и жемчуг послужит напоминанием

      По этому миру ещё с незапамятных времён ходила одна легенда о доверчивой русалочке и бессердечном принце. Говорили, будто русалочьи слёзы способны обернуться бесценным жемчугом.       Но чем больше людей слышало эту легенду и передавало её из уст в уста, тем более искажённой становилась история. Русалок на свете давно не осталось, а если и существовали ещё их потомки, то разве стали бы раскрывать свою истинную сущность? Ведь всем известно, что нет зверя более алчного, чем человек. Вот так и никто точно не мог сказать, что произошло на самом деле и была ли хоть капля правды в легенде.       Когда Куникудзуши впервые услышал эту легенду из уст своих университетских друзей, его рука дрогнула, и чай из его чашки пролился на скатерть, испачкав её россыпью пятен. Он редко принимал участие в праздных разговорах, словно не считая окружающих достойными услышать его бесподобный голос, и ему трудно было находиться в обществе такой шумной компании. Но если тётушка Нахида предложила ему пригласить этот балаган к ним домой, вряд ли у него был особый выбор. По крайней мере, он утешал сам себя именно таким образом.       — О, эта глупая легенда? — неожиданно даже для себя самого он открыл рот, совершенно не заботясь об устроенном им беспорядке и игнорируя взгляд зеленоволосой девчушки. — Я слышал совершенно другую версию этой трагичной истории. Но я ещё подумаю, заслужили ли вы, чтобы я развлекал вас своими рассказами.       В его голосе присутствовало слишком явное пренебрежение, с которым он относился к окружающим, но никто уже не воспринимал его замашки всерьёз.       — Пф! Распушил хвост, смотришь на всех свысока… — презрительно фыркнула девушка с двумя хвостиками. — Я по-павлиньи не понимаю.       — Но без проблем говоришь, разве нет? — расслабленно вернул ей оскорбление Куникудзуши. Его не волновало, как к нему относились окружающие. Тем более, если бы Фарузан действительно относилась к нему настолько плохо, она бы даже не пришла.       Он сделал глоток чая, пока Коллеи тоскливо смотрела на пятна на скатерти. Девушка явно хотела отругать его, но она понимала, что вообще-то именно этот человек в доме хозяин и с её стороны было бы невежливо напоминать ему о правилах приличия, когда она сама была лишь гостьей.       — Ты!..       Прежде, чем Фарузан успела разразиться гневной лекцией на тему уважения к старшим (и что, что она старше всего на год!), кто-то мягко покашлял. Хотя на лице Тигнари застыла дружелюбная улыбка, его убийственная аура заставила замолкнуть все живые души на этой кухне. Вернее, никто просто не хотел быть униженным его гневной и саркастичной отповедью… это не коснулось только Кавеха и аль-Хайтам (не считая Лайлы): первый продолжил о чём-то гневно рассказывать, а второй никогда не обращал внимания на подобные перемены в атмосфере.       — Вам двоим ещё не надоело грызться? Разойдитесь по разным углам и перестаньте вести себя, как дети. Скарамуш, если хочешь рассказать сказку, то рассказывай. Не хочешь — молчи.       — Я бы с радостью послушала, — вежливо ввернула Коллеи, опасливо косясь в сторону аль-Хайтама и Кавеха. Даже сейчас они о чём-то спорили, словно вокруг не было ни души. Но хотя Кавех ярко жестикулировал и очевидно драматизировал, было очевидно, что ни о чём серьёзном они не говорят. Сайно иногда бросал в их сторону взгляды, но в основном он молчал.       Фарузан покачала головой, но согласилась:       — Рассказчик из тебя и правда неплохой.       Хотя она не сказала ничего больше, было очевидно, что она осуждает его всё ещё не в восторге от его поведения.       Куникудзуши фыркнул, но почувствовал себя совсем капельку пристыженно. Он не привык слышать слова похвалы, не смешанные с благоговейным трепетом или без сарказма, да и в целом дружелюбное отношение к нему ставило молодого человека в тупик. Он не понимал, как себя вести. Разве эти студенты не терпят его только из жалости к его бедной сострадательной тётушке? Или они и правда такие твердолобые, что считают его своим др… приятелем?       — Я тоже послушаю, — кивнул Сайно, бросая разочарованный взгляд на свою колоду для СПС. Похоже, сегодня они снова не поиграют. — У тебя тут целый букет из ушек собрался, смотри не съешь ненароком.       На кухне повисла гробовая тишина. Разве что голос Кавеха был таким же громким, а сопение Лайлы таким же безмятежным.       Куникудзуши вдруг захотелось рассмеяться от того, насколько нелепой была эта попытка пошутить. Вообще-то он считал, что каламбуры Сайно делятся на три типа: терпимые, похрамывающие и способные убить. Конечно же этот хромающий на все ноги инвалид принадлежал к последнему… и это была вовсе не смерть от неудержимого веселья.       Затем Тигнари закашлялся, чтобы помешать открывшему рот Сайно объяснить свою шутку не рассмеявшимся товарищам, и поинтересовался:       — Так ты будешь рассказывать или нет?       — Хорошо. Но если кто-то перебьёт меня, конец истории останется работой для вашей фантазии, — согласился Куникудзуши спокойно. В душе он сомневался, было ли это хорошей идеей, но коль взялся за уж…       Кавех закончил свою гневную тираду и с любопытством устремил свой взгляд к рассказчику. Тигнари разлил чай по красивым фарфоровые чашечкам из коллекции Нахиды, и все приготовились слушать.       Куникудзуши вздохнул. Его лицо словно застыло маской высокомерия и снисходительности, и нельзя было понять, о чём он вообще думает. Против воли уголки его губ скривились в презрительной усмешке, стоило лишь ему начать свой рассказ:       — Говорят, что история эта произошла давным-давно, когда Инадзумой ещё правила Всемогущая Сёгун…       В те времена морской народ Энканомии и народ Инадзумы жили в мире и согласии. Не было гражданских войн, не было и указов о закрытии страны.       У Сёгуна был сын. У него не было имени и даже в юношеском возрасте он не знал, как устроен этот мир. Для прислуги он был странным, а потому его прозвали Кабукимоно. Его научили читать и писать, но на этом обучение закончилось. Если ему чего-то хотелось, мальчик мог позвонить в колокольчик, и тогда ему принесли бы это в его покои.       Наследный принц напоминал тепличный цветок: красивый, но абсолютно бесполезный. Он не разбирался в политике, не умел держать меч в руке, не умел даже позаботиться о себе… и лишь позже одна сострадательная служанка сказала, что Сёгун не считает, что его чувствительное сердце подходит для управления страной, и хочет оградить его от этой тяжёлой судьбы.       Больше всего на свете Кабукимоно хотел услышать от матери хоть слово похвалы. Но шёл день за днём, клёны за окнами его покоев уже выросли так, что неба за ними видно не было, а Сёгун так и не заговорила с ним. Ему не было дозволено даже выйти из комнаты. Кабукимоно мог только читать и смотреть в окно на один и тот же пейзаж.       И с каждым разом, когда несчастный ребёнок сидел на оконной раме и видел танец ярко-красных кленовых листьев, но не мог даже выйти во двор и собрать букет для себя, он злился всё сильнее и сильнее. Он никак не мог понять: почему матушка не любила его? За все эти годы он лишь пару раз встретился с хитрой лисицей Яэ Мико, правой рукой и советницей Сёгуна.       Ещё будучи ребёнком, Кабукимоно спросил: «Тётушка Мико, почему мама не приходит увидеть меня? Она так сильно меня не любит? Если я буду стараться лучше, она скажет мне хоть слово?»       Яэ Мико замерла на мгновение, но затем ответила: «Глупый ребёнок, разве может Сёгун оставить тебя? Она сейчас очень занята, но когда ты вырастешь, она обязательно придёт к тебе». Сначала мальчик преисполнился надеждой, но вот настал день его совершеннолетия. Матушка не пришла, даже не передала записку, не оставила подарок.       В итоге из мягкого нравом ребёнка Кабукимоно вырос в импульсивного юношу. Всё чаще и чаще терзали его тёмные мысли, но глас совести был во много раз сильнее. В конце концов, он ведь вырос, читая различные книжки, а какова мораль большинства историй? Хорошие люди всегда побеждают плохих, поэтому быть плохим человеком неправильно. Вернее, это был тот вывод, который он сделал на основе прочитанного.       Однажды Кабукимоно сбежал из дома, переодевшись в простолюдина и обрезав свои прекрасные длинные волосы. Ему уже исполнилось девятнадцать, и он перестал ждать одобрения матушки. Конечно же, он сразу покинул столицу.       