Странник всегда смотрит.

Путешественница и Странник, яркое солнце и холодная луна. Они никогда не должны были поладить, даже мысль об этом всегда звучала смешно. И тем не менее… с тех пор, как он присоединился к её путешествию по Сумеру, ледяная стена меж ними начала таять всё больше и больше. Странник всегда смотрит. Наблюдает внимательно, ловит взглядом каждое её движение. Это становится его маленькой вредной привычкой, секретом, который следует унести с собой в могилу. Впрочем, он предпочёл бы, чтобы у него никогда не было могилы, даже если его жизненный путь подойдёт к концу. Иногда он с тревогой думает — а что, если Путешественница умрёт? Но стоит ему лишь поймать себя на подобной мысли, и резкой волной накатывает раздражение. Какое ему вообще дело? Пусть умирает, наверняка ей будут приносить цветы каждый день. Она же героиня, спасение и надежда для жителей Тейвата, хах. Но вообще-то, он бы и сам приносил ей цветы, только признать это означает признаться в собственной слабости; ведь только никчёмные зависящие от других люди привязываются к другим. Когда Путешественница смеётся, он сжимает зубы, «транзакционные отношения, не больше» — мантра, которая въелась в каждую частичку его существа, и даже этого не достаточно. Не достаточно, потому что хочется большего. Может быть, Малая Властительница Кусанали была права — не существует такого понятия, как «быть в расчёте». Как бы ему ни хотелось быть бесчувственным камнем, как бы он ни отрицал, как бы ни прятал свои эмоции, они от этого никуда не деваются, грызут только сильнее. Когда-то он думал, что смог откинуть эти человеческие слабости в сторону, но хотя некоторая апатичность никуда не исчезла, Странник понял, что невозможно отказаться от части себя и сделать вид, что её никогда не существовало. Когда Путешественница улыбается ему, он чувствует слишком много. Становится так жарко, словно он спустился в самый ад и заживо варится в одном из котлов; но что он может поделать, кроме как нацепить на себя маску показной беззаботности? Когда они впервые ложатся в одну постель, он не может сомкнуть глаз ни на секунду. Ночь кажется бесконечно длинной, а тишина слишком давит, заставляет мучиться от мыслей. Ему не нужен сон, но это не значит, что при желании он не может поспать, да только вот… как бы он ни пытался, он не может перестать смотреть на неё. Как будто во всём мире существует только она. Хочется прикоснуться, прижать к себе и не отпускать никогда. Но он не позволяет себе. Если бы у него было сердце, наверняка бы забилось быстрее. Если бы у него были лёгкие, наверняка у него бы дыхание спёрло. Если бы он мог, залился бы ярким-ярким румянцем. Если бы… но у него этого нет, и всё, что ему остаётся, это смотреть и думать. Путешественница выглядит такой расслабленной в полумраке. Когда её лицо освещает только лунный свет, не видно, насколько она устала от бесплодных поисков и бесконечных просьб и поручений. Её грудь приподнимается, когда она вздыхает, и опускается, когда она выдыхает. Люди такие хрупкие; они не могут прожить без еды и даже без воздуха. Человеческие кости легко сломать, но сложно починить. Если бы он хотел, он мог бы задушить Путешественницу прямо сейчас, и она ничего не успела бы сделать. Она правда настолько доверяет ему? После всего, что было? Это так глупо. Как можно доверять кому-то, кто тебя чуть не убил? Если бы у него было сердце, оно бы сжалось от боли. Но в его грудной клетке пусто; так почему же тогда больно? Что болит? Он бы мог сказать «душа». Но у него и души нет. Он всего лишь кукла, ненужная марионетка. Откуда у него может взяться душа? Это просто смешно. Он пустышка, пустой сосуд — чем наполнить, тем он и будет. Разве не так? Но почему-то ему хочется плакать, когда Путешественница прижимается к нему во сне. Его условный рефлекс — оттолкнуть как можно дальше. Но он этого не делает. Он вообще ничего не делает. Просто смотрит, наблюдает, как будто если отведёт взгляд, он умрёт. Разглядывает каждую мелкую деталь, жадно ищет хоть какие-то изменения. Почему кожа Путешественницы такая гладкая? Для него обычное дело, чтобы не оставалось шрамов, но Путешественница? Разве она не человек? У людей всегда остаются шрамы. Почему она не загорает? Разве коже людей не свойственно темнеть от солнечных лучей? Но её кожа такая же бледная и гладкая, какой была и во время их самой первой встречи. Её брови хмурятся, губы поджаты. На её лбу выступила испарина, и она жмётся к нему ещё сильнее. Должно быть, ей снится кошмар. Путешественнице часто снятся кошмары, он успел к этому привыкнуть. Но Странник не собирается её успокаивать. Он не собирается делать для неё что-то хорошее. Зачем? Она всё равно не останется. Её путешествие ведёт далеко-далеко, вьётся затейливой дорожкой туда, где ему не место. Все они ушли, уйдёт и она. Нет никаких исключений, его судьба — вечное одиночество да разбитое сердце. Фигурально, конечно, — сердца-то у него всё ещё нет. Поэтому с самого начала не стоило привязываться. Почему он не может быть простой бессердечной куклой? Почему он должен страдать с момента своего рождения? Он хочет ненавидеть свою создательницу, хочет испачкать её образ всем накопившимся в его сознании негативом, но один взгляд на Путешественницу — и он больше не может об этом думать. Её волосы такие мягкие, когда касаются его плеча. Светлые и лёгкие, заменяют этой ночью солнце. Её дыхание горячее. Беспокойное. Она сжимает ткань его одежды, пытается притянуть поближе — должно быть, приняла за одеяло. Странник издаёт лёгкий смешок, когда она сдаётся и сворачивается в клубочек, грея себя своими руками, макушкой утыкается в его грудь. Во рту горький привкус. Хочется приласкать, погладить по волосам и нашептать на ухо миллионы нежных слов. Почти смешно — с его уст срывалось множество сладких речей, но ни одна буква не была искренней. Теперь, когда он отбросил манипуляции прочь, откуда берутся эти глупые слова? Откуда берётся сладость в море горечи? Он злится, так сильно злится. Странник не может принять, отказывается, вырывает с корнем прочь цветы хризантемы, незабудки, колокольчики, розы, даже одуванчики. Раз за разом пытается засадить свою душу оранжевыми лилиями, лобелией, салатом, азалией, жёлтыми гвоздиками, фенхелем… но вместо них прорастают фиалки и тюльпаны, подсолнухи и розмарин, астры и кориандр. Чем больше он их топчет, тем больше появляется других цветов. Он задыхается от переизбытка, не хочет сдаваться даже понимая, что только усугубляет проблему. Сад его чувств разрастается буйно, цветы смешиваются друг с другом; Путешественница получает букеты несочетаемого. Почему она принимает их все? Он не может её понять, а может быть просто боится обмануться, довериться, обжечься снова. Странник пересиливает себя, отворачивается и впивается своим взглядом в стену. Но это бесполезно: перед глазами её облик, куда бы он ни посмотрел. Сцены из прошлого напоминают о себе снова и снова, и снова, и снова, и снова… до тех пор, пока от них не начнёт тошнить. Пока не начнёт тошнить от своего прошлого воплощения, а если быть совсем честным — от самого себя. Может быть он сходит с ума? Когда комнату заливает солнечный свет, Путешественница открывает свои глаза. Она заботливо укрыта одеялом, а Паймон спит у неё под боком, греется. Люмин не спешит её будить — им некуда спешить сегодня утром. Лёгкий ветер игриво колышет занавески на окнах, и Путешественница садится на кровати, потягивается, зевая. Странника в комнате нет, но на губах Люмин против воли появляется мягкая улыбка — он оставил на стуле свою шляпу, а значит, обязательно вернётся. И она будет его терпеливо ждать.