Красный Журавль

      В шикарном московском ресторане, стоя под единственным источником яркого света, Юра думал только о двух вещах: во-первых, как же, сука, слепил его прожектор, драматично освещающий сцену, во-вторых, как же хотелось придушить звукаря, томно нашептывающего в монитор:       — Я расстегиваю твою рубашку и целую ключицы…       И как тут, скажите, играть «Take Five», заполняя паузы в разговорах светской элиты? Когда Юра подписывал контракт с понтовым рестиком, ему обещали только хороший оклад и бесплатное питание, а не секс по монитору. Конечно, приятный баритон прекрасно подходил к лениво-романтичной атмосфере вечера, но без него, пожалуй, было бы лучше. Как минимум потому, что Юра предпочел бы слышать, что играет… Или хотя бы, блин, видеть по лицам гостей!       Но и тут Юру ждал абсолютный провал. Одинокий прожектор светил прямо в глаза, ни миллиметром в сторону. От него не спасали даже веки, которые Юра харизматично прикрывал, заставляя двух девушек, сидящих за столиком около сцены, то и дело вздыхать, пуская слюнки на сложенные под подбородком руки.       — Я провожу языком по стволу, — продолжал голос в наушнике.       По телу прокатилась судорога. Да это же, блять, невыносимо! Какой тут «Вечер джаза в Scarlet Crane», когда солисту в прямом эфире виртуально сосут на глазах у всего зала? Зала с полной посадкой, между прочим. Сто десять человек прямо сейчас едят всяких морских ежей с икрой, мраморную говядину на дубовых ветках, пломбир из лосиного молока и прочую гадость, название которой произносить страшно, и даже не догадываются, какое непотребство происходит на сцене! Хотя вряд ли это большее непотребство, чем мороженое за полтора куска…       Дав себе мысленную оплеуху и заставив оторваться от молчаливого ахуя, вызванного все набирающим обороты описанием минета, Юра вернулся к игре и, мягко закончив вибрато, зажмурился. Острая боль пронзила уставшие глаза. Мышцы щек свело. Онемевший язык неприятно коснулся нёба.       — Ты обильно кончил мне на лицо…       Юра чуть не взвыл, но годы опыта взяли свое: пока артист на сцене, шоу должно продолжаться. Придерживая саксофон, болтающийся на гайтане, Юра поклонился залу, очаровательно улыбнулся — настолько, насколько позволяли ноющие скулы — и рванул за кулисы. Голос в наушнике продолжал хрипло шептать всякие гадости. Монитор, стоило только Юре скрыться от цепких взглядов гостей, сразу же отправился на пол. Хер с ними, с оторванными проводами и чеком за поломку аппаратуры — гонорар все покроет, — еще хотя бы секунду этого ужаса Юра не вынесет.       Без всякой жалости бросив инструмент на первый попавшийся диванчик, — вот еще, о железке этой беспокоиться! — звезда вечера твердо решил поговорить со звукарем по душам. По-мужски, как научило Юру детство в Андреевке — в райском месте, где на Новый год в качестве подарка обнаруживаешь в лифте труп в костюме Деда Мороза. Так что Юра, занимая расправленными плечами половину узкого коридора, двинулся к будке звукорежиссера.       Матерый мужик, сидящий за микшерным пультом, завидев в дверях Юрину раму, тоже выпрямился. И пошел в наступление первым:       — Че надо?       Ну, нет, подумал Юра, не мог ему этот человек только что отсосать. Да и голос не тот — уж это музыкальный слух точно распознавал! У звукаря голос звучал, как у какого-нибудь курильщика Степаныча с тридцатилетним стажем, а в монитор шептал кто-то, от кого за километр несло каким-нибудь «Герман Роберт Максимилиан VII младший» в графе «Имя» в паспорте. Вопросов от этого осознания, правда, совсем не убавилось. Кто-то же, все-таки, растлить Юру пытался! Но кто, если не звукарь?       — Юрасик! — В тесную каморку ураганом ворвался владелец ресторана. — Бесподобен как всегда! Официантки кипятком ссутся, гости уже бронируют столики на следующее выступление!       — Егор Александрович… — вздохнув, начал было Юра.       — Потом, все потом! Сначала отметим. — В подтверждение своих слов Егор, обхватив Юру за плечи, потащил того в сторону своего кабинета. — В баре сейчас лучше не появляться, сам понимаешь.       