько дней. — А ты не устала? Сама от себя не устала?       Милена опустила голову, ничего не ответив. Конечно, она устала. От собственных терзаний, бессонных ночей, изматывающих тело и душу бесконечных слёз, от неотступного сожаления и чувства вины. Смертельно устала.       — Иди что ли к ней, раз уж ты прямо умираешь без неё, — не глядя на неё, сказала Дарья, нервной рукой бессмысленно перекладывая с места на место аккуратные стопки конспектов на столе.       — Даша, но как… Я же не могу… — поднимая на одноклассницу испуганный взгляд, пробормотала Милена.       — Почему? Иди, никто тебя не держит, — раздраженно ответила она и, посмотрев на нее, наконец, строго добавила. — И хватит страдать. Что у тебя за горе такое? Война? Голод? Болезнь? Ты горя не видела!       — Дашенька, прости меня, — прошептала Милена, ловя её взгляд и глотая подступающие слёзы.       — Не у меня надо прощения просить, — холодно глядя на неё, ответила Дарья. — У себя проси, за то, что лучшее своё время пропускаешь, от жизни отгораживаешься. У друзей за то, что им приходится выслушивать от людей сплетни, которые ты порождаешь своими дурными выходками. Ты хоть о ком-то подумала, когда устраивала то своё пьяное представление?       Милена опустила голову, придавленная стыдом. Дарьины слова больно ранили, проникая в самое сердце.       — Никто тебя не неволит. Если хочешь всё отменить, сейчас самое время, — снова опуская глаза к столу и папкам на нём, тихо проговорила Дарья.       Мысль прекратить участие на проекте и на нём случившееся никогда не приходила Милене в голову. Этот проект был неотъемлемой частью тщательно спланированного и детально продуманного будущего, которое нарисовала она для себя и вместе с некогда любимой раскрасила его яркими красками. Они так много говорили и думали о нём, что иногда ей казалось, будто она уже прожила его. Отступить сейчас означало полностью перечеркнуть все свои стремления и мечты, которые она годами лелеяла в себе. Начать все заново — сделать шаг в пустоту и неизвестность. Нет, она была слишком истерзана и истощена, чтобы даже думать о таких значительных переменах в своей жизни. Всё, чего Милене хотелось, это снова стать маленькой девочкой, коей она всегда была в крепких объятиях Дарьи, снова прижаться к её груди и ничего не решать, ни за что не отвечать, ни о чём не сожалеть.       Она осторожно слезла с подоконника и, подойдя к девушке, порывисто обняла её.       — Дашенька, я никуда не хочу идти! Я хочу остаться с тобой! — пряча слёзы в волосах той, прошептала девушка.       — Полно плакать-то, — проговорила она, мягко, но уверенно отстраняя от себя любимую. — Все глаза уже выплакала.       Дарья внимательно посмотрела на Милену, в очередной раз пытаясь разглядеть в её влажных глазах истинное намерение и желание.       А Милена тогда готова была опуститься перед ней на колени, наплевав на достоинство, рамки которого давным-давно уже были стёрты, и она понимала это, но всё так же по-детски робела от гнетущего чувства вины перед любимой. Не решалась. Всё сжирало изнутри. Хотелось перестать испытывать ту звенящую боль, лишающую всяких сил, но только как?       — Знаешь, Миленочка, — смягчая тон, проговорила она, отойдя подальше и остановившись у двери. — Любовь может быть очень большой, но жизнь, жизнь она намного больше. Не забывай об этом.       Уходя, она оставила от себя лишь шлейф того самого лёгкого парфюма, что так сочетался с запахом зелёного чая, которым пропиталась даже кожа постоянно пьющей его Милены, и что выжег в ней остаток рассудка и сил, отчего та, будто бы тряпичная кукла, опустилась на пол и снова горько заплакала, истощённая, ослабленная и загубившая себя собственными же руками.        