Юный принц остановился в деревушке на берегу Татарасуны. Какое-то время он жил там, притворяясь сиротой-скитальцем. Если бы кто-то узнал в нём сына Сёгуна, об этом бы без сомнений доложили в сёгунат. Но никто его не узнал, люди в Татарасуне были добрые, и к незнакомцу они отнеслись хорошо.       Никто его не искал.       Сёгун даже спустя столь огромное количество времени не сняла траурные одежды, но никто не знал, кого она оплакивала, даже её дитя. Во всяком случае, эта утрата отнимала так много душевных сил, что у женщины совсем не осталось любви для собственного сына. Наверное, она вздохнула с облегчением, когда узнала, что её сын решил держаться подальше от императорского дворца. По её мнению, он был хрупким цветком, который не выдержал бы гнёта, и может быть такое путешествие помогло бы ожесточить его сердце. Хотя юного наследника никто не искал, Сёгун не отреклась от своего сына.       Кабукимоно часто помогал людям из деревни. То крышу починит, то сходит набрать корзинку фиалковых дынь, то поможет прогнать разбойников… Он брался за любую работу, чувствуя себя искренне благодарным своим новым друзьям. Выполняя одно из таких поручений, принц забрёл на пляж. Там было пусто, жителям деревни кузнецов было не до того, чтобы прохлаждаться, поэтому Кабукимоно присел на камень, чтобы полюбоваться прекрасным видом побережья. В его корзинке покоились грибы и водоросли.       И тогда он услышал неподалёку всплеск. Опираясь на довольно крупный камень с плоской верхушкой, на него смотрел прекрасный юноша. Его волосы были цвета расплавленного золота, мокрая коса доставала до его поясницы. Большие глаза слегка прищурились, когда незнакомец спросил: «Ты случайно не пытаешься прожечь меня взглядом? Ты так пристально смотришь, что я боюсь сгореть».       Кабукимоно сразу понял, кто перед ним. Русал, молодой любопытный русал.       Сначала в его сердце не было ни намёка на злой умысел. Несмотря на то, что принц возненавидел свою мать даже больше после своего побега, никто другой не навлёк на себя его гнева. Наоборот, он даже больше полюбил других людей и всегда стремился к тому, чтобы быть более похожим на них.       «Не волнуйся, — мягко ответил Кабукимоно. — Глядя на твои волосы, я сгорю раньше».       После этой встречи юноша стал часто приходить на побережье и разговаривать с русалом.       Даже слепой и глухой идиот с первого взгляда мог бы заметить, что они оба безнадёжно влюбились друг в друга. Но несмотря на то, что между Инадзумой и Энканомией царил мир, они не могли быть вместе. Кабукимоно не мог отрастить хвост и спуститься в Энканомию, а русал не мог отрастить ноги и подняться в Инадзуму. Конечно, существовали различные снадобья, но никто ещё не придумал такого, чьё действие не имело бы побочных эффектов. Некоторые из них могли помочь желающему изменить сущность, но все пути назад после этого были отрезаны. Кроме того, это могло негативно сказаться на здоровье.       Если бы Кабукимоно был обычным человеком, он бы с радостью пожертвовал всем ради своей любви. Но хоть он ничего не смыслил в политике, душу его терзали сомнения: если наследный принц сбежит в другое государство, как это отразится на людях? Впрочем, его русал и сам не спешил найти какой-нибудь способ поменять хвост на ноги.       Новоиспечённые возлюбленные часто засиживались вместе дотемна. Болтая на разные темы, они узнавали друг друга всё лучше, а вместе с тем росла и их привязанность. Поцелуи и клятвы вечной любви стали их невольными спутниками, а свидетелями тому были лишь бескрайнее море и непостоянная луна.       Однажды возвращаясь с такого свидания, Кабукимоно услышал громкие голоса и невольно подслушал разговор Нивы и Кацураги, которые, думая, что он ещё не вернулся, обсуждали случай из числа недавно произошедших. Юноша не мог видеть выражения их лиц, но стоя за дверью отчётливо слышал каждое слово.       «Подумать только! Да каким бессовестным человеком надо быть, чтобы пойти на такое? Они ведь тоже живые, просто представь какого это…» — вполголоса пробормотал Нива. Он будто искренне не понимал этой жестокости и был расстроен, но в то же время мужчина не был удивлён.       «Он просто негодяй! — несдержанно выругался Кацураги. — Думал, всё сойдёт ему с рук. Сестра той русалки ещё легко с ним обошлась».       «Не зря говорят: что посеешь, то и пожнёшь», — заключил Нива.       Кабукимоно никак не мог понять, о чём они говорят, но его насторожило то, что это было как-то связано с морскими обитателями. Он не стал спрашивать напрямую, понимая, что скорее всего ему ничего не расскажут. Кабукимоно, несмотря на его реальный возраст, считали невинным ребёнком. А потому он пошёл на хитрость и просто пошёл на следующий день к старушке-сплетнице. Та рассказала ему всю историю (и несколько других) даже не дожидаясь вопроса.       Оказалось, что один дворянин узнал, будто слёзы русалок, пролитые от разбитого сердца, превращаются в прекрасный белоснежный жемчуг, словно бы олицетворяя собой их застывшие навечно страдания. Сердце этого человека было алчным, а потому этот мужчина не постеснялся соблазнить одну из юных русалочек, которая любила общаться с моряками в порту, обманом заставить её принять снадобье, и запереть у себя дома. Когда бедняжка расплакалась и слёзы заструились нескончаемым потоком по её щекам, он с безумным блеском в глазах начал подбирать белоснежный жемчуг, начав безумно хохотать. Он не знал, что её старшая сестра знала о их свиданиях и никогда не доверяла этому омерзительному человеку… в итоге дворянина утащили на морское дно в тот момент, когда он отправился в порт.       Этот случай так и не дошёл до ушей Сёгуна, которая заперлась в императорском дворце, но люди, до которых долетали сплетни одна страшнее другой, начали побаиваться морских обитателей. Тот дворянин в любом случае сам напросился на подобный исход, но простых обывателей это не слишком волновало. Все они задавались лишь одним вопросом: «А что, если и меня постигнет та же участь?»       Людям с чистыми помыслами было бы нечего опасаться, но исполненные почти первобытным ужасом жители столицы напрочь позабыли о причинах разгоревшегося пламени и теперь боялись в нём сгореть. Так как Сёгун никогда лично не занималась всеми этими мирскими занятиями, сосредоточившись на защите Инадзумы, а Трикомиссия была птичкой столь высокого полёта, что все люди на этой высоте превращались не больше, чем в никчёмных муравьёв, сердца жителей столицы давно стали чернее туши. Они боялись расплаты за свои деяния; кто был вором, кто подлецом, кто изменщиком… и всё это посеяло крошечные семена ненависти в сердца людей.       Кабукимоно был немного удивлён. Его не волновали политические распри, хотя он смутно догадывался, что если Сёгун ничего не предпримет, то спустя какое-то время в столице вспыхнет бунт. Его заинтересовало кое-что другое… Неужели чьи-то слёзы и правда могут превратиться в жемчуг?       Принца никогда не волновало богатство, но он от природы был любознательным. Конечно же Кабукимоно хотел услышать ответ на свой вопрос, а потому при следующей встрече задал его своему знакомому русалу. Выражение лица того было немного настороженным, но заметив искренность в глазах принца, он успокоился и тепло рассмеялся.       «Хорошо, что он не знал, что не стоит судить книгу по обложке», — заявил русал тоном учёного мужа. Кабукимоно невольно залюбовался его яркими волосами, почти не видя выражения его лица. В целом, его не волновало, красовался ли тот перед ним или нет, он в любом случае считал его самым лучшим.       Итак, такой жемчуг на самом деле существовал нескольких цветов. Белый лечил от всех болезней, голубой дарил возможность дышать под водой, чёрный мог убить, а золотой наоборот, мог наделить бессмертием. Последний тип жемчужин встречался ещё реже, чем два других. Русал не стал уточнять, но Кабукимоно и сам догадался.       Его возлюбленный часто рассказывал ему о королевском дворце Энканомии, о короле и королеве, о принцессе, о начальнике стражи, о королевских традициях… и как-то раз проговорился о том, что золотой цвет связывают с королевской семьёй. Исходя из этого, Кабукимоно мог сделать два вывода: во-первых, он познакомился с наследным принцем Эфиром, во-вторых, золотой жемчуг можно было получить, если разбить сердце тому, кто принадлежал к королевской семье.       