Мужчина, дергая Юру из стороны в сторону, все не умолкал, то восхищаясь прошедшим выступлением, то строя заоблачные планы на счет будущих, то сокрушаясь, что не заключил контракт еще раньше, когда Юра еще выступал в квартете. Тогда, подумал Юра, он бы и сам с собой ничего заключать не стал, это Егор Александрович бесстыдно врал. Пару лет назад Юра и правда пытался покорить столицу в составе квартета. Покорение закончилось, правда, в каком-то загибающемся джаз-клубе, где ему предложили оклад десять тысяч… и должность уборщика. Талант саксофониста там особо не оценили, но это вполне компенсировалось его жаждой работать. Квартет, звучно названный фамилией Юры — на английском, чтобы сразу понятно было, что ребята амбициозные, — свое существование продолжил, но теперь выступал только по Юриным выходным. В один из таких выходных «The Ivannikov Quartet» и прогремели в Красном Журавле. Прогремели так же успешно, как стулья гостей по полу — те молча вставали и покидали ресторан, оставляя на столах недоеденные блюда. Тогда Юра, собственно, понял, что и фронтмен, и импровизатор из него так себе — и ударился в сольную карьеру. Карьеру уборщика, конечно. Музыку было решено оставить, наконец, в покое.       Покой продлился ровно год. Оттирая толчок в клубе во время очередной двенадцатичасовой смены, Юра сложил два и два: никаких талантов, кроме музыкального образования, у него нет, и денег тоже нет. Вывод: деньги надо добывать музыкой. Почти в хлам убитый инструмент, полученный бесплатно от старых друзей, пара месяцев игры по переходам и несколько очень соблазнительных, но взятых из головы строчек в резюме — и вуаля! С совсем небольшой помощью извне Иванников Юрий оказался на билбордах Москвы!       — Ну, за успех! — громогласно заявил Егор Александрович, салютуя стаканом с хорошим коньяком.       — За успех, — вяло повторил Юра, пялясь в собственный стакан с тем же лицом, с каким дети ковыряют ложкой кашу в школьной столовой.       — Чего тухлый такой? — плеснув себе еще коньяка взамен уже выпитого, Егор обошел собственный стол, усаживаясь на него спереди, прямо перед Юрой, лениво развалившемся на диване. — Ты звезда, Юрасик, радоваться надо!       — Да я задумался… о своем, — все так же вяло ответил Юра и одним глотком осушил содержимое стакана. Горько, остро, горячо и одновременно холодно — алкоголь прокатился по горлу смесью ярких вкусов и теплом осел в пустом желудке. Собственный голод Юра осознал только сейчас, когда уже стало слишком поздно.       — Еще? — с сочувствием в голосе поинтересовался Егор, сотрясая в воздухе полупустую бутылку.       — Не, не… — начинающим заплетаться языком возразил музыкант, отпихивая от себя алкоголь. Знал же, что нельзя пить, так еще и на голодный желудок!..       Юра был бы рад прямо сейчас оказаться дома, но обстоятельства вынуждали снижать планку ожиданий: теперь Юра был вполне согласен обрадоваться, если его не вывернет на дорогой плюшевый ковер в директорском кабинете. Или на брендовые кроссовки того же самого директора. Поэтому Иванников пошел от обратного: на что блевать все-таки можно? Смесь алкоголя и метронидазола упорно отсчитывала секунды до трагедии, пока Юра панически высматривал поблизости мусорное ведро.       Егор Александрович в моменте обрадовался, что Юра подорвался с дивана и, раскинув руки, понесся в его сторону, но его ждало разочарование. Нырнув вниз, музыкант обнял мусорку под столом, а не мужчину на столе. Вот, значит, как нынче за минет благодарят! Характерный звук опорожнения желудка отвлек Егора от язвительных комментариев.       — Вот же… Блять! — только и выдавил он, суетливо дергаясь из стороны в сторону. Салфетки? Вода? Скорая? Что делать?!       — Пиздец, — резюмировал Юра, плюхнувшись на пол рядом с ведром и вытянув ноги перед собой. Взгляд покрасневших глаз медленно переполз с ножки стола, под которым все происходило, на испуганное лицо директора. — Я не специально.       — Еще бы ты, сука, назло мне блеванул! — слова совсем не звучали как упрек или возмущение, потому что вырвались из Егора со смешком облегчения. — Воды?       «Воды, да, воды», — рассеянно подумал Юра, медленно кивнув, и, снова глядя в пустоту, полез в задний карман. Из головы совсем вылетело, что на подземной парковке небоскреба ждала собственная машина, теперь точно придется ехать домой на такси. А потом возвращаться за машиной. Надо же на чем-то ездить до следующего выступления, то есть еще целую неделю. Кстати о выступлениях…       — У кого есть доступ к мониторам? — Вопрос Юры оказался неожиданностью для Егора, тот озадаченно моргнул, медленно вникая в суть.       — У звукорежиссера, а что?       — Кроме него.       — Ну а кто кроме него в будке сидит? Кто сидит, у того и доступ.       — То есть туда мог кто-то пробраться по время выступления? — маленькими глотками отпивая из стакана, Юра поднял глаза на директора, опустившегося рядом на корточки.       — Что-то произошло? Мы можем посмотреть камеры. — Егор Александрович просто филигранно врал, притворяясь, будто ничего не понимает.       Юра задумался. Ну не вываливать же на бедного директора все подробности? Пришлось, пространно взмахнув руками, только вздохнуть:       — Да так, шутник у нас завелся, видимо…       — Я посмотрю завтра, — кивнул Егор. — Пришлю, если будет что-то. А сейчас давай провожу до такси, — сильная рука подхватила Юру под локоть, — я уже вызвал.

***

      Машина долго и упорно толкалась по столичным пробкам, пытаясь выбраться из центра, и наконец покинула ярко освещенные улицы. В Капотне от московского шика не осталось почти ничего — такси, миновав главные улицы, свернуло в полутемный двор и остановилось у мигающего голубоватыми люминесцентными лампами подъезда. Юра выкарабкался из салона, прижимая к груди чемодан с саксофоном, и быстрым шагом пересек тротуар. Пустынная улица никогда не внушала доверия: казалось, в любой время дня и ночи из-за угла вот-вот кто-то выскочит. Кто-то, зажимающий в руке нож, естественно. Или шило, если не повезет. В подъезде, конечно, более безопасно он себя не чувствовал, но лишних секунд на улице проводить не хотел.       Квартира встретила его темнотой, тишиной и холодом. Холодом, ощутимым как физически — от отсутствия отопления, которое обещали включить только через неделю, так и холодом, пронизывающим изнутри. Он шел от строгого, почти стерильного евроремонта, новой мебели, заказанной пусть и не в ИКЕЕ, но все еще далекой от люкса, от пустых полок и шкафов — от всего того, чем наградила Юру собственная жилплощадь. Жить одному оказалось непривычно и, что удивительно, неприятно. Снимая трёшку с друзьями, Юра чувствовал себя… частью чего-то общего, чувствовал себя нужным, что ли, и оттого менее одиноким. А теперь он был абсолютно один: Иванников Юрий и безжизненная железка, спрятанная в поролоне чехла.       Железка новая, с выебонами, за сто пятьдесят с лишним кусков и именной, чтоб ее, гравировкой на раструбе. Юра бросил на чемодан с логотипом известного музыкального бренда короткий взгляд. В голове против воли возникло желание с этим чемоданом поговорить.       — Дружище, — начал Юра, но быстро заткнулся. В тишине голос, обращенный к неодушевленному предмету, прозвучал особенно жалко.       Да и какой он ему дружище? Во-первых, Юра его ненавидел глубоко и искренне — по многим причинам, а во-вторых, хорошие друзья через постель не получаются. Да, не самая приятная деталь Юриного триумфа: чтобы получить повышение с уборщика до звезды джаз-эстрады, пришлось прибегнуть к старому доброму эскорту. Конечно, никто об этом не знал, по крайней мере, Юра надеялся, что не знал, и репутация юного дарования оставалась девственно чиста. Наверное.       «Ну дал ты ему один раз, — твердили московская прописка, новенькая квартира и блестящая карьера. — Один раз — не пидорас!»       «Очень даже пидорас», — четко и ясно отвечало проведенное по понятиям детство.       «А что нам оставалось? — взмолилась меркантильная часть Юриной души. — Ебашить за копейки до старости? Девственной жопой себя не прокормишь!»       