Вечером того же дня в то укрытие, которое выбрала для себя Милена, пришёл Свет — чистый, обволакивающий, успокаивающий. Тёплые ставшие родными руки обвили хрупкое тело, обвёрнутое в кокон, воссозданный из старого колючего пледа, оповещая о никуда не девшейся безоговорочной поддержке, которую та ощущала всегда, даже когда та, от кого она и исходила, ругала её на чём свет стоит.       — Ну и чего ты сидишь тут, а? — вопрос, и лёгкая улыбка украсила прекрасное лицо, которому так шло выражение покоя и умиротворения, добра и простоты.       — Я такая дура, Светка, — прохрипела осипшим голосом, прижимая холодные ладони к глазам и с силой надавливая на них, хмурясь и искажая милые черты гримасой до отвращения жалкой.       — Знаешь, а ведь мне казалось, что как только всё раскроется, тебе наконец-то станет легче, — призналась в попытке вывести на разговор более непринуждённый.       — Светик... ну какая уж тут лёгкость?       Ухмылка растянула засохшие от недостатка влаги тонкие губы, руки, словно принадлежавшие не ей, как тяжёлые грузы упали на пол, открывая вид на красные нездоровые глаза.       — Мне так больно смотреть на тебя. Ну что же мне сделать, чтобы тебе стало лучше, а? Ну скажи ты мне уже, хватит меня мучить.       — Прости, прости, родной мой, — и вот снова шептала, как умалишённая.       — Не у меня прощения просить надо, а...       — Хватит, — взмолилась, устав, — сколько же можно мне это повторять? — протяжно промычала, будто и вовсе забыла, как нормально говорить.       — Ладно, Милеш, полно уже, хватит.       Светлана снова прижала к себе подругу, уже крепче, поцеловала в макушку, погладила по плечу, а после стала молчать.       — Домой хочу.       — А дома легче будет?       — Хм..., — и снова усмешка, и страшный пустой взгляд, — да хуй знает, Светка... а что ещё мне остаётся?       — Не будем об этом, ладно? Расскажи мне что-нибудь.       — А что рассказывать? Ты всё уже знаешь.       Светлана задумалась.       — А ведь не всё... как вы познакомились с Рони?       — А... вот оно что... хорошо, слушай.       И поведала ей Милена о том, как всё красиво было и как контрастно после самой первой юношеской любви двух глупых и незрелых детей, что много черпнули из сложившихся у них опыта.       Воспоминания об их начале, несмотря ни на что, были славными. По приезде в Москву Милене было, определённо, тяжело. Она работала в два раза больше — всё гналась за бешенным темпом мегаполиса, в надежде выцепить шанс вынырнуть наконец из той грязи, в которой так невыносимо долго обитала. И вот однажды в компании новых знакомых сердце пропустило удар. Стоящий напротив человек с полупустым бокалом увлечённо вёл разговор с кем-то, кого Милена не помнила, но, заметив на себе внимательный взгляд, объект её внимания тут же перевёл взгляд на неё. Перевела. Девушка, какой-то необъятной, как показалось Милене, красоты, смотрела на неё и улыбалась, приподнимая свой стакан вверх и легко кивая, приветствуя.       Музыка играла громко. Помещение — небольшой бар — было наполненно людьми, но интерес обеих к ним пропал. Немного пьяная, девушка пробиралась сквозь толпу с задорной улыбкой и озорным взглядом.       — Привет, — громко произнесла она, зажимая одно ухо свободной рукой, — меня Вероника зовут.       — Милена, — скромно ответила, в стеснении отводя взгляд, стыдясь того жара, что так внезапно прилил к щекам. — Приятного познакомиться, — всё же вымолвила она, сумев перебороть возникшую робость, — Вероника..., — произносила так, словно пробовала на вкус, — Рони, можно называть тебя Рони?       — Рони? — удивилась та и призадумалась, но улыбка снова растянула её лицо, когда ответила, что ей очень нравится.       Посторонние испарились, они остались вдвоём, словно не в том душном тесном баре где-то в конце города, а в целом мире, потому что были увлечены друг другом настолько, что не видели больше никого.       В один момент помещения им стало мало — захотелось на воздух. Девушки вышли во двор, навстречу им шёл человек, от которого несло гадким запахом терпких сигарет, которые тогда Милена ещё ненавидела — не находила поводов курить, но неприятный запах не мешал, как и нелюбимый звук машин, что с огромной скоростью проносились по дороге, что была напротив них.       Они остались совсем одни, и Милена поняла, что дрожит. Такое с ней было впервые. Излучающее светлую красоту лицо Вероники, от которого Милена была не в силах оторвать взгляд, вызывало в ней дикий трепет и бешеное биение сердца.       Вероника подошла к ней и положила ладонь ей сзади на основание шеи, чуть ниже затылка. Прохладное прикосновение руки разлилось по всему телу волной мелкой дрожи. Вероника мягко, но уверенно развернула девушки к себе, освещая взглядом лицо той, что смотрела ей в глаза, теряя в них остатки своей воли и разума. Они словно распространяли вокруг себя полупрозрачный серо-голубой туман, который застилал всё вокруг, не давая возможности полноценно вдохнуть воздух и произнести хоть слово. Хотя бы одно слово в последней тщетной попытке защитить свой привычный маленький мир.       Она медленно наклонилась к ней и, приподнимая к себе её лицо за подбородок, осторожно поцеловала. Милена закрыла глаза и разомкнула губы, впуская мягкие прикосновения чужого языка.       Этот поцелуй накрыл горячей волной, открывая в ней незнакомые и пугающие ощущения, отдававшиеся приятной тянущей болью внизу живота. Безвольно опустив руки и позволяя обнимать себя, она пила этот поцелуй, словно источник жизненно необходимой влаги в жаркой пустыне. И жажда та была ненасытна, а источник неиссякаем.       — Не бойся, — тихо произнесла Вероника, отрываясь от поцелуя и обхватывая ладонями её лицо. — Мне тоже сначала было страшно. Но не иметь возможности дышать оказалось ещё страшнее.       Она не отвечала и, наверное, даже не слушала. Только молча смотрела на неё, думая о том, куда бежать и где прятаться от этого непонятного ощущения внутренней наполненности, от этого внезапного неконтролируемого погружения в другого человека. О том, как наконец-то отвернуться от неё и снова повернуться к себе самой, такой, какой она знала себя всю жизнь.       - Нам надо идти, нас будут искать, — еле слышно прошептала девушка, опуская взгляд.       И словно в подтверждение её слов они услышали в конце тротуара уверенные быстрые шаги. Милена посмотрела в сторону звука и увидела высокую фигуру приближающегося к ним человека. А значит пора было бежать. Вероника схватила ладонь своей ночной возлюбленной и понеслась вместе с ней туда, куда глаза глядят.       В ту ночь они были такими странными, каким не были ещё никогда, — смеялись, как умалишённые, дико, громко, звонко. Но в этом была красота. Опьянённые не алкоголем, а чувствами, бежали, скрепив руки, радостные лица освещались тёплым светом уличных фонарей, а ноги поскальзывались на сколькой земле.       Была зима. Красивая. Как и две девушки, в какой-то момент повалившиеся на снег, смеясь от того безудержного веселье, вызванного тем буйством чувством, так внезапно нахлынувшим на них.       В ту ночь они не говорили о любви. Они творили её, создавали, вылепливали из собственных эмоций и чувств, впоследствии выстроив её, словно великолепную и величественную скульптуру невероятной красоты.