Тогда Кабукимоно лишь слушал с улыбкой и кивал, даже погладил скользкий чешуйчатый хвост, радуясь этому даже больше самого обладателя этого «сокровища». Он больше не стал задавать вопросов, а затем и вовсе выкинул слова Эфира из головы. Когда интерес оказался удовлетворён, зачем ему было держать эту информацию в голове? Богатство, здоровье, бессмертие или смерть… ничего не вызывало отклика в его сердце.       Однако иногда он с тоской вспоминал о голубом жемчуге — что, если бы он смог дышать под водой? Может быть, тогда Эфир смог бы показать ему свой дом? Но всё-таки мечты оставались мечтами. Они оба наследные принцы своих государств, и если бы вдруг они решили пожениться, появились бы многочисленные осложнения. Сам Эфир никогда не подтверждал свою личность, и хотя Кабукимоно не настаивал, он был достаточно проницательным, чтобы догадаться обо всём самому.       Горная река не стоит на месте, вот и череда неприятных сплетен никогда не прекращается. Чтобы избежать чужих пересудов следовало бы уйти в горы или оглохнуть, но к сожалению оба варианта были далеки от судьбы сына Сёгуна. Всего через пару месяцев Кабукимоно выбрался в город, чтобы купить кое-что по хозяйству по просьбе Нивы.       «Вы слышали? Говорят, принц Эфир из Энканомии собирается жениться на молодой госпоже Камисато… воистину союз, одобренный самими небесами!»       «Точно! Я слышала, что в этом месяце будут закончены все приготовления!»       «Мне тётушка рассказывала, что молодая госпожа Камисато от него просто без ума! Мне интересно, насколько очаровательными будут их детки!»       «Может быть, после этого эти подводные химеры угомонятся? Глава клана Камисато так молод, а так благоразумен! Он наверняка просчитал всё наперёд!»       «Какое у него должно быть большое сердце, если он готов пожертвовать своей сестрой ради спасения всей Инадзумы!»       Кабукимоно замер, едва эти слова достигли его слуха. Он ведь ослышался, это всего лишь глупая, нелепая ошибка, правда?.. Его лицо мрачнело всё больше с каждым услышанным им словом, но он едва ли расслышал половину.       Всё, что касалось политики, всегда оставалось где-то за горизонтом для него, и уж тем более его мало волновали выходцы из клана Камисато.       Заплатив за товар и натянуто улыбнувшись продавцу, Кабукимоно поспешил обратно в деревню. Путь был не совсем близким, но тогда Инадзума ещё не была разделена на четыре острова, а потому если бы он шёл пешком без остановок, точно добрался бы до Татарасуны к вечеру.       Чем больше Кабукимоно думал, тем сильнее вспыхивал в его груди яркий огонь ревности и обиды. Эфир — разве это не имя его русала? Как он мог ничего не сказать ему? Разве он не клялся в верности ему? Какая ещё к чёрту молодая госпожа Камисато! Какая свадьба, какие дети?!       Его предали. Это единственный вывод, к которому он мог прийти в таком состоянии. Глаза невыносимо жгло, но почему-то он совсем не мог заплакать. Какая ирония… ведь принц по мнению Сёгуна не подходил на роль будущего правителя из-за своей чувствительности. Кабукимоно второй раз в жизни почувствовал, как его сердце разбилось на кусочки. Цветок, чьи мягкие лепестки раньше нежно трепетали на ветру, застыл, больше неподвластный ветрам, и почернел.       Юный принц был слишком импульсивен и наивен. У него не было никакого опыта не только в любовных отношениях, но и в каких бы то ни было других. Честно говоря, даже то, что он знал о семейных узах, он вычитал в книгах, и упрямо продолжал цепляться за образы матери и сына лишь потому что иначе пришлось бы признать, что у него действительно нет семьи.       Конечно же Кабукимоно поверил услышанному в городе. Если бы его разум не был так замутнён злобой, с которой он был не в состоянии справиться, если бы он расслышал каждое слово, он бы понял, что это не больше, чем пустой трёп. Люди любили преувеличивать и искажать факты, кому как не ему это знать! Но к сожалению груз произошедшего обухом ударил его по голове лишь многим позже, когда Инадзума уже встретила свой конец, а его воспалённый разум успокоился.       