Аргументов против своих же доводов у Юры не нашлось, но он все равно, выйдя из душа и встав перед запотевшим зеркалом, с ненавистью поднял глаза на скрытый под паром силуэт. Сам себя он мог бесконечно успокаивать, мол, не было у него другого выбора, по-другому было не пробиться и так далее, но реальность все твердила другое: выбор был, и варианты другие тоже были, просто надо было проявиться терпение и упорство. Может быть, Юра смог бы всего добиться сам. Пошел бы детишек в музыкальной школе учить, начал бы по всяким конкурсам и фестивалям ездить, а там, глядишь, и успех бы пришел. Устроилось же все как-то у его одногруппников. Машка вон, недавно в новостях показывали, целый притон организовала, а Гена, это уже из соцсетей известно, два года преподавания спустя в инфобизнес ударился — курсы по повышению самооценки продает теперь. Но Юра все же решил, что курсы и притоны — не для него. Ему подавай славу, деньги и все вот это вот, а за такое и цена соответствующая.       К чему он все это вспомнил? Пока стоял под душем, прокручивая в голове события вечера, Юра вдруг понял очевидное — кто-то жестоко подшутил над его прошлым. А как иначе?! Какой-то завистник, видимо, узнал Юрину тайну, а может и пальцем в небо ткнул, и решил сорвать выступление. Дрожащими руками Юра написал свою догадку в чат с Егором Александровичем, выдав целую тираду о конкурентах, и тут же упал на кровать, вглядываясь в вытянутый перед лицом экран. Сообщение значилось доставленным, но еще не прочитанным, и Юра прямо изнывал, дожидаясь реакции директора.       Две галочки окрасились синим.       «Вряд ли)», — пришло в ответ после пары секунд ожидания.       «Ты так и не рассказал, что произошло», — прилетело следом.       О нет, нет, нет и еще раз нет. Пересказывать все то, что Юре пришлось выслушать через монитор, он не собирался. Даже кратко. В сообщении о конкурентах музыкант использовал столько слов, чтобы завуалировать суть, что раскрывать ее было бы просто глупо. Нет, ну что он может написать? «То, что я назвал ужасным инцидентом, покушающимся на мои честь и достоинство, на мою деловую репутацию и общие человеческие ценности, несомненно доказывающим всю подлость и наглость наших конкурентов, не гнушающихся даже самых низких способов борьбы — это мне просто виртуально отсосали, я преувеличил»? После такого откровения, сомневаться не приходится, Юру выпрут из ресторана вместе с саксофоном и контрактом. Дай бог, чтобы и то, и другое ему позволили вынести в руках.       «Это неважно», — попытался отвертеться Юра. И следом отправил еще одно сообщение: «Гораздо важнее, что выступление пытались сорвать. Надо с этим разобраться». Вот так-то!       Ответа не последовало, так что, вздохнув и кинув телефон на прикроватную тумбочку, Юра закутался поудобнее в одеяло и провалился в сон.       Утро началось со звонка в дверь. Трель, далекая от соловьиной, прокатилась по квартире с таким раздражением и упорством, будто кнопку звонка зажимали уже сотый раз. Едва ли осознавая реальность, Юра сполз с кровати, пытаясь продрать глаза. Кому он так обосрался с утра пораньше?!       Когда рука уже поворачивала щеколду, в голове вдруг стрельнула мысль: как-то слишком холодно оказалось стоять в прихожей. Юра посмотрел вниз. Очевидно, причина холода — отсутствие штанов. И трусов, чего уж стесняться. Подумав, что утренние гости вряд ли будут чувствовать себя столь же комфортно, созерцая голого мужика в дверях квартиры, как чувствовал себя Юра, ложась спать в чем мать родила, он под продолжающийся звон рванул в комнату. Первым, что попалось под руку, оказались джинсы. Их Юра и натянул на себя, надеясь, что с гостями успеет расправиться быстрее, чем жесткая ткань наградит его мозолями на голой заднице.       За входной дверью обнаружился владелец «Красного Журавля» — Юра быстро глянул в глазок, прежде чем отпереть последний замок, и немного удивился.       — Егор Александрович? — глупо спросил он.       — Собственной персоной, — улыбнулся мужчина. — Можно войти? Поговорить надо.       Немного помедлив, Юра посторонился в дверном проеме, пропуская Егора внутрь. «О чем это он собрался говорить, раз приехал лично?» — тревожно билось в голове, пока музыкант снова запирал дверь и неловко топтался в коридоре, ожидая гостя. Разувшись и оставив куртку на вешалке, Егор кивнул в сторону комнат:       — Угостишь кофе?       — А? — встрепенулся Юра, выныривая из сонных мыслей. — Да, кухня налево по коридору. Я сейчас приду, только проснулся. — Непотребный внешний вид и правда требовал вмешательства: пока Егор Александрович стоял собранный и аккуратно одетый, хозяин квартиры переминался босыми ногами на месте, обнимая голый торс руками и периодически сдувая с лица нечёсаные волосы. Да, стоило привести себя в порядок. Одеться, как минимум.       Егор ждал, сидя на еще не до конца обжитой кухне или, возможно, на кухне, которой совсем не пользовались. Разглядывая интерьер, мужчина разрывался между догадками. С одной стороны, вся квартира была полупустой — сюда въехали не так уж и давно, а с другой, вряд ли уж посуда — настолько ненужная вещь, чтобы не купить ее в первые же дни. Ну хотя бы одна чашка на полке должна быть…       Появившегося на кухне Юру гость окинул насмешливым взглядом. Музыкант выглядел немного ошалелым и дерганным, умывался явно в спешке, о чем свидетельствовал и мокрый ворот футболки, и такие же мокрые сосульки волос, повиснувшие перед глазами. Одежду тоже выбирал в спешке: мятая белая футболка с двумя капибарами вряд ли предназначалась для чьих-то, кроме Юриных, глаз. Выдернув из-за резинки трусов замявшуюся футболку и неловко подтянув сползший пояс джинс, Юра вытянулся по струнке, прижав руки к бокам и покраснев, как нашкодивший ребенок.       — Я все еще в ожидании кофе, — широко улыбнулся Егор, откровенно веселясь с Юры, место себе не находившего и внезапно поддавшегося суете.       — Точно! — воскликнул тот, обеими руками зачесывая назад мокрые волосы, и кинулся к плите.       Все стало очевидно: кухней не пользовались! Догадка подтвердилась, когда Юра, шепча под нос проклятия, начал распахивать все подряд дверцы в поисках кофе. Полки за ними, естественно, оказывались абсолютно пустыми. За редким исключением: в одной обнаружились крекеры, судя по виду, пережившие обе мировые войны, а в другой — над раковиной — оказалась новая пачка губок для посуды.       — Кофе нет, — сдался Юра, отвернувшись от десятка пустых полок к гостю.       — Ладно, и без него обойдемся. Садись, я с новостями.       — Могу доставку заказать, — все так же неловко предложил Юра, не сдвинувшись с места.       Егор смерил его многозначительным взглядом и коротко бросил:       — Сядь уже.       План у Егора Александровича был из разряда гениальных, то есть из тех, которые в первой половине случаев заканчиваются провалом, а во второй — в комнате с мягкими стенами. Хотя, подумал Егор, в его случае, может, и в реанимации. Впервые он взглянул на Юру по-другому, оценивая мускулистую фигуру не с эстетической, а с практической стороны. Вывод получился неутешительным: до второго удара дотянуть вряд ли получится, с такими руками Юре одного хука хватит, чтобы отправить начальника в нокаут. Значит, спасаться придется бегством.       Смелости на этой мысли у Егора поубавилось. Немного не тот был изначально расчет, а сейчас вдруг стало ясно: план — абсолютная хуйня. Плана «Б» у Егора не было — за это он тоже мысленно отвесил себе подзатыльник, — слишком уж окрылен он был идеей об успехе плана «А», чтобы подумать о том, что реакция у Юры может оказаться… негативной, мягко говоря. В неловкой тишине, воцарившейся на кухне, Егор проводил взглядом хозяина квартиры, опустившегося за стол на значительном расстоянии, и подумал, что шанс слинять еще есть. Притвориться, что с работы позвонили, прикинуться, что живот прихватило — да что угодно. К трусливому побегу подстрекала очень красочная фантазия: вот Егор тянется через весь стол, чтобы заполучить заветный поцелуй, а вот с этим же столом встречается его лицо, оставляя там пару зубов и кровавые разводы. Не слишком обнадеживающе.       — Так что за новости? — ерзая на стуле, спросил Юра. И этот скромный вопрос стал спусковым крючком. Будь, что будет.       