***

      На следующий день.       Церемония выгона не предполагала напряжения, ведь прошедшая неделя оказалась первой, когда ощущение тронувшегося между одноклассницами льда наблюдалось наиболее ярко. Но не для всех всё прошло гладко, и подавленная до изнеможения Милена выглядела чернее тучи: на бледной кожи ярко проступили черноватые синяки под глазами, скулы впали куда сильнее, чем раньше, а губы иссохли, став бледными и синеватыми.       — ... а теперь о вас, Милена. Потрудитесь объяснить нам причину, по которой вы решились саботировать испытание, проведённое в формате фан-встречи?       Лаура Альбертовна была весьма строга, и это, как и всегда, было весьма оправдано. Гордый стан её был величественен, а вид великолепно статен. Она, определённо, являлась олицетворением справедливости и доброты, которая не всем была очевидна, однако присутствие её, несомненно, нисколько не оспоримо.       — Плохо себя чувствовала, — безразличность в тоне её была, определённо, фатальной.       Девушки, учившиеся с ней, прекрасно понимали, к каким губительным последствиям могут привести её действия, но в большинстве своём не предпринимали попыток осадить, привести в чувства и вразумить, а лишь молча наблюдали за тем, как их одноклассница сыпется на глазах. Лишь Светлана гневно дёргала ту за длинный рукав белоснежной рубашки, шепча имя той так строго, насколько только могла, но это не помогало. А Дарья всё это видела. Сидела рядом с первой и смотрела, как та предпринимает тщетные попытки помочь своей подруге, а сама ничего не делала — устала.       События, произошедшие с ними за одну неделю, оказались способны уничтожить то светлое зарождённое между ними однажды. Или только привести в неустойчивое положение, которое, вполне вероятно, возможно исправить?       — Плохо себя чувствовали? — продолжила директор школы присущим ей снисходительным тоном. — Поняла. Рада, что ваше состояние улучшилось на мероприятие, проведённом после конференции, ведь вы так энергично танцевали, помнится мне, на столе, где некогда находилась еда.       — Мне было грустно, — честно ответила ей Милена, не видя никакого смысла утаивать правду, ведь та и без того была на поверхности, — потому решила выпить немного алкоголя.       — Немного? Бутылка шампанского не кажется вам слишком большой порцией для леди? — удивлённая словами ученицы, воскликнула Мария Владимировна, смотря на неё расширенными глазами, ошарашенная так легко произнесённым ответом, будто речь вовсе и не шла о чём-то столь серьёзном, как тот пьяный угар, в котором столь юная девушка пребывала в один из дней.       — Почему молчите? — напирала Лаура Альбертовна, добавляя диалогу ещё большей напряжённости.       — Милена, этой своей выходкой вы перечеркнули все свои достижения, — теперь заместитель директора звучала совсем иначе — ей было грустно, поведение одной из, несомненно, любимых участниц вызвало досаду и, к большому сожалению для неё самой, разочарование. — А ведь когда-то вы были примерной ученицей, одной из первых отказавшихся от алкоголя. Вам ведь было так важно исправиться, чтобы исполнить свою заветную мечту — стать наконец учителем и преподавать иностранные языки деткам таким же, как и вы — любознательным, открытым миру и всему прекрасному. И что же мы видим сейчас?       — Простите, — с трудом выдавила из себя Милена, чувствуя, как всё сильнее начинают дрожать губы, а руки мелко и едва заметно, но, однако же, весьма ощутимо.       — Не у нас вам нужно просить прощения.       Эта фраза директрисы стала последней каплей. Девушка не выдержала и горько-горько заплакала, опустив голову на свои колени. И тогда дрогнула и преподаватель, что испытывала к ней чувства только лишь тёплые.       Мария, словно ангел, подошла к ней, будто бы и вовсе не касаясь земли, подняла и обняла, слабую, несчастную, прижала к себе, словно родную дочь, и стала шептать на ухо слова важные, нужные, трепетные, а главное — искренние, как и она сама.       — Слёзы, которые жгут и терзают душу — это слёзы исцеления, моя девочка, — шептала ей на ухо Мария, щемя душу воспоминаниями о никогда не существовавшей материнской любви. — Всё пройдёт, как с белых яблонь дым.       "Всё пройдёт, как с белых яблонь дым".