Твои слёзы

Ты так стремился изменить мир. Ты смог — можешь гордиться собой. Не привыкать ведь — всегда, сколько ты себя помнишь, искренняя похвала шла лишь от твоего же горящего собственными идеями сердца. Так что изменилось? О чём твои слёзы, что ты всё пытаешься смахнуть? О них? О ком? О красивых розовых деревьях, так нещадно рубившихся с твоего согласия? О семье, что и не подумала забрать тебя с собой? О жителях леса, вынужденных уйти с ничем из-за твоих наконец ставших явью грёз? О Лораксе, о его до боли печальном взгляде, от которого что-то внутри замкнуло, кажется, навсегда? О тебе? Ох, о тебе. Да, много же ты натворил. И никто не поплачет о тебе – один лишь ты. Всё, что ты сейчас можешь. Ты понимаешь, что не способен ни на что другое, как бы не хотел, и в груди всё так же болезненно щемит, что-то ломается, с каждым днём только больше, хотя казалось бы – куда уж. Это всё – отвратительно. Всё, что ты сделал. Заслуживаешь ли ты даже собственных слёз? Энтузиазм твой всегда был безграничен, на зависть и назло всему миру, в который пробиться было не так уж легко, как ты полагал. Никто не принял тебя с распростёртыми объятьями. Удивительно. Удивительно и обидно, и всё же за свою пока недолгую жизнь ты сделал действительно многое – так куда делась твоя гордость сейчас? Всё дело в очках, что ты наконец снял? Теперь ты видишь всё. Теперь ты не можешь спрятаться от последствий своих мечт. Каждая из них исполнена, и результат прямо перед тобой. Ты доволен? Помнишь, как настаивал на покупке этих дурацких очков? Мама, в кооперации со стилистами, создавшая твой знаменитый на весь мир образ, говорила, что они слишком дешёвые для тебя – во всех смыслах. Ты ведь купил их за доллар. Они тебе так нравились. Так нравились, что ты появлялся в них при жаждущей тебя публике всё то время, что длился твой триумф. Не розовыми очками они были все эти года? Ты ведь и сам это чувствовал – ты не смотрел на медленно умирающую от твоих рук долину без них. Пытался не смотреть, но она так ясно отражалась в пластиковых стёклах. Ты предпочитал думать, что происходящее неизбежно, и всё равно надеялся на то, что тебя остановят. Лишь надеялся. Остановят не суды, на которых ты успел побывать. О, вовсе нет – страшно ведь было только впервые. Это сейчас ты можешь закатывать глаза, вспоминая истерики того периода, а тогда тебя действительно наизнанку выворачивало от тягучего страха. Ты помнишь. Ты хотел бы вернуться – хотел бы, чтобы это была большая из твоих проблем. Сейчас – хотел бы. Плечи твои дрожат. Ты хватаешься за них. Больше не за что. Ты не собирался останавливаться. Не сам. Фабрика росла – росла слишком быстро, росла так, что в день, когда пало последнее дерево, едва ли имела что-то общее с теми чертежами, коими ты занимался, пока родственники твои занимались деревьями. Ты пытался расслабиться. Ты же правда был уверен в том, что то единственное срубленное лично тобой дерево будет первым и последним, и всё же не смог отказать. Слыша её вовлечённый и нежный голос, не смог. Пытался не жалеть – видел, прекрасно видел и чувствовал, что дела идут в гору, и прекращать разрастаться в любой, в абсолютно любой момент после твоего злополучного, такого неуверенного согласия, было поздно, как бы Лоракс не пытался вправить тебе мозги. А он пытался, и даже он сдался. Было слишком просто уповать на то, что такой ответственный шаг кто-то сделает за тебя. Тебя ведь было даже не подтолкнуть к нему – настолько ты был погружен в попытки убедить самого себя в том, что иначе и быть не может, что происходящее – самый, что ни на есть, естественный ход вещей. От того желания тебе сейчас не по себе – наконец