Но до того времени ещё больше десяти лет. А пока Кабукимоно вернулся в Татарусуну, и к этому времени в его мыслях уже созрел жестокий план. Именно тогда принц вспомнил о драгоценном жемчуге, до этого служившим лишь темой для удовлетворения его любопытства.       Он лёг спать с удовлетворённой улыбкой на губах, но улыбка эта исказила плавные черты его лица. В этот момент он не был похож на юного наследного принца, незнакомого с миром людей и искренне желавшего стать похожим на добрых героев из сказок, он был похож на циничного монстра, что готов был проглотить свою жертву и не оставить от неё ни косточки.       В следующий раз на том пустынном пляже с Эфиром встретился совсем другой человек. Русал смутно уловил эти изменения, но когда осознание настигло его, было уже поздно что-то предпринимать. «Что ты делаешь?! — он поражённо попытался вырваться из чужой хватки, но Кабукимоно крепко связал его руки. Пригодились знания, полученные от Нивы. — Ты сошёл с ума? Кабукимоно! Наследный принц! Если ты не прекратишь, я…! я…!»       Он закашлялся, захлёбываясь жидкостью, которую человек залил в его горло, крепко сжимая его челюсть и не давая закрыть рот. Тогда Эфир машинально подумал: откуда в этих нежных белых руках столько силы?       На его глазах выступили слёзы, рот и горло обожгло так сильно, что он мог лишь тихо замычать. Внутренности свело и он отчаянно забился, пока руки Кабукимоно прижимали его тело к холодной поверхности камня. Когда принц Эфир наконец почувствовал облегчение, ему вдруг расхотелось открывать глаза.       Он уже почувствовал эти изменения, но отказывался принимать их. Его хвост, его прекрасный хвост с переливающимися оранжевым и красным чешуйками… превратился в пару ног. Они отказывались слушаться, но Эфир всё же мог ими пошевелить. Волосы принца, которые раньше своим блеском могли затмить солнце, потускнели и теперь ничем не отличались от волос обычных людей.       И тогда по его щекам заструились слёзы. Они были на удивление очень холодными, и Эфир больше не сопротивлялся, когда руки Кабукимоно плавными, но беспощадными движениями стал оглаживать его тело. Он не мог пошевелиться, потому что его сердце испытало ещё большую агонию, чем Кабукимоно. Ему казалось, будто он уже умер.       «Ты ведь клялся мне? Говорил, что любишь меня? Этого ты хотел, Эфир? Как тебе, м? Нравится? Даже если ты закричишь, никто не услышит. Ты разбил моё сердце, а я разбил твоё».       Елейный голос сочился таким сильным ядом, что любой бы почувствовал себя виноватым и униженным. Но принц Эфир не был в том состоянии, чтобы слушать его, даже когда Кабукимоно бесцеремонно вторгся внутрь. Бывший русал не чувствовал ни боли, ни наслаждения, он мог лишь думать, и эти мысли приносили ему муки, с которыми никогда не сравнилась бы любая физическая боль от насилия.       Когда эта пытка закончилась, камень усыпал золотой жемчуг. Лунные блики отражались от глянцевой поверхности, создавая иллюзию своеобразного жертвоприношения. Эфир открыл глаза и безразлично проследил взглядом за тем, как его бывший возлюбленный поднял одну жемчужину и проглотил, издеваясь над совершенно разбитым Эфиром.       «Такая лживая ветреная дрянь как ты, — сказал тогда Кабукимоно, — заслужила даже худших мук».       А после он смёл оставшийся жемчуг в воду и ушёл, пока Эфир пустым взглядом смотрел перед собой. «На самом деле это моя сестра женится на ней, — хотел сказать он. — Так в чём я перед тобой виноват?»       Но он ничего не сказал. Было уже поздно говорить хоть какие-то слова. Кабукимоно ступил на кривую опасную дорожку, но своими же руками уничтожил единственного, кто мог бы осадить его назад.       Следующей на очереди стояла его матушка. Но Кабукимоно не был идиотом, несмотря на свою неопытность. Он решил вернуться в императорский дворец, чтобы заняться учёбой и продумать план о захвате власти.       И когда он вернулся, Кабукимоно услышал новость о том, что принц Эфир пропал. Он не мог не злорадствовать, до сих пор испытывая наслаждение от его боли. Сёгун надеялась, что сердце её сына ожесточится, но в конце концов она своими руками сделала из своего сына жестокого демона.       