Режиссёры чужих жизней

Бессмертник был… странным. В любом понимании этого слова. Нет, частично Марк мог его понять, но не во всём. Ни в чём не мог. Чего только стоили его идеи. Бессмертник, ворвавшийся в жизнь его театра словно вихрь, смотрелся там на удивление естественно. В старой одежде, смеющийся ни к месту, уходящий в себя каждый раз, когда появлялась очередная гениальная мысль, идеей для которой становились, казалось, обыденные вещи вроде падения стула и потерянных ключей, он был гением, поставившим своей целью сотворить невозможное. Марк не мог его винить, лишь удивлялся, насколько у них, по сути у одного человека, пусть эта мысль и казалась режиссёру самой странной идеей коллеги, были разные методы. Марк запоминал каждую его фразу и видел, что Бессмертник делает то же самое. Они приглядывались. Следили за движениями, словно хищники, ждущие ошибки жертвы. Но не могли найти этой ошибки. Редкие разговоры оставляли странный след в мыслях. Режиссёры не могли спорить, слишком разными они были, их идеи будто бы находились в никогда не пересекающихся мирах, слишком схожих, и оттого находящихся бесконечно далеко друг от друга. Марк никогда не мог понять всех слов Бессмертника. И видел, что тот тоже теряется в его речи, не в силах уловить общий смысл. Их постановки, быть может, были схожи. В деталях, образах они неосознанно копировали друг друга, и редким зрителям казалось, что в театре так и остался всего один режиссёр. У него лишь появились новые мысли, которые он вписывал в старые свои идеи, неуловимо меняя их, оставляя почти прежними. Марк видел это. Видел, чувствовал, но всё не мог признать, отмахивался от подобных мыслей, всё чаще уходя в новые образы, которые пытался назло себе сделать другими. Не замечая, что лишь приближается к идеям Бессмертника. Что становится слишком похож на него. И что с самим Бессмертником происходит тоже самое. Их осторожный шаг по лезвию ножа не мог продолжаться долго. Режиссёры чужих жизней никогда бы не признались в том, что собственная судьба остаётся для них неразрешимой загадкой. И всё же выбор был. Судьба ждала первого хода на шахматной доске. В этой партии она играла за чёрных. Бессмертник стал тем, кто решился. Его слова как и всегда были слишком режущими, красочными, усложнёнными до такой степени, что в них можно было найти противоположные определения, сплетённые настолько тесно, что становились одним целым, не меняя своей сути. Он говорил об актёрах, о том, что они и должны быть персонажами постановок. Говорил об отсутствии излишних украшений и перескакивал на описание фантастической башни, держащейся в небе вопреки всем законам. Игроки, сцены, актёры, всё смешивалось в его словах в вихрь ярких красок, из которых лишь отдалённо можно было увидеть суть, проскальзывающую тонкой белой лентой среди этого буйства. Но Марк понимал его. С полуслова предсказывал новую фразу и перехватывал идею, выкручивал её, выставляя совсем под другим углом. Его слова были иными. Если речь Бессмертника напоминала бурлящую реку, затягивающую в свои водовороты, то фразы Марка были подобны водопаду, обрушивающемуся с огромной высоты, не давая шанса оказавшемуся рядом избежать падения в пропасть, где снова его подхватывали совсем не спокойные воды новой картины, опутывая словами, оставляя без сил. Среди этого шума рождалась Идея. Приобретая всё новые формы, она менялась с каждым мгновением, острые грани смягчались бархатом, обманчиво укрывающим их опасность. Режиссёры впервые творили вместе, и мир чувствовал это, меняясь пока совсем неуловимо, подстраиваясь под их решения. Потянулись вновь из земли древние корни, грозясь вырваться наружу, выпустить свою смертельную суть. Слишком долго они ждали. Тихим звоном отзывалась на слова о себе странная башня, прокалывающая своим шпилем небо. Многогранник ожидал своего приговора. Шелестом и едва слышным жужжанием мух вошла в город Болезнь, укрывая своим серым плащом узкие улочки, почти незаметные скверы и площади. Закрылись окна в домах, актёры не желали выходить из-за стен, словно спрятавшись от всего мира. Всего двое ходили по улицам, направляемые странной силой, двое пытались изменить волю режиссёров чужих судеб, и их обречённые на провал попытки вызывали только интерес у Марка Бессмертника. Лишь театр оставался неизменным. Пусть внешне, но его стены всё так же надёжно скрывали происходящее на сцене, что так удачно воплощалось в жизнь. И никто не мог узнать, что за холодом его камня скрываются двое. Одинаково улыбаясь, режиссёры мягкими словами управляли движением жизни, жестами меняли судьбы, тихими шагами всё ближе к друг другу становясь. – Марк Бессмертник, дамы и господа! Последним на сцену всегда выходит режиссёр. Его словами начинается постановка, ему по праву и принадлежит последняя сцена перед занавесом. Марк Бессмертник. Единственный. Теперь лишь целый. Свет над сценой медленно затухает.