понял, насколько инфантильным оно было. Кто же прекратит всё это, если не ты? Но понимание этой простой истины пришло лишь сейчас. Тогда ту мысль, появляющуюся не так уж часто, но заседающую с каждым разом всё глубже, ты считал за голос разума. Ты надеялся, что тебя остановят. Так надеялся, так злился, что этого не происходило – как стыдно за то, как пятился от твоих криков Лоракс. Ты был зол на него. Он не смог. Была ли вообще магия, о которой он говорил? Ты уже не верил. Сейчас тебе кажется, что всё это – проклятие, упоминаемое Лораксом. Хоть ты и испугался сначала, но забыл быстро, как и о своём обещании. А нарушал ли ты его? Ты предпочитал думать, что нет – ты действительно не срубил ни одного больше дерева. Ты – нет. Родня, рабочие, очередное твоё гениальное изобретение – машина, специально созданная для рубки этих несчастных деревьев, придуманная в пьяном пылу, но выполнившая в итоге столько работы. Это всё – они. Это всё – ты. Ни одного дерева, так? Об этом ты так мечтал? Выраженная ярче, чем когда-либо, любовь со стороны мамы, восхищение тобой и твоей всемнужкой всем миром, возможность ни в чём себе не отказывать – это оно? Конечно, оно. Ты же жил этим. Тающий на языке зефир, сигарный дым, мамины духи, застилающий небо смог, становящийся всё более крепким кофе, привкус тошноты из-за подступающей периодически тревоги, твои улыбки – иногда модельные, иногда искренние, – вспышки фотоаппаратов, восхищающиеся и осуждающие голоса, слишком громкие и многочисленные. Это всё – оно. Тебя снова не слышат. Слышать некому – одни пеньки вокруг, окружённые символичными камнями, выложенными Лораксом и молча присоединяющимися к нему раз за разом зверушками. Даже Мэлвин ушёл – тот, в ком ты не сомневался никогда. Ты знал, что будешь продолжать – ты ведь содержал родню. А что с ними сейчас? Хотелось бы знать. Мама, тётя, дядя – они ещё могут найти работу. Вряд ли это будет для них проблемой – они же всю свою жизнь трудились секретарями, бухгалтерами, всеми возможными обывательскими, по твоему же мнению, профессиями – какие проблемы у них могут быть сейчас? Меньшая зарплата, разве что. А братья? Все знают, что они и не умеют ничего толком, всего понемногу. Ты не сомневаешься в том, что они выкрутятся – каждый из вас всегда умел это, – но в тебе всего лишь говорит желание задуматься о чём-то, кроме собственных сожалений. Получить бы хоть одну весточку от них. Да не обязательно от них – от кого угодно. В твоей жизни было много людей, а помнишь ты лишь несколько, не считая семьи. И всё же, как там мама? Как там твой нахальный адвокат? Как там Норма? Кто угодно, лишь бы не ты. Ты не хочешь думать о себе так долго. Ты не хочешь быть в одиночестве так долго. Ты вообще этого не хочешь. Никаких вестей ты не получишь. Уже не получишь. Ничего ты больше не узнаешь. После всех громких интервью, расформирования фабрики, ухода с поста мэра – мир исчез. Ты остался один, один в своей башне, такой простой, такой простой для такого большого человека. Не волнует тебя это вовсе – о чём тебе теперь вообще волноваться? Ничего больше нет. Ни деревьев, ни бизнеса, ни тебя. О, никакого тебя больше нет. Ты, кажется, потерялся. Как ты только смог? Здесь же пусто. Здесь слышно только то, как хрипит твоё горло. Шёлк перчаток, всегда так тебе нравившийся, теперь не вызывает ничего. Ты хотел бы почувствовать хоть раздражение – в дни, красовавшиеся на первых полосах жёлтых и не очень изданий, микрофон так и норовил выскользнуть из трясущихся рук, облачённых в эти слишком уж гладкие перчатки, опозорив ещё больше. Ничего ты уже не хочешь. Ты же исчез. Это всё, что ты теперь ощущаешь. Ты всхлипываешь. Так тихо.