Кабукимоно больше не собирался следовать заповеди «относись к другим так, как хочешь, чтобы они относились к тебе». Если быть хорошим человеком так больно, если твои светлые чувства постоянно втаптывают в грязь, стоят ли другие люди хорошего отношения?       Естественно в пропаже принца Эфира обвинили инадзумцев. Народ Энканомии не мог не знать, какие настроения бушуют в соседнем государстве: одни до смерти боялись морских жителей, другие до смерти жаждали завладеть их богатством. Разве столь порочные существа не пошли бы даже на такое дерзкое преступление?       Но доказательств ни у кого не было. Принцесса Люмин рассказала о тайных свиданиях двух наследных принцев, однако Кабукимоно притворился, будто никогда и не знал никакого Эфира. Это оказалось до смешного просто. Люди из Татарасуны обеспечили ему алиби, искренне веря в его невиновность ещё больше после того, как узнали, что он сын Сёгуна.       Хрупкий мир между наземным и подводным государствами рухнул окончательно и бесповоротно, но об этом можно прочесть в любом учебнике истории.       Принц Эфир больше никогда не появлялся в Инадзуме. Говорят, будто он продал несколько жемчужин, которые достал из воды, и отправился путешествовать под другим именем. …       — И это всё? — приподняла бровь Фарузан. Было непонятно, какое впечатление на неё произвела история.       — Мне так жаль этого бедного Эфира, — печально вздохнул Кавех, задумавшись о чём-то. Казалось, будто он собирается заплакать от переизбытка эмпатии в организме. Аль-Хайтам бросил на него внимательный взгляд, но когда понял, что тот просто под впечатлением, промолчал. — Даже если бы те слухи были правдой, то так жестоко поступать… чем Кабукимоно лучше того дворянина? Мне кажется, они оба просто сумасшедшие! Хотя и не удивительно, если бы я провёл всё своё детство взаперти и смотрел на клёны, я бы тоже с ума сошёл. Но это не оправдание! К тому же, он так подло поступил! Выходит, он даже не по-настоящему любил Эфира, если смог сотворить подобное!       Во взгляде Куникудзуши мелькнуло что-то болезненное, но никто, кажется, не заметил. Поджав губы, он уставился в свою чашку с остывшим чаем. К горлу подступила тошнота, стоило ему лишь увидеть своё отражение, но никто этого не заметил.       — Какая-то мрачноватая сказка вышла, — заметил Тигнари, хмурясь. Он немного переживал, что старшекласснице Коллеи не следовало бы слушать подобные истории. — И совсем отличается от всех версий, которые я когда-либо встречал. От кого ты её слышал?       — Да так, — расплывчато ответил Куникудзуши, никак не выдавая своего душевного смятения. — В одной из фольклорных книжек издательского дома Яэ прочёл, когда изучал историю Инадзумы. В любом случае, детей среди нас почти нет, так какая разница?       — Что значит почти?! — возмутился Кавех, увидев, что тот смотрит на него. Даже зная, что его провоцируют намеренно, он не смог удержаться. — Раз уж на то пошло, ты ещё больший ребёнок.       Лицо Коллеи было таким, словно она не знала, стоит ли ей высказать то, что она думает. В конце концов, она просто повернулась к Тигнари. Эта версия легенды была ещё хуже той, которую изначально рассказала Фарузан, но особых переживаний она не вызвала.       А вот аль-Хайтам продолжил внимательным взглядом буравить лицо рассказчика, думая о чём-то своём.       — Какой он омерзительный негодяй, — презрительно бросил Сайно. Его брови были сведены на переносице и в целом он выглядел так, словно жалеет, что не может лично поквитаться с главным героем легенды. — Если судить по этой истории, с правосудием в Инадзуме было неважно.       — Зато после Сёгун издала указ Сакоку, — хмыкнул аль-Хайтам, проявляя удивительную осведомлённость в политической ситуации давних лет другой страны.       — Поэтому детей стоит воспитывать, — серьёзно ответил Тигнари и ободряюще потрепал Коллеи по волосам. — Удивительно, что Кабукимоно не поступил ещё более жестоко. Его поступки нельзя оправдать, но огромная часть вины лежит и на его матери. Любая жизнь имеет право на существование, но она отнеслась к своему сыну как к сорняку: захочет — вырастет, а нет — ничего страшного, всё равно никому до этого нет дела. Кроме того, Сёгун так же относилась и к своим подданным. Траур трауром, но это очень безответственно.       — Я читала о том, что после Сёгуна править Инадзумой стал некий Куникудзуши. Может ли он быть тем самым Кабукимоно? — сказала Фарузан. Она лишь отмахнулась от вопросительного взгляда своих друзей. — Что? У нас только Скарамуш может читать исторические книги?       — Куникудзуши был жестоким и деспотичным правителем, — лениво продолжил вместо неё сам Куникудзуши. На его губах играла слегка высокомерная улыбка, словно он делал неоценимую услугу, рассказывая об этом лично (сам-то он учился на историческом). — Сначала он отравил свою мать и провозгласил себя императором. Кроме того, под его командованием Энканомию полностью уничтожили. Некогда прекрасное подводное королевство превратилось в руины. Короля и королеву Куникудзуши обезглавил лично, а принцессу Люмин запер в тюремной камере, чтобы изредка беседовать с ней. Перед тем, как оставить Инадзуму, он отпустил её на волю.       — Если я не ошибаюсь, имя «Куникудзуши» он дал себе сам, и оно означает что-то вроде «разрушитель страны», — медленно прокомментировал аль-Хайтам. Его голос звучал так, словно ему в целом плевать и на легенду, и ещё больше на всех присутствующих, но от его взгляда рассказчику стало не по себе. Куникудзуши вдруг вспомнил, что тот учился на филологическом, и немного успокоился.       Но на этот раз поражённо замолчал даже Кавех. Казалось, он обдумывает реплики последних двух человек; к тому же, атмосфера на кухне стала в несколько раз тяжелее. Но прежде, чем разговор возобновился, к ним присоединился ещё один человек.       — О чём это вы разговариваете? — с любопытством нарушил тишину Итэр, усаживаясь на место рядом с Коллеи и Тигнари. Затем он весело добавил: — Решили чередовать дни, по которым каждый из вас читает лекции? Тогда, должно быть, вы хотите умереть, по вашим мрачным лицам видно. Когда Скара пытается что-то объяснить, он способен довести до самоубийства даже самого стойкого человека.       Куникудзуши раздражённо закатил глаза, но ничего не ответил. Он даже не исправил сокращённое «Скара» на полную версию своего имени, как это делал обычно. Итэр бросил на него нечитаемый взгляд, а затем отвернулся.       Хотя на самом деле все давно уже привыкли к их перепалкам, а потому особой реакции это ни у кого не вызывало. Разве что иногда Тигнари приходилось успокаивать то одну, то вторую, а то и сразу обе стороны.       Однажды Итэр чуть было не отказался идти в кино с друзьями только потому что ему досталось место рядом со «Скарамушем». Но в конце концов Сайно сжалился и милосердно поменялся с ним местами (честное слово, это не имеет ничего общего с тем, что тот номер был ближе к Тигнари). Стоит ли говорить, что Итэр и Куникудзуши всё равно переругались, даже не произнеся ни слова?       И даже несмотря на это, Итэр был единственным, кому «Скарамуш» позволял надоедать себе, а «Скарамуш» был единственным, кому Итэр надоедал.       Вскоре разговоры вернулись в привычное русло, смех снова зазвучал в гостиной. Итэр не сказал о том, что слышал всю историю от начала и до самого конца, вместо этого он с улыбкой слушал Коллеи, которая наконец-то нашла себе собеседника.       На сердце у него было тяжело. С одной стороны, он давно уже простил Кабукимоно. Столько времени прошло, так стоило ли цепляться за прошлое? В конце концов, нужно научиться отпускать и идти вперёд. С другой стороны… Кабукимоно сменил несколько имён, но всё ещё не смог отпустить. Он помнил события тех лет так отчётливо, словно думал о них каждый день перед сном.       И всё-таки Итэр не мог решиться поговорить с ним. Они оба узнали друг друга в ту самую секунду, когда встретились их взгляды, и они оба предпочли притвориться, что видятся впервые.       Но глядя на то, как один человек с потерянным видом всё это время крутил на своём пальце аккуратное колечко, в середине которого красовалась золотая жемчужина, Итэр не смог удержаться. Пальцы их рук впервые переплелись за долгое время снова, и на мгновение Куникудзуши показалось, будто бы кроме них двоих на свете ни души, а вокруг лишь бесконечное море и песок.