Быстрее, чем в дело включился здравый смысл, Егор положил на стол телефон, на экране которого виднелась черно-белая каморка звукорежиссера. Скользнув взглядом по цифрам внизу записи, Юра понял: запись камеры во время концерта.       — Нашли что-то? — подняв брови, спросил он и, не дожидаясь разрешения, нажал на кнопку воспроизведения.       Егор вспомнил про два стула. Вспомнил, потому что от страха очко сжалось так сильно, что его ни хуи, ни пики не возьмут. Хотелось встать и уйти, разбавить неловкую тишину какими-нибудь словами, начать смеяться, стечь по стулу вниз — под стол. Только не сидеть на месте, уставившись в лицо напротив.       Юра оказался абсолютно погружен в запись, ему было не до взгляда паникующего начальника. Вот в черно-белой комнате, показанной из-под потолка, появилась чья-то тень, заставившая звукорежиссера отвлечься от пульта и что-то сказать. Владельца тени пока не было видно, дверь находилась в слепой зоне. Звукарь вдруг встал и двинулся к выходу — Юра нервно заерзал — решающий момент! И в каморку зашел Егор Александрович. Сел к пульту, надел наушники, наклонился к микрофону.       Палец так и завис над кнопкой «Стоп», Юра медленно поднял голову, позволяя Егору увидеть весь калейдоскоп эмоций: шок сменился нервным смешком и недоумением, потом неверием, смятением и, наконец, смущением, на смену которому пришел полный ахуй. Юра так и замер с тупой улыбкой и вздернутыми бровями, не до конца откинувшись на спинку стула: до нее оставалось еще сантиметров пять, но музыкант не двинулся, оставив руки лежать на столе, а корпус — висеть в воздухе. Стерев с лица всякое выражение, Юра наконец решил что-то сказать, но слова как-то не особо складывались. Глядя уже даже не на Егора, а сквозь него, он перебирал в голове целую сотню вопросов: зачем? почему? за что? Должно же быть у этого перформанса объяснение. Его-то Юра и затребовал, не особо подбирая выражения:       — Это что за хуйня?       Обстановка требовала какого-то ответа, но он все не шел. Егор сидел в точно такой же позе и с таким же выражением лица, только гораздо более испуганным. В его сценарии такого вопроса не было. Он готовился только к двум вещам: к хуку и к поцелую. Не к объяснению. А что тут, собственно, можно сказать?       Ну да, херню сделал. Дважды. В первый раз — на выступлении, во второй — сейчас. Падок Егор на хуйню, что тут сделаешь? Когда идея фикс замаячила на горизонте, его было уже не остановить. Как тут объяснить, что оно само все вышло?       — Что. Это. За. Хуйня? — выдавливая слова сквозь зубы, повторил Юра, наконец отмерев. Мощная фигура поднялась над столом, почти нависая над Егором, и опасно напряглась. Руки, врезавшиеся в стол, казалось, в любой момент могли перекинуться на чужую шею и переломить ее, будто соломинку.       Вроде суровый с виду мужчина весь сжался и уменьшился, стараясь слиться с окружением или провалиться в стену, и только жалостный взгляд, по-щенячьи поднятый наверх, выдавал ту мизерную надежду, что еще осталась в душе. Что оставалось Егору, загнанному в угол? Совершить самый последний рывок: резко дернуться вперед, вскидывая руки, чтобы притянуть Юру к себе, и поцеловать ошарашенного парня.       Похуй, будь что будет.       Это было похоже на взрыв и контузию. Холодно — от ухнувшего в пятки сердца, горячо — от прикосновения желанных губ и яростно вспыхнувших щек под ладонями. Легко — от моментной эйфории, вспорхнувшей в животе сотней бабочек и прокатившейся мурашками по коже, но до боли тягостно — от понимания, что все вот-вот закончится, что одной лишь удачей украденный поцелуй — это прощание, приговор. Сладко и горько, и сразу — солено. Как взмыть в небо и рухнуть вниз, как резко всплыть из глубины и быть разорванным упавшим давлением, как сделать последний вдох и уже никогда не выдохнуть…       Юру будто ударило током, хлестануло кнутом по спине, заставляя панически дернуться и замереть в ожидании боли. Впившиеся в него губы не целовали, нет, они скорее растворяли кислотой, обжигали чем-то ядовитым и токсичным. В ушах звенело, как от оплеухи. Теплые, немного влажные ладони, крепко обхватившие Юру за скулы, оставили ожоги — так горела под ними кожа.       — Пошел вон! — рявкнул Юра, отлетев назад. Поясницу пронзило болью от удара об столешницу, где-то сзади загремели рухнувшие с крючков кухонные доски.       «Надо было вмазать, надо было дать отпор», — в панике думал Юра, осознавая, что уже опоздал. А внутри после взгляда в словно заиндевевшие глаза напротив начала копошиться тревога. Чем-то острым она впилась в солнечное сплетение, повиснув невыносимой тяжестью. Ошибка. Так ощущалась ошибка, стремительно ускользающая в прошлое, где ее уже не исправить.       После недолгого промедления Егор рванул в сторону выхода. Похуй на оставленный на столе телефон, похуй на все. Здесь и сейчас он ощущал себя не Егором Александровичем — молодым мужчиной, которому вот-вот стукнет двадцать пять, а маленьким Егоркой, обиженным и оставленным мальчиком, сбегающим от очередной обиды. Рациональность твердила: надо извиниться, все объяснить, заверить, что подобное больше не повторится. Но инфантильность, привившаяся вместе с детскими обидами, кричала все бросить, убежать и закрыться. Егор так и сделал. Подгоняемый возней, раздавшейся с кухни, он заметался по небольшой квартире, в панике теряясь в примитивной планировке, и, сжав зубы, поспешил к выходу. К черту! Пошло оно все на хуй! С чего он вдруг взял, что кому-то сдался? Изначально было понятно: его удел — работа, карьера, бизнес. Ебаться ему суждено только с налоговой и СанПиНом. Там и в рот, и в жопу — еще и эмоциональные качели в подарок.       Тревога начала душить. Из солнечного сплетения она поднялась выше, встав комом в горле, и скоро впилась когтями в грудь, выворачивая ребра. Юра суетливо дернулся в сторону коридора, отлипнув от столешницы, но снова замер в нерешительности. Что он делает?       Входная дверь хлопнула. Не громко, не так, будто ее в истерике толкнули от себя, лишь бы поскорее скрыться, а как-то виновато и тихо, прощаясь.       — Да ебись оно все конем… — прошипел Юра, бросаясь в прихожую. Хватка тревоги ослабла, вместо нее в животе приторно затянуло волнение. — Стоять!       Музыкант вылетел на лестничную площадку как был — босиком, в ступни сразу впился мелкий мусор и холод. Плевать. Беглец никак не отреагировал, только вздрогнул и ускорил шаг, уже опускаясь на первую ступень.       — Стоять, кому сказал! — прорычал Юра, до белизны впиваясь пальцами в воротник рубашки-поло.       Действовать надо было быстро. Быстрее, чем в голове молнией пронесется мысль о том, какая же бредятина все то, что сейчас произойдет. И Юра действовал. Наклонившись к Егору, замершему на верхней ступеньке, и не разжимая мертвой хватки у основания шеи, он повторил поцелуй. Так же яростно, быстро и испуганно, будто он какой-нибудь подросток, оставшийся с любимой девчонкой на дежурстве после уроков.       Только вот отрочество давно миновало, да и Егор на девчонку не особо похож. Поэтому, стоило сойти первому шоку, из поцелуя быстро исчезла всякая робость. Так и не отпустив ткань, Юра второй рукой двинулся выше. Пальцы запутались в волосах, окончательно поганя укладку, и дрогнули, когда Юриной талии коснулись теплые ладони. Сквозь тонкую ткань домашней футболки их жар ощущался слишком явно, как и движение — медленный подъем к ребрам, где по тонкой чувствительной коже сразу разбежались волны мурашек, как рябь на воде, и такой же неспешный спуск, завершившийся на немного выпирающих костях таза. Когда одна рука легла на поясницу, толкая вперед — ближе к Егору, вынуждая вжаться в крепкое тело, Юра только успел испуганно подумать, что сейчас все закончится полетом с лестницы, такой узкой оказалась для них двоих ступенька, но Егор только чуть качнулся назад и сразу вернулся обратно, прилипая грудью к груди. На очередном вдохе, когда воздух вокруг накалился до состояния тягучей смолы, Егор вдруг отступил. Волна холода неприятно лизнула разогретое тело.       Оторвав одну руку от Юриной талии, Егор поправил растрепавшиеся волосы, хитро косясь в сторону. Взгляд, в котором плясали яркие искры веселья, взлетел от подъездной стены к порозовевшему лицу, и Егор, широко улыбнувшись, протянул:       — Я, кажется, телефон у тебя оставил… Можно зайду?